Молодость и и возраст

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Молодость и и возраст

Я постарался показать, что при формировании черт лица совместно действуют разные силы: наследственность, переживания, работа и профессия, темперамент и характер. Задачей будущего должна стать констатация воздействия на формирование личности человека этих различных сил по отдельности, т. е. отграничение их друг от друга. Сегодня материал, которым мы располагаем, невелик; но во времена фототехники, когда каждого ребенка будут часто фотографировать, начиная с младенчества, и когда во многих семьях жизнь отдельных членов этих семей будет запечатлена в фотографиях как в своеобразном дневнике, можно будет в течение 20–30 лет собрать материал, который сможет отразить становление человеческого лица, чем это сегодня возможно для меня.

Весьма многообещающее начало в семейных исследованиях положено В. Шайдтом, Венингером и их учениками Гейером и Харрассером. Если семейные исследования и дальше будут строиться по этому образцу, то, вероятно, в конце концов удастся ясно отделить влияние наследственности от воздействия окружения и жизненной судьбы.

В настоящее время для большинства людей это невозможно, и я поэтому вынужден ограничиться лишь небольшой выборкой. Вначале я хотел бы привести очень простой пример лица красивой женщины, на котором можно констатировать возрастные изменения. Это две картины Бронцино, изображающие Элеонору Толедскую, в юности и в более позднем возрасте (рис. 290 и 291).

Первая картина, где Элеонора изображена в возрасте 32-х лет, демонстрирует очаровательное по форме лицо с достаточно хорошо сохранившимся персиковотарзальным веком. Глазница открыта не так широко, как у Флоры или Ульрики фон Леветцо или у Шарлотты Хаген, но немного шире, чем у Моны Лизы. Мона Лиза несколько прикрывает глаза, Элеонора же недостаточно напрягает мышцу, поднимающую верхнее веко. Это отчетливо видно, если сравнить края нижнего века на обоих лицах. У Моны Лизы линия края нижнего века приближается к прямой, у Элеоноры же образует очаровательную дугу. Рот похож на «рот Флоры», но нижняя губа несколько толще и незначительно отвисает. Это пробуждает подозрение, что Элеонора уже в молодые годы была склонна выпячивать нижнюю губу. Кроме этого, воздействия интенсивных сокращений мышц рта незаметно. Рот говорит о том, что дама не слишком темпераментна, и незначительный подъем верхнего века это, кажется, подтверждает.

Еще более это впечатление усиливается при взгляде на ее более позднее изображение (рис. 291). Здесь нижняя губа отвисает сильнее, вследствие чего начинает формироваться складка между нижней губой и подбородком. Уголки рта смотрят прямо наружу, в то время как на первой картине они направлены несколько вверх и намечают как бы тихую улыбку. Губы на второй картине сомкнуты более плотно, чем на первой. Все это говорит о том, что фрау Элеонора приобрела привычку выпячивать нижнюю губу. Но в остальном ей вряд ли свойственны энергичные движения рта, хотя абрис губ — как это обычно и бывает с возрастом — четче и резче, чем на ее изображении в молодости. О том, что она стала старше, говорит и уменьшившийся жировой слой. Выше и ниже скуловой кости жир исчез, вследствие чего под глазами скуловая кость отчетливо выступает, в то время как на первом изображении лицо очерчено равномерной, нежно изогнутой дугой. Начинает развиваться второй подбородок. Это не слишком любезная причуда природы, с возрастом убирать жир с тех мест, где он необходим для впечатления молодости, и, напротив, помещать его на подбородке, где большинство дам предпочли бы обойтись без него. Красота ее глаз также понесла тяжелые убытки. Персиково-тарзальное веко превратилось в булавовиднотарзальное, поскольку жир на медиальных половинах глазниц почти полностью исчез. У Элеоноры это выраженное возрастное явление. Мышца, поднимающая верхнее веко, утратила свое напряжение и силу, вследствие чего верхнее веко заметно опустилось. Она могла бы шире раскрыть глазницу, подтягивая брови выше, но для этого она недостаточно темпераментна.

Ее рот и глаза говорят о некотором равнодушии и флегматизме. И, если еще знать, что она была замужем за Козимо I деи Медичи, что при дворе она поддерживала строгий испанский церемониал, и, если еще посмотреть на изображение ее придворной дамы Лукреции Панкиатичи (рис. 274), то можно смело предположить, что жизнь при дворе Козимо была не слишком веселой.

Но тут мы сталкиваемся с границами физиогномического исследования. Темперамент или его отсутствие по большей части отчетливо отражается на лице, в то время как духовная сущность нередко остается неясной. Для того чтобы получить полную картину личности, нам необходимо дополнительно привлечь к исследованию исторические сведения.

Я благодарю за сообщения об Элеоноре Толедской профессора Брунса в Риме и его сотрудника д-ра Брутцера. Результаты их исследования я передаю дословно. (Источники: F. Young, The Medici, London 1909, Bd. 2, S. 286; Cecily Booth, Cosimo I.,Duce of Florence, S. 188.)

«Элеонора Толедская (1521–1561 гг.) была единственным ребенком маркиза фон Виллефранка, дона Педро ди Толедо, вице-короля Неаполя. С1539 замужем за Козимо Медичи. Имела от него восьмерых детей. Портрет Бронцино в галерее Уффици датирован примерно 1553 годом; на нем она изображена со своим сыном Фердинандом. Она научилась справляться с мрачной сущностью своего мужа и смягчать бурные порывы его гнева. Она была прочно связана с ним и за все 23 года своего брака никогда не теряла своего влияния на него. Она одна всегда пользовалась его благосклонностью и была его постоянным тонким советчиком.

У нее были причуды и иногда она бывала надменной; она не была удобной госпожой для своих слуг, обладала страстью к игре, особенно, когда у нее не было возможности выходить. Однако придворным было известно, что она заступается перед герцогом за своих людей, когда его посещали приступы гнева. Согласно ее желанию двор жил по строгому испанскому церемониалу. Ее гармоничный брак с Козимо можно рассматривать как похвальное исключение.

Рис. 290. В возрасте 32-х лет (галерея Уффици, Флоренция).

Рис. 291. В пожилом возрасте (Берлинский музей).

Рис. 292. Принцесса 28 лет.

Рис. 293. В возрасте 38 лет.

Рис. 294. В молодости.

Рис. 295. В преклонном возрасте.

Рис. 290–295. Юность и возраст.

Вскоре после того, как она в последние годы стала страдать от легочных кровотечений, она вдруг внезапно умерла от малярии».

Сравнение исторических сведений с физиогномическим рассмотрением показывает, что духовная сторона личности не отразилась в лице Элеоноры. С другой стороны, этот отдельный случай показывает, насколько необходимо сотрудничество физиогномики с историческим исследованием. О флегматичности и бесстрастности Элеоноры история не говорит ничего. И, тем не менее, может быть, именно в этом ключ к объяснению ее счастливого брака с Козимо. Если бы фрау Элеонора была такой же темпераментной и вспыльчивой в своем гневе, как ее супруг, то, весьма вероятно, их брак развалился бы с самого начала; но все приступы гнева ее супруга разбивались о ее флегматичность. У фрау Элеоноры возрастные изменения вполне понятны и легко поддаются истолкованию.

Нередко, однако, лицо человека в пожилом возрасте представляет собой загадку, которую почти невозможно решить без точного знания истории жизни. В качестве примера приведу две картины «Кровавой Мэри», дочери Генриха VIII (рис. 292 и 293). Она — ребенок от его первого брака с Катариной Арагонской. Король обращался с ней очень плохо, как и с ее матерью, подвергая ее различного рода унижениям. Такое воздействие окружения отражается на ее изображении в молодости. Ротовая щель значительно вытянута в длину буккинатором, мышцей отказа и разочарования, и представляет собой прямую линию. Губы ожесточенно сжаты и указывают на длительную оборонительную позицию; особенно картина Антониса Мора (рис. 293, Прадо, Мадрид). Она была написана в 1553-м, самое позднее — в 1554-ом году, через десять лет после первой картины. От той жесткой и трудной жизни, которую она сама себе и создала, королева быстро состарилась. Костный остов головы покрылся тонким слоем жира, что отчетливо видно по состоянию скуловой кости и нижней челюсти. Глаза выглядят более живо, чем на первой картине. Они широко открыты и показывают, что королева была очень внимательна относительно всего, что происходило вокруг нее. Взгляд настороженный и направлен на ближайшее окружение. Для женщины ее взгляд необычайно твердый. В нем есть что-то жёсткое. В верхнем веке можно заметить исчезновение жирового слоя. Первоначальное веко, напоминающее по форме кусочек персика, превратилось в булавовидное. Глаза в целом показывают нам умную, внимательную, деятельную женщину, которая, несмотря на всю свою духовную значимость, производит скорее отталкивающее впечатление.

Это впечатление усиливает форма рта. Хотя на нем больше нет той ожесточенности, которая свойственна ее молодому изображению. Ротовая щель представляет собой незначительно вогнутую по отношению к носу дугу, которая могла бы возникнуть при тихом смехе. Нижняя губа стала несколько толще. Это следует понять. После того, как королева пришла к власти, она больше не нуждалась в том, чтобы терпеть унижения, как было в ее юности и молодости. Поэтому, возможно, у нее возникла привычка в случаях, когда у нее бывали основания для дурного настроения, выпячивать нижнюю губу. Также и ставшие более отчетливыми морщины у уголков рта говорят о том, что теперь королева могла открыто выражать свои дурные настроения. Однако одновременно она старается придать своему лицу дружелюбный оттенок — или, правильнее, вероятно научилась симулировать дружеское расположение. На картине, написанной Антонисом Моором, придворным художником Филиппа II Испанского, это искомое дружеское выражение, вероятно, еще сильнее, чем оно было в действительности в ее повседневной жизни. Поскольку оно адресовано королю, с целью пробудить в нем симпатию и заинтересовать его, чтобы он, возможно, предложил ей, рано отцветшей английской королеве, свою руку и испанский трон. При всех обстоятельствах ее улыбка какая-то ненастоящая. Это типичный «ложный смех» в смысле Дюшена. С этими жёсткими глазами искренняя улыбка никак не вяжется.

Наиболее выраженные возрастные изменения на лице у мужчины я обнаружил на портретах Шопенгауэра (рис. 294 и 295). Портрет, написанный в период его юности, изображает необычайно прекрасного молодого человека с полными пухлыми губами, которые испытующе и придирчиво-сибаритски выдвинуты вперед. Я уже указывал на то, что полные губы часто без дальнейших оговорок интерпретируют как признак чувственности, и предупреждал против ошибочности подобного подхода. Однако при взгляде на молодого Шопенгауэра у меня действительно всегда создавалось впечатление, что в его полных губах выражается его чувственность. Умные относительно глубоко посаженные глаза с четко очерченным тарзальным веком потерянно смотрят вдаль.

И вот более позднее изображение! Глаза погрузились глубоко в глазницы, они не смотрят больше меланхолично и мечтательно, но неподкупно критическим взглядом устремлены на окружение. Брови по сравнению с изображением его в юности значительно сдвинуты и в целом смещены вниз. От этого возникают «бровные морщины». Еще больше фиксирует возрастные изменения форма рта. Он очень сильно вытянут в длину буккинатором и показывает, что старик вынужден от многого отказаться; верхняя губа ожесточенно втянута внутрь, углы рта указывают вниз. Рот старика представляет собой полную противоположность рту юноши. Мечтательный и наслаждающийся жизнью юноша превратился в фанатичного и ожесточенного пессимиста. Эти столь сильные изменения можно понять лишь в том случае, если познакомиться с историей его жизни.

Когда Шопенгауэру было 17 лет, его отец покончил с собой. Хотя из-за жесткости отца, он не смог с ним сблизиться при его жизни, он стал почитать его после его смерти. Мать же, которую он до этого любил, лишилась его привязанности. При этом существенную роль сыграла та не вполне безупречная жизнь, которую она вела в Веймаре. Отец Шопенгауэра заставил его овладеть профессией торговца. После его смерти он сначала, движимый определенным пиететом к отцу, продолжал обучение, хотя с юности его тянуло к совсем другому. Роковым для его развития было, далее, то, что его родители вместе с сыном годами разъезжали по Европе, поэтому регулярные школьные занятия, которые посредством общения со сверстниками могли бы, вероятно, придать большую твердость и определенность его характеру, были для него невозможны. И, наконец, Шопенгауэр был наследственно отягощен. Липман указывает, что у него наблюдалась наследственно обусловленная несгибаемая сила воли, но в то же время и болезненная горячность, которая у многих членов семьи проявлялась вплоть до сумасшествия. Эта проблемная наследственность уже в юности выражалась у Шопенгауэра в необычайной восприимчивости, которая могла приводить к тяжелейшим приступам страха. Становится ясно, почему на юношеской картине его глаза, полные меланхолии, так мечтательно смотрят вдаль. Наслаждающийся чувственный рот можно понять, если знать, что в юности Шопенгауэр в тяжелейшей степени был одержим демоном чувственности. Эйхлер рассказывает о нем, что он «был сердит на женщин и не чурался посещения борделей». Его позднейшая неприязнь к женщинам, согласно Эйхлеру, основывалась на присущем ему страхе из-за своей сильной чувственности попасть в полную зависимость от женского пола. Особенно роковым для его развития оказалось то, что он никогда не сближался с умной и духовно равноценной ему женщиной, которая оказалась бы в состоянии привить ему более высокие понятия о женском поле.

После годов «бури и натиска» в жизни Шопенгауэра наступило время тяжелой работы. Появляется его главный труд «Мир как воля и представление». Но ожидаемый и гарантированный, казалось бы, успех не приходит. Большая часть экземпляров первого издания была переработана в макулатуру. Ему не удалось также стать академическим преподавателем. При замещении гегелевской кафедры его обошли. И, наконец, вследствие этой, как сегодня полагают, несправедливой участи он тяжело заболел и ожесточился. Некую фрау Маргет, которую он обнаружил однажды в передней своей квартиры, и которая не подчинилась его требованию покинуть его жилище, он выставил наружу, применив силу. Она подала на него жалобу в нанесении телесных повреждений и добилась того, что он был осужден. Сотни талеров были растрачены на судебные процессы, а в результате он должен был в течение 20 лет, вплоть до ее смерти, выплачивать фрау Маргет ежегодно по 60 талеров.

Он начал презирать род человеческий и стал проповедником бесстрастия. Он отвернулся от общества и в течение 30 лет жил исключительно уединенно. В эти годы одиночества и ожесточения и сформировалось это старческое лицо — чувственный юноша превратился в аскетичного старика. Наследственность не играла никакой роли в этом превращении. Оно зависело от жизни, которую он вел и тех опытов, которые он проделал. Именно поэтому его лицо имеет для наших исследований такое большое значение.

Изображение человека в юности и в пожилом возрасте весьма существенно различаются, что, впрочем, давно известно. Но для наших целей было бы желательно исследовать на основании соответствующих изображений все развитие человека, всю его историю. К сожалению, только относительно одного известного человека мы обладаем надлежащим количеством надежных изображений. И поистине счастье, что этим единственным человеком является Гёте. В Национальном музее Гёте в Веймаре собраны воедино все картины, изображающие Гёте, а исследователи изучили его жизнь настолько основательно, что изображения и слова счастливым образом дополняют друг друга.

У нас есть портрет Гёте, на котором он изображен в возрасте 16 лет (рис. 296). Мы видим хорошо сформированное лицо юноши с бросающимся в глаза красивым ртом и живыми глазами с мягкими веками, по форме напоминающими кусочки персика. В целом картинно-красивая голова пажа, превосходно отражающая время рококо, но мало что говорящая о великом поэте и мыслителе. Через 20 лет Тишбайн написал портрет Гёте в Италии (1786 г., рис. 297). Поверхностно расположенные на юношеском изображении глаза очевидным образом погрузились в глазницы. Пространство между бровью и верхним краем века сообразно более глубокому расположению глазного яблока уменьшилось. Намечены бровные морщины. Верхнее веко поднято значительно выше, чем на юношеском изображении. По одним только глазам ясно, что они принадлежат человеку одухотворенному, наблюдательному и много размышляющему. Рот обнаруживает ту же красоту формы, что и на юношеском изображении. Но ротовая щель удлинилась, углы рта более удалены друг от друга, поскольку мышцы у уголков рта, прежде всего мышца самообладания и отказа и разочарования (buccinator) вытянула уголки рта наружу. Активен также и triangularis. Это видно по наметившейся морщине у уголков рта. И, наконец, вплотную к крыльям носа обнаруживается складка, которая сформировалась в результате деятельности мышцы недовольства (мышцы носа и верхней губы). То есть годы работы, досад и забот в Веймаре, которые вынудили Гёте уехать в Италию, не прошли бесследно. Несмотря на это лицо на картине Тишбайна отличается почти что аполлоновской красотой.

Рис. 296. Гёте в юности, 16лет (Музей Гёте, Франкфурт на Майне).

В 1789 году Гёте с тяжелым сердцем вернулся в Веймар. Позже он однажды сказал канцлеру фон Мюллеру: «С тех пор, как я пересек Понт и вернулся домой, у меня не было еще ни одного счастливого дня». Позже Гёте нашел новое счастье с Кристианой, но веймарское общество осуждало эти отношения. Учение Гёте о цветах, на которое он затратил столько сил и времени, не нашло признания у ученых. Театр, которым он стал руководить после возвращения, приносил одну лишь досаду. Гёте познает, что злые языки могут серьезно отравить жизнь. Это нашло отражение в изображениях Гёте с 1790-го по 1810-й годы. Можно сомневаться в том, рассматривать ли впечатление от отдельной картины как свидетельство душевного состояния человека. Художники, которые запечатлели Гёте в своих картинах, не были равны в своих художественных возможностях. Сегодняшняя фотография с точки зрения правдивости изображения значительно превосходит, вероятно, тогдашние картины. Но, с другой стороны, сегодняшний фотограф запечатлевает короткое мгновение, длящееся доли секунды, тогда как художник наблюдает свой объект часами и старается передать на своей картине впечатление от всей личности. И если на написанных различными художниками и через значительные промежутки времени картинах мы находим одно и то же выражение, то оно не может вызывать сомнения в своей истинности. И это справедливо в отношении многих картин и бюстов Гёте.

После возвращения Гёте из Италии Мартином Готтлибом Кнауером был выполнен глиняный бюст, глаза, рот и морщины, запечатленные на лице Гете, обнаруживали значительное сходство с картинами Тишбайна. Но нижняя губа толще, чем на римских полотнах. Еще более развитую нижнюю губу мы находим на рисунке Липса 1791 года (рис. 298). (Глаза на рисунке Липса пустые, они не переданы правильно, как показывает сравнение с бюстом Кнауера.) Между 1792 и 1795 годами Йоханн Генрих Мейер написал картину акварелью, на которой основные формы лица хорошо согласуются с картинами Тишбайна и рисунком Бари, что особенно ценно с точки зрения нашего исследования. Толстая нижняя губа также подчеркивается на этой картине. Еще отчетливее эта толстая нижняя губа просматривается на рисунке Бари 1800 года (рис. 299) и на написанной в 1806 году картине Ягеманна (рис. 300). Здесь нижняя губа в два раза шире, чем верхняя. Не вызывает сомнений, что Гёте с 1790 года приобрел привычку поднимать и выпячивать нижнюю губу, как это делают дети. Вследствие этого, как показывает рисунок Бари, к ранее описанным морщинам прибавилась складка между нижней губой и подбородком. То есть Гёте после возвращения из Италии должен был часто выражать досаду и раздражение. Иначе quadrat, lab. infer, не мог бы так сильно изменить форму рта. Красота Гёте значительно проиграла от этого. Также и возрастающая склонность к накоплению жира, которая выразилась в формировании двойного подбородка, что видно на картине Ягеманна, не способствовала благородству общего выражения. И глаза обнаруживают увеличение жирового слоя. Вследствие этого они смещаются из глубины глазниц на поверхность.

Первое изменение к лучшему демонстрирует картина Кюгельгена 1810 года (рис. 301). Нижняя губа снова становится несколько уже и общее выражение более дружелюбно, но все-таки нижняя губа несколько отвисает и углы рта направлены вниз. Елаза, которые на картинах Бари и Ягеманна кажутся вялыми и уставшими, у Кюгельгена снова большие и внимательные, чем они схожи с глазами на картинах Тишбайна. Они позволяют предположить пробуждение нового жизненного интереса и новой радости. И это ожидание сбывается. Картина Раабе 1814 года показывает совсем другого Гёте, чем картины 1791–1810 гг. (рис. 302). Сразу видно, что Гёте снова начал улыбаться. Нижняя губа снова стала узкой, она больше не отвисает вниз. Уголки рта снова дружелюбно поднимаются несколько вверх, хотя морщина у уголков рта, сформировавшаяся в течение последних двух десятилетий, осталась неизменной. И, все-таки, в последние годы Гёте должен был пребывать по большей части в радостном настроении. Об этом говорит и расположение носогубной складки. Она не ограничивается больше областью носа, но спускается чуть ниже. Вновь возникшая нижняя часть сформирована мышцами смеха (zygomaticus). Исчезло выпячивание нижней губы. Верхняя и нижняя губа снова развиты одинаково, что возвращает красивую форму рта. Лицо в целом в большей мере производит впечатление юношеской радости, хотя на нижних веках и в большей резкости нижнего края глазниц возрастные явления отчетливо видны, как и появившаяся седина. Но все-таки эти изменения можно считать почти чудесными. Если поставить рядом картины Бари и Раабе, трудно предположить, что на них изображен один и тот же человек.

Но объяснение очень по-человечески простое. Новая любовь, новая жизнь! Сердце шестидесятилетнего Гёте снова бьется бурно. Сначала это была дочь Иенского книготорговца — Вильгельмина Херцлиб, которая пробудила в Гёте чувства в 1807 году; за ней последовала Марианна Мейер из Карлсбада. А если у Гёте возникала потребность в разнообразии, он мог направиться во Франценсбад к темпераментной Сильвии фон Цигезар. Можно назвать и другие имена. Во всяком случае, наверняка можно сказать, что в те 4–5 месяцев, которые он с 1810 по 1812 ежегодно проводил на богемских курортах, он был окружен красивыми, веселыми и женщинами, обладающими большим светским опытом, которые баловали его, как никогда ранее в его жизни. Но наиболее сильным переживанием была для него встреча с Марианной фон Виллемер в 1814 году. Вскоре после этого и была написана картина Раабе, как я узнал из любезного сообщения директора Национального музея Гёте проф. Валя. Ни одно другое изображение Гёте не наполнено такой радостью и счастьем жизни; оно лучше, чем любые слова, говорит нам о том, какое значение имела для 65-летнего Гёте любовь Марианны.

И Гёте остается прекрасным. Он научился побеждать, он борется и обретает зрелую радость. Его лицо становится лицом олимпийца. Смерть Кристианы, досада по поводу образа жизни его сына и смерть Августа не могут более повредить его благородным старческим чертам. Об этом говорят картины Кольба 1822 года (рис. 303), графини Эглофштайн 1825 года и, в особенности, картина Штилера 1828 года (рис. 304). На картине в новой пинакотеке и на наброске красками того же времени Гёте, несомненно, изображен более молодым, чем он был в действительности. Рисунок Зебберса 1826 года показывает морщины и возрастные изменения, которых нет на картине Штилера 1828 года. В положении тела и во взгляде есть некоторая поза, на что справедливо могли бы указать критики. И, все-таки, я думаю, что личность Гёте в целом на картинах Штилера передана совершенно правдиво. Лучистые глаза мы наблюдаем на всех картинах его счастливых времен — как юности, так и позднего возраста.

Граф Бодиссан говорит о глазах Гёте: «Когда он начинал живо, активно жестикулируя, рассказывать о чем-то, его глаза становились такими большими и божественно сияющими, что, если он сердился, сносить вылетающие из них молнии было совершенно невозможно».

Такие глаза и изображены на картинах Штилера. Глазное яблоко упругое, напряженное, глазница широко открыта, что достаточно редко можно встретить у человека на восьмом десятке. Эти большие, широко открытые и ясно смотрящие глаза и придают всему лицу общий юношеский отпечаток. Гёте как исследователь природы часто сосредотачивал взгляд на ближних объектах — костях, растениях, минералах. Но в большей степени его глаза устремлены все-таки вдаль и вверх, иначе мышцы, поднимающие верхнее веко, не сохранились бы у него настолько развитыми до 79 лет. Песнь одного из его героев о его способе смотреть на мир могла бы быть отнесена к самому Гёте.

Рожденный видеть,

кому назначено смотреть,

я смотрю на мир словно с башни,

и это — моя радость.

Я смотрю вдаль

и я смотрю перед собой,

я вижу луну и звезды,

лес и оленей.

И во всем я вижу вечную красоту.

И сам я — в этом ряду.

Твои счастливые глаза,

которыми ты смотришь на меня,

Пусть будет, как тебе хочется

хотя, по моему, и так хорошо.

Форма рта хорошо дополняет выражение глаз — выражение владеющего собой человека. В течение его жизни был активен buccinator (щечная мышца) — поскольку жизнь при Веймарском дворе давала много поводов для отказа и разочарования — и рот более вытянут, чем на его юношеском изображении. Но уголки рта для 79-летнего человека направлены вниз очень незначительно. Гёте не выказывал презрения. Его рот не искажался существенно при взрывах его темперамента, иначе форма не сохранилась бы в 79 лет так хорошо. Его рот выражает рассудительность и вдумчивость, которые определяли образ жизни старого уже человека.

Возрастные изменения, отразившиеся на лице Гёте, характерным образом свидетельствуют об изменчивости черт лица под влиянием жизни и переживаний, страстей и настроений. Причем в тех изменениях его лица, которые можно констатировать с 1790-го по 1810-й годы, наследственность не играет никакой роли. Именно поэтому наблюдения за этими переменами имеют такое большое значение для нашего исследования. Особый интерес вызывает тот факт, что раздраженно выдвинутая вперед нижняя губа, которая возникла у него в возрасте 40 лет и которую затем можно было наблюдать в течение еще 20 лет, исчезла благодаря появлению в его жизни нового счастья.

От природы (т. е. наследственно) Гёте получил необычайно красивые черты лица. На картине его итальянского периода мы находим прекрасное лицо Аполлона (рис. 297), несмотря на то, что досадные времена в Веймаре оставили на нем черты недовольства. После возвращения из Италии его лицо меняется. Тихое счастье с Кристианой пробуждает недовольство фрау фон Штайн и всего прочего придворного общества. Раздраженный Гёте начинает выдвигать вперед нижнюю губу, которая несколько отвисает. Это выражение раздраженного состояния становится с каждым годом сильнее и достигает высшей точки в 1806. Нижняя губа по меньшей мере в два раза толще, чем верхняя (рис. 300). Однако затем прекрасные женщины снова начинают радовать Гёте. Первое указание на эту перемену в его жизни мы находим на картине 1810 года (рис. 301), а в 1814 году эта некрасивая черта исчезает с его лица (рис. 302). За это мы должны благодарить Марианну фон Виллемер. И появляется лицо зрелого Гёте, олимпийца (рис. 303–304).

Рис. 297. 1786 г., картина Тишбайна (городской музей искусства, Франкфурт).

Рис. 298.1791 г, после возвращения из Италии, рисунок мелом Липса.

Рис. 299. 1800 г., картина Бари.

Рис. 300. 1806 г., картина Ягеманна.

То, что подобные изменения лица возможны и для обычного человека, должен показать последний пример. Одновременно представленные фотографии являются своеобразным дополнением к картинам Гёте, потому что они показывают линию развития формы лица как в детстве, так и в юности. Это изображения одного молодого врача, которыми я располагаю и историю развития которого я хорошо знаю.

Рис. 301.1810 г, картина Кюгельгена (музей Гёте, Франкфурт на Майне).

Рис. 302. 1814 г, картина Раабе (Вальраф-Рихартц-музей, Кёльн).

Рис. 303. 1822–1826 гг. Картина Кольбе (Национальный музей Гёте, Веймар).

Рис. 304.1828 г., картина К. Штилера (Государственное собрание, Мюнхен).

Рис. 297–304. Изменения в облике Гёте.

Первая фотография была сделана, когда ему было 3 или 4 года (рис. 305). Ребенок был тогда слабым, часто болел и мы не находим на его лице дружеского расположения к миру. С этим согласуются выдвинутая вперед нижняя губа со складкой между нижней губой и подбородком, плотно сомкнутые губы и направленные вниз уголки рта. Triangularis, quadrat, lab. inf. и mentalis уже часто вступали в действие. В глазах мы видим усталость. Верхнее веко, особенно на правой (от наблюдателя) стороне значительно опущено, поэтому видна большая часть тарзального края.

Рис. 305.3-4-х-летний ребенок.

Рис. 306. 14-летний мальчик.

Рис. 307. 18 лет.

Рис. 308. На 30-м году жизни.

Рис. 305–308. Врач.

Мышца, поднимающая верхнее веко напряжена не очень значительно. Т. е. интерес ребенка к своему окружению не может быть очень большим. Внутренние окончания бровей уже стянуты вниз. Чтобы бровные мышцы у З-х-4-х-летнего ребенка были активны в столь сильной мере, не совсем обычно. Речь идет именно не о каких-то случайных сокращениях, одно из которых и запечатлел фотоаппарат, но об устойчивом длительном состоянии. Это можно видеть по состоянию верхнего века. Изначально верхнее веко, как можно предположить с большой вероятностью, представляло собой очаровательное веко, по форме напоминающее кусочек персика; но длительные сокращения мышц, сморщивающих брови, привели к частичному исчезновению жирового слоя на медиальных половинах верхних век. Ребенок по большей части пребывает — как можно предположить на основании этой фотографии — в состоянии раздражения, и вряд ли его можно назвать счастливым. Это совпадает с тем, что мне известно об этом времени его жизни. Его отец был служащим, подверженный частой смене настроений, которые носили иногда скорее маниакальный, а иногда депрессивный характер. Поэтому на семейной жизни всегда лежала определенная тень, хотя мать старалась, жертвуя собой, заботиться о своих шестерых детях. Однако у нее не было много времени, чтобы в достаточной мере посвящать себя ребенку, поэтому он рос в состоянии внутреннего одиночества. В этой безрадостной жизни, когда мальчику исполнилось 12 лет, наступили определенные изменения. О мальчике начал заботиться его дядя, который каждый год приглашал его к себе в дом, где тот попадал в общество толпы озорных мальчиков и задорных девочек. В этом кругу мальчику открылся новый мир — мир радости и детского счастья.

Это видно по фотографии, изображающей 14-летнего мальчика (рис. 306). В наибольшей степени перемена мрачного окружения на веселое отразилась на форме рта. Исчезла выдвинутая вперед нижняя губа, уголки рта больше не указывают вниз, но, скорее, даже вверх. Губы покоятся друг на друге спокойно, их форма достаточно привлекательна. Верхняя губа представляет собой четко выраженную дугу Амура. На то, что часто бывает активен buccinator, указывает вытянутая в длину ротовая щель и то, что, соответственно, уголки рта более удалены друг от друга, чем на предыдущей фотографии. В отношении глаз кроме свежего и внимательного взгляда обращает на себя внимание прежде всего то, что глаза располагаются глубже, чем на предыдущем изображении. Это объясняется тем, что мальчик похудел, и большая часть защитного жирового слоя исчезла. От века, напоминающего по форме кусочек персика, осталась узкая полоска, поскольку погрузившееся внутрь глазное яблоко затянуло верхнее веко в глубину. Брови вследствие этого существенно сместились вниз.

Активность мышц, сморщивающих брови, не так сильно бросается в глаза, как раньше, но она продолжается. Поскольку внутренние окончания бровей существенно ближе друг к другу, чем на первой фотографии. Это говорит о том, что на жизни мальчика, хоть и наполненной задором и весельем, все-таки лежат некоторые тени. И это действительно так и было. У мальчика были проблемы в школе.

В школе, которую он посещал, преподавали не слишком хорошо, большинство учителей не могло похвастаться высоким уровнем. Поэтому мальчик не проявлял интереса к учебе. Хотя его нельзя было назвать бездарем, в школе он учился плохо. Как правило, в первой половине учебного года он сидел на задней парте; однако затем он начинал работать достаточно для того, чтобы можно было перевести его в следующий класс. В старших классах этот метод не оправдался. Молодой человек остался на второй год. Это произвело на него глубокое впечатление, что послужило толчком к появлению честолюбивых порывов, и вскоре он стал лучшим учеником.

К этому времени, когда «Савл превратился в Павла», и относится следующая фотография (рис. 307). Глазница открыта шире и глаза смотрят гораздо тверже, чем раньше. Жировой слой снова увеличился, поэтому верхнее веко стало шире.

Мышцы, сморщивающие брови, все еще напряжены. Наибольшие изменения претерпела форма рта. Четыре года назад он постоянно был готов улыбаться; теперь же губы сильно стиснуты. Перевес среди мышц, контролирующих уголки рта, приобрел orbicularis. Губы испытующе выдвинуты вперед, отчего они стали полнее. Уголки рта указывают теперь не вверх, но скорее вниз. Молодой человек становится серьезным и критичным. Он посещает университет, изучая там медицину.

К этому времени относится много снимков, которые в основном передают то же выражение, что и фото на рисунке 307, но, в то же время, видно, что взгляд с каждым годом становится тверже и яснее, а рот — все определеннее и активнее. Наиболее отчетливо это выражение заметно на фотографии 30-го года жизни. Врач уже стал хирургом и находил много радости в своей успешной работе. Глазница открыта широко, как только возможно. Вследствие этого край верхнего века максимально приблизился к бровям. От верхнего века видна только незначительная часть — в сравнении с детской фотографией. Взгляд очень ясный и определенный. По его глазам можно предположить, что молодой человек должен быть очень целеустремлен и энергичен (рис. 308).

Брови представляют собой красивые дуги, приблизительно соответствуя нормальному положению, но их внутренние окончания, как и ранее, несколько стянуты друг к другу. Уже около корня носа начинают формироваться вертикальные бровные морщины. Но теперь, по всей вероятности, деятельность мышц, сморщивающих брови, связана более не с раздраженным состоянием, а с тяжелой духовной и физической работой, которую предполагает врачебная профессия.

К несчастью позднее хирург отпустил бороду, вследствие чего толкование всей нижней половины лица стало невозможным. По этой же причине нельзя использовать в нашем исследовании и более поздние фотографии. Но те представленные фотографии, которые мы смогли проинтерпретировать, однозначно и точно, как и в случае изображений Гёте, показывают влияние окружения. Как и у Гёте, у нашего молодого врача при изменениях его лица наследственность играла лишь незначительную роль.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.