СПЕЦИАЛЬНОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ ПРИРОДЫ И ХАРАКТЕРА РАЗЛИЧНЫХ СОСТОЯНИЙ СОЗНАНИЯ, ПРОВЕДЕННОЕ СОВМЕСТНО С ОЛДОСОМ ХАКСЛИ

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

СПЕЦИАЛЬНОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ ПРИРОДЫ И ХАРАКТЕРА РАЗЛИЧНЫХ СОСТОЯНИЙ СОЗНАНИЯ, ПРОВЕДЕННОЕ СОВМЕСТНО С ОЛДОСОМ ХАКСЛИ

American journal of clinical hypnosis, 1965, No 8, pp. 14-33.

Почти целый год Олдос Хаксли и автор потратили на планирование совместного психологического исследования различных состояний сознания. Каждый в отдельности составил план исследований, возможных методов изучения, вопросов, которые следовало рассмотреть. Цель планирования состояла в том, чтобы подготовить общую основу для предполагаемого совместного изучения, которая отражала бы собственное мышление каждого, не влияя при этом на мнение другого. Мы надеялись, что сможем затронуть как можно более широкий диапазон идей, руководствуясь планами, которые составлены с учетом различного понимания того, что нам предстояло сделать.

В начале I960 года я встретился с Хаксли в его доме в Лос-Анджелесе. Я очень заинтересовался подходом Хаксли к психологическим проблемам, его методом мышления и уникальным применением его подсознательного мышления. А Хаксли интересовался вопросами гипноза, и предыдущая короткая работа с ним в состоянии глубокого транса показала его компетентность в качестве сомнамбулического субъекта.

Мы оба поняли, что эта встреча будет лишь предварительным опытом, и решили, что сделаем этот опыт как можно более обширным и содержательным, не стараясь завершить какой-то отдельный пункт нашей программы. Мы дали оценку будущим встречам и определенным экспериментальным сеансам. Кроме того, каждый из нас преследовал свои собственные цели: Олдос имел в виду будущую литературную работу, а мои интересы лежали в области экспериментов по гипнозу.

Работа в этот день началась ровно в восемь часов утра и не прерывалась до шести часов вечера. Мы просмотрели все замечания в своих блокнотах, согласовали их, выяснили все неясные пункты, расшифровали сокращения и т. д. Мы решили, что записи в наших блокнотах имеют мало различий и в то же время в достаточной степени отражают наши индивидуальные планы.

Наш план состоял в том, чтобы оставить эти записи у Хаксли, так как его феноменальная память и литературные способности позволяют написать хорошую совместную статью, основанную на наших дискуссиях и экспериментах этого дня работы. Однако я решил воспользоваться несколькими отрывками из этих записей, касающихся поведения Хаксли, когда он, выступая в роли экспериментального субъекта, не мог вести соответствующую запись о себе. Мы предполагали, что, исходя из этих нескольких страниц, я должен написать статью, которую Хаксли использует в своей будущей работе. Хаксли скопировал эти страницы в свой блокнот, чтобы пополнить свои собственные данные.

К сожалению, случившийся позже лесной пожар разрушил дом Хаксли; погибла и его огромная библиотека, содержащая множество редких книг и рукописей, а также тетради с отчетом о нашей совместной работе. В результате нам пришлось отказаться от продолжения этой работы, так как Хаксли очень болезненно воспринимал все разговоры на эту тему; но недавняя его смерть заставила меня внимательно прочесть те несколько страниц, которые находились в моем блокноте. Изучив их, я понял, что могу представить на суд читателя небольшую часть нашей совместной работы в тот день. Читатель должен помнить, что цитаты, приписываемые Хаксли, не всегда стенографически точны, так как его наиболее длинные высказывания были записаны в сокращенной форме. Однако по своей сути они верны. Нужно также учесть, что Хаксли прочел мои записи в день нашего совместного исследования и в основном согласился с ними.

Начало проекта

Выполнение проекта началось с того, что Хаксли решил уточнить понятие сознательного мышления в состоянии гипноза у себя самого и у других субъектов. Затем я высказал свою точку зрения на его понимание гипнотического состояния. Цель обсуждения состояла в том, чтобы выяснить, в чем совпадают и в чем расходятся наши взгляды, что обеспечило бы более надежное исследование этого вопроса, представляющего для нас огромный интерес.

Затем мы долго и подробно обсуждали его психоделические опыты с мескалином, которые позже были описаны в его книге «Двери к восприятию» (Нью-Йорк, 1954).

Далее Хаксли перешел к детальному описанию своей практической работы с тем, что он называл «глубокой рефлексией». Он описал «глубокую рефлексию» (автор не дает полного описания, поскольку тогда у него не было особых причин подробно записать его в своем блокноте) как состояние физической релаксации с наклоненной головой и закрытыми глазами, глубоким прогрессирующим уходом от внешних сторон жизни, но в то же время без потери ощущений физической реальности, без амнезии и без потери ориентации; отстранением от всего, не имеющего к нему прямого отношения, а затем полным мысленным погружением в то, что его интересует. Однако Хаксли констатировал, что был настолько свободен в этом состоянии, что брал острый карандаш вместо притупившегося, чтобы автоматически записывать свои мысли, и делал все это, не вполне осознавая, какое физическое действие он выполняет. По словам Хаксли, у него было впечатление, будто это действие не является неотъемлемой частью его мышления. Во всяком случае, говорил он, такая физическая деятельность не влияла на «течение моих мыслей, так заинтересовавших тогда меня, не замедляла и не ускоряла его. Эти действия носят ассоциативный характер – Я должен сказать, что такие действия тесно связаны с периферией…». Приводя еще один пример, Хаксли вспомнил еще об одном типе физической деятельности. Он вспомнил о состоянии «глубокой рефлексии», в котором находился в тот день, когда жена поехала в город за покупками. Он не мог вспомнить, какие мысли и идеи посетили его в тот день, но отчетливо помнил, что, вернувшись домой, жена спросила его, записал ли он то сообщение, которое она передала по телефону. Он явно пришел в замешательство от ее вопроса, ничего не мог вспомнить о телефонном звонке, о котором говорила жена, пока они вместе не нашли запись о сообщении в блокноте, что лежал возле телефона, стоявшего рядом с креслом, в котором он любил сидеть. Они с женой пришли к заключению, что в момент телефонного звонка он находился в состоянии «глубокой рефлексии»; он поднялся с кресла, взял в руки трубку телефона и сказал в нее, как обычно: «Алло, я слушаю». Затем выслушал сообщение, записал в блокнот и впоследствии абсолютно забыл об этом. Он просто помнил, что в этот день работал над рукописью, которая поглощала все его интересы. Он объяснил, что у него сложилась привычка начинать рабочий день с погружения в «глубокую рефлексию».

Хаксли рассказал также о другом случае, когда его жена, вернувшись домой после короткого отсутствия, обнаружила в холле на столике для прессы очень важное письмо. Она нашла Хаксли спокойно сидящим в кресле, очевидно, в состоянии глубоких размышлений. Позже в этот же день она спросила, когда пришло письмо, и Хаксли не мог припомнить даже самого факта его получения. Однако оба понимали, что, несомненно, почтальон позвонил, Хаксли услышал звонок, прервал на время свои занятия, подошел к двери, открыл ее, получил письмо, запер дверь, положил письмо в соответствующее место и вернулся к креслу, где его и нашла жена.

Оба эти случая произошли сравнительно недавно. Он вспомнил о них лишь как об эпизодах, но не ощущал, что эти события составляли часть описания его поведения. Он мог только заключить, что находился в состоянии «глубокой рефлексии», когда происходили эти события.

Впоследствии жена Хаксли подтвердила предположение о том, что его поведение было полностью «автоматическим, как у машины, движущейся в точно заданном направлении. Очень интересно наблюдать за ним, когда он вынимает книгу из книжного шкафа, садится в кресло, медленно открывает книгу, надевает очки, прочитывает какой-то фрагмент, а потом откладывает книгу и очки в сторону. Спустя некоторое время, иногда даже через несколько дней, он замечает книгу и спрашивает, почему она здесь лежит. Он никогда не помнит того, что делает и о чем думает, когда сидит в этом кресле. Но самое неожиданное вы увидите тогда, когда мой муж сидит в кабинете и упорно работает».

Другими словами, когда человек находится в состоянии «глубокой рефлексии» и, кажется, полностью оторван от внешнего мира, целостность задачи, которую он выполняет в этом душевном состоянии, не разрушается внешними стимулами, но какая-то периферийная часть сознания заставляет его все же принимать их, правильно на них реагировать; при этом в памяти не запечатлеваются ни сами стимулы, ни реакция на них. Жена Олдоса Хаксли рассказывала, что, когда она дома, он, находясь в состоянии «глубокой рефлексии», не обращает внимания на телефонные звонки, хотя телефон стоит рядом с ним, и на звонки в дверь. «Он просто во всем тогда полагается на меня, но если я говорю ему, что ухожу, он всегда отвечает на телефонный звонок и открывает дверь, когда кто-то звонит».

Хаксли считал, что ему требуется приблизительно пять минут, чтобы войти в состояние «глубокой рефлексии», и для этого ему нужно «просто отбросить в сторону все якоря» сознания. Что он под этим понимал, Хаксли объяснить не мог. «Это весьма субъективные ощущения», при которых он явно добивался состояния «упорядоченной умственной организации», что позволяло его мыслям течь свободно и упорядочение в то время, как он писал, – таково было его окончательное объяснение. Он никогда не занимался анализом своей «глубокой рефлексии» и не считал, что сможет ее проанализировать. Зато он предложил провести экспериментальное исследование такого состояния в течение одного дня. При этом исследовании быстро обнаружилось, что, погружаясь в свои мысли, чтобы достичь состояния «глубокой рефлексии», он действительно «отбрасывал в сторону все якоря» и, казалось, терял всякую связь с окружающей обстановкой. При попытке субъективно пережить состояние «глубокой рефлексии» и вспомнить процессы вхождения в такое состояние он смог развить его за пять минут, а выйти из него буквально через две минуты. Хаксли прокомментировал это следующим образом: «Я приношу свои извинения. Неожиданно я обнаружил, что приготовился работать, но мне нечего делать. И я понял, что мне лучше выйти из этого состояния». Перед следующей попыткой мы договорились, что я должен дать сигнал, когда ему выходить из состояния «глубокой рефлексии». Вторая попытка была так же удачна, как и первая. Хаксли спокойно сидел в течение нескольких минут, а потом я подал ему условный знак. Он так прокомментировал это: «Я обнаружил, что чего-то жду. Я не знал, чего именно. Это было просто „что-то“ вне времени и пространства, что должно произойти. Мне кажется, я в первый раз заметил это ощущение. Я всегда над чем-то размышлял в это время. Но на сей раз у меня не было никакой работы, я был ничем не заинтересован, ко всему безразличен, просто ждал чего-то и чувствовал настоятельную потребность выйти из этого состояния. Интересно, вы подали мне условный сигнал или нет?».

Ряд заданных ему вопросов показал, что он явно не помнит о данных ему стимулах. У него только было ощущение, что пришло время выйти из этого состояния. Многократное повторение опыта дало такие же результаты. И каждый раз у него возникало ощущение пустоты без времени, без пространства, спокойное ожидание «чего-то» неопределенного и возврата к обычному осознанию. Хаксли кратко охарактеризовал свои результаты «как полное отсутствие чего-либо на пути туда и на пути назад и бессмысленное ожидание чего-то такого, чего обычно ожидает человек в состоянии нирваны, так как больше делать нечего». Он подтвердил свое намерение более основательно изучить впоследствии это явление, которое оказалось столь полезным в его работе.

Дальнейшие эксперименты проводились после того, как Хаксли объяснил, что не может войти в состояние «глубокой рефлексии» с неопределенным пониманием того, что будет реагировать на любой «значительный стимул». Не сообщив ему о своих намерениях, я попросил его «прийти в себя» (мой собственный термин), когда он услышит, что я трижды стукну карандашом по креслу. Он быстро вошел в состояние «рефлексии», и немного погодя я несколько раз постучал по столу карандашом с различными интервалами. Я стукнул карандашом один раз, сделал паузу, потом стукнул два раза в быстром темпе, снова сделал паузу, стукнул карандашом один раз, снова пауза, в быстром темпе вновь постучал карандашом четыре раза,-снова пауза, и снова пять ударов карандашом в быстром темпе. Я опробовал различные варианты, но условного сигнала не подавал. Я даже со страшным шумом опрокинул кресло, пока раздавались четыре удара карандашом. Хаксли никак не реагировал, пока не были сделаны обусловленные три стука. Его пробуждение происходило медленно, но с почти немедленной реакцией на условный сигнал. Я задал Хаксли ряд вопросов относительно его субъективных ощущений. Он объяснил, что они были почти такими же, как и раньше, за одним исключением: несколько раз у него возникало смутное ощущение, будто «что-то происходит», но он не знал, что именно. Он не сознавал того, что делалось вокруг.

Были проведены и другие эксперименты, в которых он должен был войти в состояние «глубокой рефлексии» и ощущать, чувствовать определенный, заранее обусловленный цвет; сигналом для пробуждения было пожатие его правой руки. Когда Хаксли решил, что полностью погрузился в это состояние, я сильно потряс его за левую руку, затем больно ущипнул за тыльную сторону обеих ладоней, так что на них даже остались следы моих ногтей. Хаксли никак не реагировал на эти физические стимулы, хотя я следил, не движутся ли его глаза под полуприкрытыми веками, не изменились ли его пульс, частота дыхания. Однако приблизительно через минуту его руки, лежащие в начале эксперимента на подлокотниках кресла, медленно приподнялись приблизительно на дюйм, опустились, и всякое движение прекратилось. По условному сигналу Хаксли легко проснулся.

Его субъективные ощущения свелись к тому, что он «потерялся в море цвета», он просто чувствовал, ощущал этот цвет, «сам был цветом», «полностью был растворен в нем», он утратил ощущение самого себя как личности в этом цвете. Затем Хаксли неожиданно почувствовал, что теряет этот цвет, уходит от него в какую-то бессмысленную путаницу, он понял, что ему надо только открыть глаза, и тогда он выйдет из этого состояния.

Он помнил об обусловленном стимуле, но не мог припомнить, получил ли его. «Я могу только логически умозаключить, что он был дан, исходя из того факта, что я вышел из состояния глубокого транса». Косвенные вопросы показали, что Хаксли не помнит и физических стимулов. Он совершенно не обратил внимания на следы ногтей на тыльных сторонах своих рук.

Процедура была повторена вновь, но к ней добавилось еще одно условие: когда я понял, что Хаксли достиг состояния «глубокой рефлексии», я несколько раз настойчиво попросил его при пробуждении рассказать мне о книге, которую я осторожно положил перед ним. Результаты совпали с результатами предыдущего опыта. Он снова «потерялся – был полностью поглощен; это можно только ощущать, но нельзя описать – это такое обворожительное, удивительное состояние – чувствовать себя частью беспрерывной игры цвета, который так мягок. нежен, всепоглощающ. Это удивительно!». Он ничего не помнил о моих настойчивых просьбах и о других физических стимулах. Он помнил обусловленный сигнал, но не знал, получил ли его. Он только мог предположить, что сигнал был подан, так как вернулся в обычное состояние сознания. Присутствие книги ему ни о чем не говорило. Он только добавил, что возникновение у него состояния «глубокой рефлексии» при погружении в ощущение цвета было одинаковым, но не идентичным с его психоделическими опытами.

Далее я попросил Хаксли войти в состояние «рефлексии» в целях запоминания телефонного звонка и получения срочного письма. Несмотря на ряд повторных попыток, он «выходил» из этого состояния, объясняя: «Я обнаружил, что мне нечего делать, поэтому вышел из этого состояния». Его воспоминания ограничивались тем, что рассказывала его жена, и все подробности были связаны с ней, а не с внутренними ощущениями, возникавшими у него в то время.

Я решил проверить, мог ли Хаксли включить в свое состояние «глубокой рефлексии» другого человека. Эта идея сразу же заинтересовала его, и мы решили, что он войдет в состояние «глубокой рефлексии» и попробует поразмышлять о некоторых своих психоделических опытах. Он выполнил это очень . интересным, интригующим образом. Когда Хаксли вошел в это состояние, он начал отрешенно делать отрывочные замечания, главным образом, в форме комментариев, адресованных самому себе. Он говорил, одновременно делая отрывочные записи на бумаге карандашом, который был мгновенно ему подан: «Очень необычно – я просмотрел, не учел это – Как?.. Странно, что я забыл это – Удивительно, но сейчас это кажется совсем иным – Мне нужно взглянуть…».

Пробудился Хаксли со смутным воспоминанием о том, что размышлял над своими психоделическими опытами, но свои ощущения он вспомнить не мог. Он не помнил того факта, что говорил и даже делал записи. Когда ему показали их, он нашел, что они плохо написаны, что их нельзя прочесть. Я прочел ему свои записи, не вызвав никаких следов воспоминаний.

Повторение этого опыта дало такие же результаты за одним исключением. Это было удивление Хаксли, когда он неожиданно заявил: «Послушайте, Милтон. Это очень удивительно, очень неожиданно. Я использую состояние „глубокой рефлексии“, чтобы вызвать нужные воспоминания, привести в порядок свои мысли, чтобы исследовать весь диапазон моего умственного существования. Но делаю это только для того, чтобы они способствовали той работе, которую я планирую и собираюсь выполнить без участия моего сознательного мышления, без их осознания. Удивительно – Никогда не мог понять, что мое состояние „глубокой рефлексии“ всегда предшествует периоду интенсивной работы, в которую я полностью погружаюсь – Послушайте, не удивительно, что я все забываю».

Позже, когда мы просматривали и изучали заметки друг друга, Хаксли выразил удивление и замешательство, увидев мои записи о физических стимулах, о которых он абсолютно ничего не помнил. Он знал, что по моей просьбе вторично входил в состояние «глубокой рефлексии», он выразил свое удивление относительно своих субъективных ощущений, когда ему казалось, что он погружался в «море цвета», утрачивал чувство времени и пространства и испытывал приятное ощущение чего-то значительного, что происходит в данный момент. Он вновь перечел мои заметки, чтобы воскресить в себе хотя бы смутное воспоминание о субъективном осознании различных физических стимулов, которые я ему давал. Он также взглянул на тыльную сторону своих рук в поисках следов от щипков, но они уже исчезли. В конце концов он сказал: «Необычно, очень необычно и удивительно».

Когда мы решили отложить дальнейшее исследование «глубокой рефлексии» на более позднее время, Хаксли снова заявил, что неожиданно понял, как часто он ее использовал и как мало о ней знал, и это привело его к решению тщательно исследовать состояние «глубокой рефлексии». Способ и средства изучения этого состояния, подготовки себя к погружению в работу и того, как он терял всякий контакт с ненужными фактами реальности, – все это представляло для него огромный интерес.

Тоща Хаксли предложил, чтобы исследования проводились в гипнотическом состоянии сознания с использованием его в качестве субъекта. Он попросил разрешения прерывать свое состояние транса по желанию в целях обсуждения. Это соответствовало и моим целям.

Он также попросил, чтобы сначала было индуцировано легкое состояние транса, возможно, несколько раз, чтобы дать ему возможность проследить за своими субъективными ощущениями. Так как прежде он сам был сомнамбулическим субъектом, я постарался осторожно убедить его, что это может позволить ему приостанавливать состояние транса на любом Уровне, когда он пожелает. Он не признал в моих словах простого прямого гипнотического внушения. Позже, читая мои записи в блокноте, он удивился, что так легко принял явное внушение, не распознав его. Он нашел некоторые повторения легкого состояния транса интересными, но «слишком умозрительными». По его словам, это «просто переход с внешней стороны к внутренней». Другими словами, человек все меньше и меньше внимания уделяет внешним условиям окружающей обстановки и обращает все больше внимания на внутренние субъективные ощущения. Внешняя сторона становится все слабее и туманнее, а внутренние субъективные чувства – все более ясными, и так до тех пор, пока не наступит состояние равновесия. В этом состоянии равновесия у него лично появилось такое чувство, что, при соответствующей мотивации, он мог бы «постараться и обогнать реальность», но без достаточных мотивов он этого делать не будет. У него также не возникало желания углубить свое состояние транса. Кажется, необходимости в каких-то особых изменениях этого состояния равновесия не было. Кроме того, он отметил, что это состояние равновесия сопровождалось чувством удовлетворения и облегчения. Ему было интересно, испытывали ли другие такие субъективные реакции.

Хаксли попросил, чтобы такое легкое состояние транса было индуцировано самыми разными способами, в том числе и в невербальной форме. Результаты в каждом случае, как сильно почувствовал Хаксли, целиком зависели от его умственного и душевного настроя. Он обнаружил, что может совершить «медленный переход» (моя фраза) в состояние легкого транса, реагируя и воспринимая ощущения, которые прежде всего пробуждают реакции только на субъективном уровне. Он также обнаружил, что попытка вести себя в прямой связи с окружающей обстановкой подрывала все его усилия, и у него появилось желание либо выйти из состояния транса, либо погрузиться в него еще глубже. Чтобы проверить свое состояние транса, он по собственной инициативе выдвинул целый ряд вопросов. Так, прежде чем погрузиться в легкое состояние транса, он решил в самое ближайшее время или в недалеком будущем обсудить со мной тему, которая касалась или не касалась данной обстановки. В таких случаях Хаксли обнаружил у себя невыразимое желание противостоять сохранению состояния транса. Надо учесть, что любое усилие включить в это состояние какой-либо пункт реальности, не относящийся к его чувству субъективного удовлетворения, уменьшало глубину транса.

Все это время у него сохранялось «смутное, но готовое» осознание того, что при желании это состояние можно изменить. Хаксли, как и другие, с кем я выполнял такие опыты, испытывал желание исследовать причину своего чувства субъективного комфорта и удовольствия, но сразу же осознавал, что это приведет к более глубокому состоянию транса.

Когда я спросил Хаксли, какие средства он мог бы использовать, чтобы избежать возникновения более глубокого транса, он заявил, что сам определяет для себя период времени, в течение которого будет оставаться в состоянии легкого транса. Это позволило ему еще глубже понять, что в любой момент он мог бы «выйти из этого состояния и зацепиться за внешнюю реальность», но при этом чувство субъективного комфорта и легкости уменьшилось. Обсуждение этого факта и повторные опыты показали, что тщательно сформулированные внушения, усиливающие доступность внешней реальности и чувство субъективного комфорта, могут углубить состояние транса, хотя Хаксли полностью осознавал, что и зачем я говорил. Такие же результаты были получены при работе и с другими высокообразованными субъектами.

В опытах с трансами средней глубины Хаксли, как и другие испытуемые, с которыми я работал, испытывал большие затруднения в реагировании и сохранении постоянного уровня транса. Он обнаружил у себя субъективную потребность более глубоко погрузиться в состояние транса и интеллектуальную потребность оставаться на среднем уровне. В результате он несколько раз пытался «пробиться к сознанию» окружающей его обстановки и при этом возвращался в легкое состояние транса. Затем он обращал внимание на субъективный комфорт и тут же погружался в глубокий транс. Наконец, после повторных опытов, ему было дано как постгипнотическое, так и прямое гипнотическое внушение оставаться в состоянии среднего транса. Он обнаружил, что может выполнить это. Хаксли описывал это среднее состояние транса, которое прежде всего характеризуется очень приятным субъективным ощущением комфорта и неясного смутного осознания того, что существует внешняя реальность. У него возникла сильная потребность проверить этот факт. Однако при попытке проверить даже одно проявление реальности, транс сразу же становился более легким. С другой стороны, если реальный факт имел для Хаксли субъективное значение, например, удобство мягких диванных подушек на фоне собственного внутреннего покоя, тишины комнаты, транс становился глубже. Но и легкое, и глубокое состояние транса характеризовались потребностью каким-то образом, не обязательно четко, ощущать и осознавать внешнюю реальность.

Эксперименты проводились для того, чтобы обнаружить, , какие явления могут возникнуть в среднем и легком состоянии транса. Тот же самый опыт был проведен и с другими субъектами, а также с теми, у которых возникало только легкое или только среднее состояние транса. Результаты везде оказались одинаковыми, но самым важным кажется потребность гипнотических субъектов, находящихся в легкой и средней степенях транса, сохранять хоть какое-то восприятие внешней реальности и ощущать свое состояние транса как состояние, оторванное от внешней реальности, но с ориентацией на такую реальность. Хотя эта ориентация была слабой по своему характеру, она ощущалась субъектом как вполне доступная.

Хаксли обнаружил, что на фоне легкого или среднего транса могут проявляться состояния, характерные для глубокого транса. При наблюдении за состоянием глубокого гипноза, он заинтересовался возможностью получать галлюцинаторные явления и в состоянии легкого транса. Он попробовал испытать это на себе, соразмерив с чувством наслаждения своим субъективным состоянием физического комфорта, и прибавил дополнительное субъективное качество – приятное вкусовое ощущение. Он обнаружил, что легко может вызвать у себя галлюцинации различных вкусовых ощущений, и подумал, могу ли я узнать об этом. Он не осознавал, что делал в это время частые глотательные движения. От вкусовых ощущений Хаксли перешел к запахам, как приятным, так и неприятным. Он не понимал, что его выдают характерные движения ноздрей. Как он объяснил впоследствии, у него возникло ощущение, что галлюцинации так называемого внутреннего типа, то есть возникающие внутри самого тела, были бы легче, чем те, при которых галлюцинация возникает как бы вне тела.

От обонятельных галлюцинаций Хаксли перешел к кинестетическим, проприоцептивным и осязательным ощущениям. В эксперименте с кинестетическими галлюцинаторными ощущениями он галлюцинировал длинную прогулку, но при этом ощущал мое присутствие в какой-то смутно ощущаемой комнате. Как только он забыл обо мне, его галлюцинаторная прогулка стала более реальной. Хаксли осознал это как свидетельство мгновенного появления более глубокого состояния транса, которое он обязан запомнить и сообщить мне после пробуждения. Он не знал, что во время галлюцинаторной прогулки частота его дыхания и пульса заметно изменилась.

Попытавшись впервые вызвать у себя визуальные и слуховые галлюцинации, он обнаружил, что это гораздо труднее, а также отметил, что при этом неизменно стремился выйти из состояния транса. Наконец, он пришел к заключению, что если у него возникают галлюцинации ритмических движений тела, он может привязать к этому галлюцинаторному ощущению звуковую галлюцинацию. Эта мера оказалась наиболее успешной, и снова он поймал себя на том, что ему интересно, слышу ли я эту музыку. Частота его дыхания и легкое покачивание головой в какой-то мере выдавали его состояние. От простой музыки он перешел к галлюцинации оперного пения, а потом начал бормотать какие-то слова, которые, как мне показалось, имитировали мой голос, спрашивающий его о глубокой рефлексии. Я не мог понять, что происходит. После этого он перешел к визуальным галлюцинациям. Попытка открыть глаза вывела Хаксли из состояния транса. После этого он держал глаза закрытыми, чтобы не прерывать своих действий в легком и среднем состояниях транса. Его первой визуальной галлюцинацией было почти «живое» течение его ума с отчетливым сильным ощущением пастельных цветов, изменяющих оттенок во время волнообразного движения. Он связал этот опыт со своими ощущениями «глубокой рефлексии» в моем присутствии, а также со своими прежними психоделическими опытами. Хаксли не считал это достаточно убедительным для тех целей, которые он ставил перед собой в этот момент, ибо чувствовал, что слишком большую роль тут сыграли яркие воспоминания. Следовательно, он намеренно решил увидеть в своих галлюцинациях какой-нибудь цветок, но подумал, что, поскольку в звуковых галлюцинациях определенную роль сыграло ощущение движения, он с полным основанием может прибегнуть к тому же средству, чтобы вызвать визуальную галлюцинацию. В этот момент, как выяснилось при обсуждении, его очень интересовало, вызывал ли я когда-либо у своих испытуемых галлюцинации, комбинируя различные сенсорные поля. Я сказал, что для меня это было типичной практикой.

Хаксли продолжал свою визуальную галлюцинацию, чувствуя, как его голова поворачивается из стороны к сторону, качается вверх и вниз; следя за едва видимым, ритмически движущимся предметом. Постепенно образ предмета становился все более и более четким, пока наконец он не увидел розу гигантских размеров, вероятно, около трех футов в диаметре. Этого Хаксли не ожидал и сразу понял, что это было не оживление в памяти, а самая настоящая галлюцинация. Он понял также, что вполне может добавить к этой картине обонятельную галлюцинацию, например, сильный свежий аромат, не похожий на аромат розы. Эта попытка тоже была успешной. Проведя ряд экспериментов с различными галлюцинациями, Хаксли вышел из состояния транса, и мы подробно обсудили все, что у него вышло. Ему приятно было узнать, что его экспериментальные открытия, сделанные без моей помощи и без моих внушений, полностью соответствовали результатам плановых экспериментов с другими субъектами.

В ходе обсуждения мы затронули вопрос об анестезии, амнезии, диссоциации, деперсонализации, регрессии, потере чувства времени, гипермнезии (пункт, весьма трудный для проверки, поскольку Хаксли обладал почти феноменальной памятью) и воскрешении совершенно забытых событий.

Хаксли обнаружил, что анестезия, амнезия, потеря чувства времени и гипермнезия вполне возможны в легком состоянии транса. Другие же явления, которые он настойчиво у себя вызывал, приводили к возникновению более глубокого транса.

Анестезия, которую он вызывал у себя в легком трансе, была более выраженной в определенных частях тела. При попытке распространить анестезию на все тело, начиная с шеи,, Хаксли обнаружил, что начинает «скользить» в глубокий транс.

Амнезия, как и анестезия, была эффективной только тогда, когда носила выборочный характер. Любая попытка вызвать общую амнезию приводила к возникновению глубокого транса.

Потеря чувства времени оказалась вполне возможной, и Хаксли предположил, что часто и подолгу использовал ее в своем . состоянии глубокой рефлексии, хотя формально впервые познакомился с этим понятием благодаря мне.

Гипермнезия, которую так было трудно проверить из-за его великолепной способности помнить прошлое, проявилась, когда я попросил его в состоянии легкого транса быстро назвать, на каких страницах в его различных книгах можно найти некоторые параграфы. Услышав эту просьбу в первый раз, Хаксли вышел из состояния легкого транса и сказал: «Ну, Милтон, вряд ли я сейчас могу это сделать. Я, скорее, смогу процитировать наизусть большую часть этой книги, но номер страницы с каким-то параграфом – это почти немыслимо». Тем не менее, когда он вернулся в состояние легкого транса, я назвал ему том и вслух прочел несколько строк из параграфа, а он должен был назвать страницу, где находится этот параграф. Его ответы были верными в шестидесяти пяти процентах случаев. Когда он вышел из состояния легкого транса, ему была дана команда оставаться в сознании и выполнить ту же задачу. Если в состоянии легкого транса номер страницы как бы «вспыхивал» в его мозгу, то в состоянии бодрствования ему приходилось в уме закончить параграф, начать следующий, потом вернуться к предыдущему параграфу, а потом уже попытаться «угадать номер страницы». Хаксли не смог сделать это также быстро, как тогда, когда он находился в состоянии легкого транса. Когда ему позволили тратить на эту задачу столько времени, сколько он пожелает, точность его ответов не превышала сорока процентов, причем только с недавно прочитанными книгами.

Затем мы повторили в среднем состоянии транса все те задачи, которые Хаксли выполнял в легком состоянии транса. Он сделал это гораздо легче, но постоянно испытывал ощущение, что впадает в более глубокий транс.

Потом мы вернулись к вопросу о глубоком гипнозе. У Хаксли легко возник глубокий сомнамбулический транс, в котором он полностью потерял ориентацию во времени и пространстве. Он мог открыть глаза, но описал поле своего зрения как «колодец света», в котором он находился вместе с креслом. Он сразу же заметил явное спонтанное ограничение своего зрения, и у него появилась четкая осознанная мысль о том, что он обязан обсудить со мной сложившуюся обстановку. Осторожные, тщательно сформулированные вопросы показали, что у него возникла полная потеря памяти относительно ранее произошедшего. Он также не помнил о нашем совместном эксперименте. Одно из его заявлений гласило: «Знаете ли, я не понимаю ни эту ситуацию, ни почему вы здесь; но, так или иначе, я должен вам все объяснить!». Я постарался убедить его, что вполне понимаю обстановку и что мне интересно любое объяснение, которое он захочет мне дать, и сказал, что задам ему ряд вопросов. Он согласился со мной, но как-то небрежно, безразлично. Было очевидно, что он пассивно наслаждается состоянием физического комфорта.

Он отвечал на вопросы просто и коротко, давая буквальный ответ на заданный ему вопрос, – ни больше, ни меньше.

Другими словами, у него возник тот же буквализм, что и у других субъектов, возможно, даже в большей степени – из-за его знаний семантики.

Я спросил: «Что находится справа от меня?» – «Я не знаю». – «Почему?» – «Я не смотрел туда». – «А теперь будете смотреть?» – «Да». – «Ну?» – «Как далеко мне нужно смотреть?». Этот вопрос не был для меня неожиданным, так как встречался в многочисленных случаях. Хаксли демонстрировал характерные явления глубокого сомнамбулического транса, в котором визуальное осознание необъяснимо ограничивается отдельными предметами, имеющими непосредственное отношение к ситуации транса. Если я хотел, чтобы он увидел какое-то кресло, диван, подставку для ног, то должен был давать ему определенные команды. Как объяснил позже Хаксли: «Мне нужно было внимательно оглядеться, пока постепенно он (указанный предмет) не появлялся в поле моего зрения, как бы медленно, постепенно материализуясь. Я считаю, что чувствовал себя вполне спокойно, ничуть не удивляясь тому, как материализуются предметы, вещи. Я воспринимал все как должное». Такое объяснение я слышал от сотен субъектов, Однако опыт научил меня тому, какое важное значение имеет то, кто берет на себя роль пассивного «допросчика», кто задает вопрос единственно для того, чтобы получить ответ, независимо от его содержания. Заинтересованность спрашивающего в значении ответа может заставить субъекта ответить так, будто ему даны инструкции относительно того, какой ответ нужно дать. В терапевтической работе я часто прибегал к особым интонациям, чтобы повлиять на пациента и получить от него нужный ответ или реакцию.

Я проверил это на Хаксли, с энтузиазмом спросив: «Ну, теперь скажите мне, что стоит перед вами на расстоянии пятнадцати футов?» Правильным был бы ответ: «Стол». Вместо этого я услышал: «Стол с книгой и вазой на нем». Книга и ваза действительно находились на столе, но на дальнем его конце, значительно дальше пятнадцати футов от Хаксли. Спустя немного времени, но уже небрежным, безразличным тоном, ему был задан тот же вопрос: «Скажите, что стоит перед вами на расстоянии пятнадцати футов?» От ответил: «Стол». «Что-нибудь еще?» – «Да». – «Что именно?» – «Книга» (она была ближе к нему, чем ваза). – «Что-нибудь еще?» – «Да». – «Скажите мне, что именно». – «Ваза». – «Что-нибудь еще?» – «Да». – «Скажите мне теперь». – «Пятно». – «Что-нибудь еще?» – «Нет».

Этот буквализм и это особое ограничение осознания предметов в реальности, составляя часть гипнотической ситуации, типичны для стадии сомнамбулического транса. Кроме визуального, существуют еще и звуковые ограничения: звуки, даже те, что возникают при общении между экспериментатором и субъектом, кажутся звучащими вне гипнотической ситуации. Так как у меня в тот вечер не было ассистента, проверить это звуковое ограничение мне не удалось. Однако с помощью незаметной черной нитки мне удалось уронить книгу за его спиной. Медленно, как будто он испытывал зуд, Хаксли поднял руку и почесал свое плечо. Реакции испуга я у него не наблюдал. Это также было характерной реакцией на многие неожиданные физические стимулы. Они объясняются прошлым опытом тела. Очень часто, как при развитии глубокого сомнамбулического транса, у субъекта одновременно возникала избирательная анестезия к физическим стимулам, не составляющим часть гипнотической ситуации, например, на физические стимулы, которые нельзя было понять, исходя из прошлого опыта. Это не удалось проверить в эксперименте с Хаксли, так как для проведения соответствующих тестов без нарушения общей гипнотической ситуации нужен был ассистент. Единственное иллюстративное средство, которое я использовал для выявления уровня спонтанной анестезии, состояло в том, что я пропустил иголку с ниткой через рукав пиджака, так, что нитка была не видна и удерживала иголку в потайном месте. Очень часто, при развитии спонтанной анестезии, субъект не сознавал стимулы. Для проведения теста такого рода легко можно изобрести и другие средства.

Хаксли был осторожно, косвенным образом выведен из состояния транса простым внушением так сесть в кресле, чтобы вернуть себе физическое и умственное состояние, в котором он находился в момент решения глубже изучить состояние «глубокой рефлексии».

Хаксли немедленно проснулся и тут же заявил, что полон решимости испытать на себе состояние глубокого транса. Хотя это заявление само по себе говорило о глубокой постгипнотической амнезии, я привлек его внимание к обсуждению того, что может быть сделано. Таким образом, стало возможным упоминание некоторых пунктов его поведения в глубоком состоянии транса. Это не пробудило у Хаксли никаких воспоминаний, и то, как он говорил о некоторых моментах эксперимента, показало, что ничего сложного и нового, отличного от других субъектов, в его поведении в состоянии глубокого транса не было. Он так же ничего не мог сказать о подробностях своего поведения в состоянии гипноза, когда его повторно ввели в глубокий транс, как ничего не знал о них до этого внушения.

Затем у Хаксли развился более глубокий транс, во время которого я, избегая всяких персональных указаний, давал ему команды, направленные на то, чтобы у него возникла частичная, избирательная и полная амнезия (под частичной амнезией подразумевалась какая-то часть опыта, под избирательной – амнезия относительно избранных, возможно, не связанных между собой моментов опыта), восстановление забытого материала, а затем потеря восстановленного материала. У него также появилась каталепсия, которая проверялась следующим образом: я удобно усадил его в кресло, а потом создал ситуацию, представляющую собой прямую команду встать с кресла (взять книгу, лежащую на столе, положить ее на вон тот письменный стол и сделать это немедленно). При этом оказалось, что Хаксли не может встать с кресла и не понимает почему. (Удобное размещение его тела привело к положению, которое должно было быть скорректировано, прежде чем он сможет встать с кресла, а в данных ему командах не было и намека на внушение такой коррекции.) Поэтому он продолжал беспомощно сидеть в кресле, будучи не в состоянии встать и не понимая причины этого.

То же средство использовалось при демонстрации перед группой медиков опыта с анестезией нижней части тела. Субъекта в состоянии глубокого транса осторожно усадили в кресло, ведя с ним при этом отвлекающий разговор. Затем был установлен раппорт между ним и другим субъектом, которого попросили поменяться с ним местами. Второй субъект встал, подошел к креслу, где сидел первый субъект, и остался беспомощно стоять, так как первый субъект обнаружил, что: 1) он не в состоянии двигаться и 2) потеря способности стоять привела к потере ориентации относительно нижней части его тела и к общей анестезии, хотя об анестезии в предварительном обсуждении гипнотического эксперимента вообще не упоминалось. Это незаметное использование каталепсии, не распознанное субъектом, – наиболее действенное средство для углубления состояний транса.

Хаксли был удивлен потерей способности двигаться и удивился еще больше, обнаружив потерю ориентации относительно нижней части тела. Но в самое большое удивление повергло его наличие глубокой анестезии, которое я ему продемонстрировал. Он никак не мог понять всю последовательность событий. Он никак не связывал удобное размещение своего тела в кресле с незаметно индуцированной каталепсией с последующей анестезией.

Он вышел из состояния транса с сохранившейся каталепсией, анестезией и общей амнезией относительно всех ощущений в глубоком трансе. Он непроизвольно расширил команду и включил все ощущения во время транса, возможно, потому, что недостаточно четко слышал мои инструкции. Хаксли, сразу же переориентировался относительно времени, когда мы работали с глубокой рефлексией. Он затруднялся объяснить свое состояние неподвижности и выразил чрезвычайное удивление по поводу того, что он делал в состоянии глубокой рефлексии, из которого, по его предположению, он сейчас вышел, и что именно привело его к таким необъяснимым явлениям впервые за все время опытов. Он был очень заинтересован и, рассматривая нижнюю часть своего тела и исследуя ее руками, бормотал, что все это «весьма необычно». Он заметил, что может сказать о положении своих ног, только посмотрев на них, и что нижняя часть его тела, начиная с талии, неподвижна. Кроме того, он обнаружил, что у него наблюдается состояние анестезии. Он проверял это различными способами, прося меня подавать ему различные предметы, чтобы проделывать тесты. Например, он попросил меня положить ему лед на голую лодыжку, так как сам он не смог нагнуться. Наконец, после довольно продолжительного изучения, он повернулся ко мне и сказал: «Послушайте, вы выглядите спокойным и уверенным, а я нахожусь в большом затруднении. Из этого я делаю заключение, что вы как-то незаметно нарушили у меня ощущение собственного тела. Не является ли это состояние результатом гипноза?»

Восстановление памяти восхитило его, но он по-прежнему затруднялся в определении генезиса своей каталепсии и анестезии. Хаксли понимал, что для получения этого эффекта был использован какой-то диссоциативный метод, но не мог установить связь между положением своего тела и конечными результатами.

Дальнейшие эксперименты в состоянии глубокого транса вызвали у него визуальные, звуковые и другие типы идеосенсорных галлюцинаций. В одном из опытов я с помощью пантомимы изобразил, что слышу, как открывается дверь, и вижу, как кто-то входит в комнату, встаю, чтобы поздороваться, показываю на кресло, приглашая сесть, а потом поворачиваюсь к Хаксли – выразить надежду, что он чувствует себя удобно. Он ответил утвердительно и выказал удивление по поводу неожиданного возвращения своей жены, так как считал, что ее не будет дома весь день. (В кресле, на которое я указал, любила сидеть его жена и я это знал.) Он начал разговаривать с ней и, очевидно, в своей галлюцинации слышал ее ответы. Я прервал Хаксли вопросом о том, откуда он может знать, что это – его жена, а не гипнотическая галлюцинация. Он тщательно обдумал вопрос, а потом объяснил, что я не давал ему никаких внушений увидеть в галлюцинациях жену, что я так же, как и он сам, был удивлен ее приходом, что она была одета так, как оделась перед отъездом, и что раньше я ее не видел; следовательно, разумно предположить, что она была реальностью. После короткой паузы он вернулся к разговору с женой, очевидно, продолжая галлюцинировать ее реплики. Наконец, я привлек его внимание и сделал рукой жест, показывающий на исчезновение его жены. К своему полному удивлению он увидел, как его жена медленно исчезает. Тогда он повернул ко мне лицо и спросил, разбужу ли я его так, чтобы он полностью сохранил в памяти весь этот опыт. Я так и сделал, и Хаксли начал обсуждать все, что с ним происходило, делая какие-то специальные пометки в своем блокноте, записывая мои ответы на те вопросы, которые он мне задавал. Он удивился, обнаружив, что, когда попросил его проснуться с сохранением неподвижности и анестезии, он подумал, что проснулся, но состояние транса у него сохранилось.