ГЛАВА 31. ВОРБУРГ, декабрь 1666 г

ГЛАВА 31. ВОРБУРГ, декабрь 1666 г

Мой дорогой Бенто, Симон обещает доставить это письмо в течение недели, и если только ты не скажешь ему иного, я навещу тебя в Ворбурге ближе к полудню 20 декабря. Мне нужно многим с тобой поделиться и многое узнать о твоей жизни. Как я по тебе скучаю! Я находился под таким пристальным наблюдением, что не отваживался даже зайти к Симону, чтобы передать письмо. Знай, пожалуйста, что, несмотря на то, что мы разделены расстоянием, ты все эти годы был близок моему сердцу. Ни дня не проходило без того, чтобы твой сияющий образ и голос не возникли в моих мыслях.

Ты, скорее всего, знаешь, что рабби Мортейра умер вскоре после нашей последней встречи, а твой шурин Самуэль Кассерес, который произносил надгробную речь, умер несколькими неделями позже. Твоя сестра Ребекка живет вместе с сыном Даниелем, которому ныне 16 лет и которому прямая дорога в раввинат. Твой брат Габриель, теперь известный как Авраам, стал успешным купцом и часто по торговым делам плавает на Барбадос.

Я стал рабби! Да, рабби! И до недавнего времени был помощником рабби Абоаба, который сейчас исполняет обязанности главного раввина. Амстердам охватило безумие, и никто не говорит ни о чем, кроме пришествия мессии, Шабтая Цви. Как ни странно — и это я объясню позже, — именно это всеобщее сумасшествие дает мне возможность нанести тебе визит. Хотя рабби

Абоаб продолжает рассматривать в лупу каждое мое движение, теперь это уже неважно. Обнимаю тебя, и вскоре ты будешь знать все.

Франку (также известный как рабби Бенитеш)

Бенто перечитал письмо Франку во второй, а потом и в третий раз. Состроил гримасу над многозначительной фразой «теперь это уже неважно». Что это значит? И снова покривился, дойдя до упоминания о новом мессии. Имя Шабтая Цви носилось в воздухе. Всего за день до этого он получил письмо с упоминанием о пришествии мессии от одного из своих регулярных корреспондентов — Генри Ольденбурга, пресс-секретаря Британского королевского научного общества. Бенто достал письмо Ольденбурга и перечитал нужный пассаж:

Здесь широко распространились слухи о том, что израильтяне, которые были рассеяны в течение более чем 2000 лет, вскоре вернутся в свои родные земли. Немногие здесь верят в это, зато многие желают… Страстно жажду узнать, наслышаны ли об этом евреи Амстердама и как на них повлияла столь грандиозная весть.

Бенто принялся расхаживать по комнате размышляя. Его нынешняя, выложенная керамической плиткой комната была просторнее, чем та, которую он занимал в Рейнсбурге. Два книжных шкафа, заполненные уже более чем 50 большими томами[114], занимали одну из четырех стен. Старый располосованный черный плащ висел меж двухокон на другой стене, а две остальных стены были украшены бордюром из дельфтских изразцов с изображениями ветряных мельниц и дюжиной пейзажей кисти голландских художников, собранных Даниелем Тидеманом, его домовладельцем, коллегиантом и поклонником философии Спинозы. По настоянию Даниеля он три года назад покинул Рейнсбург и снял комнату в его доме в Вор- бурге, очаровательной деревушке всего в двух милях от правительственного центра в Гааге. Более того, Ворбург был также родным городом ценного знакомого, Христиана Гюйгенса, выдающегося астронома, который часто расхваливал линзы работы Бенто.

Бенто хлопнул себя по лбу и пробормотал:

— Шабтай Цви! Пришествие мессии! Какое безумие! Будет ли когда-нибудь конец этой глупой доверчивости?

Не так много вещей раздражали Бенто больше, чем иррациональные нумерологические верования, а год 1666 по рождестве Христовом был богат на фантастические предсказания. Многие суеверные христиане давно утверждали, что поскольку великий потоп случился через 1656 лет после Творения, то второй потоп или иное событие, которое изменит мир, должно произойти в 1656 году. Когда этот год прошел без особых катастроф, они просто перенесли свои ожидания на 1666 год — год, которому особое значение придавало Откровение Иоанна Богослова, именовавшее число 666 «числом Зверя». Поэтому же многие предсказывали пришествие антихриста в 666 году. Тогда такое пророчество себя не оправдало, и более поздние пророки перенесли зловещую дату на одно тысячелетие вперед — на 1666 год. И этому ожиданию придал еще больше убедительности великий лондонский пожар, случившийся всего три месяца назад.

Евреи были не менее суеверны. Мессианисты, особенно среди марранов, с нетерпением предвкушали неминуемое пришествие мессии, который собрал бы всех рассеянных евреев и вернул их в Святую землю. Для многих явление Шабтая Цви явилось ответом на их молитвы.

В пятницу, день назначенный для визита Франку, Бенто необыкновенно часто отвлекался на звуки, доносившиеся с многолюдного рынка Ворбурга, расположенного всего в 30 метрах от дома. Это было для него необычно: как правило, он умел сосредоточиться на своей ученой работе, несмотря на любые шумы и внешние события; но сегодня лицо Франку так и маячило перед его внутренним взором. Обнаружив, что вот уже полчаса читает одну и ту же страницу из Эпиктета, Бенто сдался, закрыл книгу и вернул ее в шкаф. Этим утром он позволит себе помечтать.

Он прибрал комнату, поправил подушки и разгладил одеяла на своей кровати. Сделал шаг назад, чтобы полюбоваться сделанной работой, и подумал: однажды я умру на этой кровати. Он с нетерпением ждал визита Франку, гадая, достаточно ли в комнате тепло. Хотя ему самому температура окружающей среды была безразлична, он подумал, что Франку наверняка замерзнет в своем путешествии. Поэтому прихватил две охапки дров из поленницы за домом, но споткнулся о порог, и поленья раскатились по полу. Он собрал их, отнес к себе в комнату и склонился над камином, чтобы разжечь огонь. Даниель Тидеман, который услыхал грохот рассыпавшихся дров, деликатно постучал в дверь.

— Доброе утро! О, разжигаешь камин? Ты нехорошо себя чувствуешь?

— Это не для меня, Даниель. Я ожидаю гостя из Амстердама.

— Из Амстердама! Он наверняка придет голодный. Я скажу домоправительнице, чтобы приготовила кофе и что-то дополнительное на обед.

Бенто провел б?льшую часть утра, глядя в окно. Около полудня, заприметив Франку, он радостно поспешил на улицу обнять друга и повел его в комнату. Едва переступив порог, он сделал шаг назад, чтобы полюбоваться Франку, который теперь был одет так, как полагается любому истинному голландцу — в высокую шляпу с широкими полями, длинное пальто, куртку, застегнутую до самой шеи, с квадратным белым воротничком, бриджи по колено и чулки. Волосы его были расчесаны, а короткая бородка аккуратно подстрижена. Они молча уселись на кровать Бенто и, сияя, уставились друг на друга.

— И сегодня мы молчим, — проговорил Бенто по- португальски, с удовольствием вспоминая прошлое. — Но на сей раз я знаю почему. Просто слишком многое предстоит сказать.

— Да и великая радость часто лишает слов, — прибавил Франку.

Сладостное молчание было прервано коротким приступом кашля, напавшим на Бенто. Мокрота, которую он сплюнул в подставленный платок, была испещрена бурым и желтым.

— Опять кашель, Бенто! Болеешь?

Тот махнул рукой, словно отгоняя тревогу друга.

— Кашель и застой вздумали поселиться у меня в груди и теперь никогда не отходят далеко от дома. Но во всех прочих отношениях жизнь моя хороша. Изгнание мне на пользу, и я благодарен за свое одиночество — за исключением, конечно, сегодняшнего дня. А ты, Франку — или мне следовало бы сказать рабби Франку Бенитеш, — ты выглядишь совсем другим, таким ухоженным, этаким… голландцем.

— Да, рабби Абоаб, пусть он десять раз каббалист и кто угодно еще, тем не менее желает, чтобы я одевался, как обычный голландец, и даже настаивает, чтобы я подстригал бороду. Думаю, он предпочитает быть единственным длиннобородым евреем в общине.

— А как же ты смог так рано добраться сюда из Амстердама?

— Я приехал вчера на трекскойте из Амстердама в Гаагу и провел ночь там у одной еврейской семьи.

— Ты, наверно, пить хочешь? Кофе?

— Может быть, позже, а сейчас я изголодался только по одной пище — по разговору с тобой. Хочу узнать о твоих новых трудах и размышлениях.

— Мне будет легче беседовать, если я сперва облегчу душу. Одна строчка в твоем письме сильно меня обеспокоила, — Бенто подошел к столу, взял письмо Франку и вгляделся в него. — Вот: «И хотя рабби Абоаб продолжает рассматривать в лупу каждое мое движение, теперь это больше неважно». Что случилось, Франку?

— Случилось то, что по необходимости должно было случиться — и, кажется, я использую твой термин «по необходимости» правильно — в том смысле, что не могло случиться по-иному.

— Но о чем ты говоришь?

— Не тревожься, Бенто. Прежде всего нам некуда спешить. У нас есть время до двух часов пополудни, а потом я должен сесть на трекскойт в Лейден, где собираюсь навестить несколько еврейских семей. У нас полно времени, чтобы пересказать историю и моей, и твоей жизни. Все будет сказано, и все будет хорошо, но истории лучше всего рассказывать сначала, а не задом наперед. Видишь, я по-прежнему люблю их и упорно продолжаю кампанию, цель которой — внушить тебе большее уважение к ним.

— Да, я помню твое странное представление, что я втайне наслаждаюсь историями. Что ж, здесь ты не много их найдешь, — Бенто махнул рукой в сторону книжных шкафов.

Франку подошел к ним, чтобы просмотреть названия книг в библиотеке Бенто, и обвел взглядом четыре полки.

— О, они прекрасны, Бенто! Хотел бы я провести здесь не один месяц, читая твои книги и беседуя о них. Но глянь-ка сюда! — Франку ткнул пальцем в одну из полок. — Что это у мена перед глазами? Разве не величайших в мире рассказчиков я вижу? Овидий, Гомер, Вергилий? Да я так и слышу, как они шепчут мне, — Франку припал к книгам ухом: — «Пожалуйста, пожалуйста, прочти нас! Мы содержим в себе мудрость, но наш суровый хозяин так нами пренебрегает!»

Бенто расхохотался, встал и обнял друга.

— Ах, Франку, как я по тебе скучал! Только ты так со мной разговариваешь! Все остальные слишком почтительны с Мудрецом из Ворбурга.

— А, да-да! И ты, Бенто, и я, мы оба знаем, что этот Мудрец, конечно, совершенно ничего не сделал, чтобы вызвать ту почтительную манеру, с какой к нему обращаются!

Бенто снова от души рассмеялся.

— Как смеешь ты заставлять мудреца ждать! Давай сюда свою историю.

Франку снова сел рядом с Бенто и начал свой рассказ:

— Когда мы в последний раз встречались дома у Симона, я только-только приступил к изучению Талмуда и Торы и был в восторге от процесса обучения.

— «С радостью погрузился» — вот как ты говорил.

Франку улыбнулся.

— Именно эти слова я использовал — впрочем, меньшего от тебя я и не ждал. Три или четыре года назад я стал расспрашивать старого смотрителя, Абрихима, который сильно болел и был недалек от смерти, что он помнит о тебе, и он сказал: «Барух де Эспиноза ничего не забывает. Все помнит». Да, я действительно был преисполнен радости от учебы, и мой аппетит к ней и способности были столь очевидны, что рабби Абоаб вскоре стал считать меня своим лучшим учеником и увеличил мою стипендию настолько, что я мог продолжать обучение на раввина. Я писал тебе об этом. Ты получил мое письмо?

Бенто кивнул.

— Получил, но был озадачен. На самом деле, даже поражен. Не твоей любовью к учению — это-то я понимаю, это у нас общее. Но, учитывая твои сильные чувства относительно опасностей, ограничений, иррациональности религии — зачем ты решил стать раввином? Зачем присоединяться к врагам разума?

— Я присоединился к ним по той же причине, по какой ты их покинул.

Бенто поднял было брови, но потом на его лице мелькнула легкая улыбка понимания.

— Думаю, ты понимаешь, Бенто. Ты и я, мы оба хотим изменить иудаизм: ты — снаружи, а я — изнутри.

— Нет-нет, я вынужден с тобой не согласиться! Моя цель — не изменить иудаизм. Моя цель, состоящая в радикальном универсализме, искоренить все религии и установить исповедание универсальной религии, в которой все люди станут искать достижения блаженства через полное понимание Природы. Но давай вернемся к этому позже. Если мы станем исследовать слишком многие сторонние предметы, то скоро ли я услышу объяснение того, почему надзор рабби Абоаба больше не имеет значения!

— Итак, после обучения, — заговорил Франку, — рабби Абоаб посвятил меня в раввины, благословил и назначил своим помощником. В течение первых трех лет все шло хорошо. Я участвовал наряду с ним во всех ежедневных службах и облегчал его бремя, взяв на себя многие обряды бар-мицвы и брачные церемонии. Вскоре его вера в меня так возросла, что он посылал ко мне все больше и больше отдельных членов конгрегации, которые искали водительства и совета. Однако этому золотому времени — когда мы ходили по синагоге рука об руку, как отец и сын — было суждено вскоре закончиться. На горизонте собирались темные тучи.

— Это из-за явления Шабтая Цви? Я помню рабби Абоаба как пламенного мессианиста.

— Еще до того. Все пошло наперекосяк, когда рабби Абоаб начал наставлять меня в Каббале.

— Ах, да, конечно! И, как я понимаю, в этот момент ты перестал быть радостным учеником?

— Точно, Я старался изо всех сил, но моя способность к вере дошла до последней границы. Я пытался убедить себя в том, что этот текст — важный исторический документ, который мне следует тщательно изучить. Разве не должен ученый знать мифологию собственной культуры, равно как и остальных? Но, Бенто, твой кристально чистый голос и твой проницательный метод критики Торы звенели у меня в ушах, и я был настроен исключительно на непоследовательность и недостаточно обоснованные посылки, на которые опирается Каббала. И, конечно же, рабби Абоаб настаивал на том, что он учит меня не мифологии — он учит меня истории, фактам, живой истине, слову Божьему! И как я ни пытался симулировать интерес, недостаток энтузиазма с моей стороны так и лез в глаза. Медленно, день за днем, любящая улыбка сползала с его лица, он больше не хватал меня за руку, когда мы прогуливались, стал больше сторониться меня, разочаровываться. Потом, когда один из моих учеников донес ему, что я использовал слово «метафора» в отношении описания Исааком Лурией каббалистического космического творения, он устроил мне публичный разнос и ограничил мои обязанности. Полагаю, именно тогда он поместил своих информаторов в каждый из моих классов и нанял наблюдателей, которые сообщали обо всех моих занятиях.

— А, теперь я понимаю, почему ты не мог связаться с Симоном, чтобы писать мне.

— Да, хотя недавно моя жена забрала у Симона 12 страниц его перевода на голландский некоторых твоих мыслей о преодолении аффектов.

— Твоя жена? Я думал, ты не можешь с ней делиться…

— Сделай в этом месте закладку. Терпение! Мы скоро вернемся к этому, а сейчас продолжим мою личную хронологию. Мои проблемы с Каббалой причиняли достаточно хлопот. Однако настоящее обострение отношений с рабби Абоабом было связано с предполагаемым мессией Шабтаем Цви.

— Что ты мне можешь рассказать о нем?

— Я так понимаю, что ты давненько не читал «Зогар», но, несомненно, помнишь предсказания о пришествии мессии.

— Да, я помню свой последний разговор с рабби Мортейрой, который верил, что священные тексты предсказали явление мессии, когда евреям придется хуже всего. У нас произошла неприятная стычка на этот счет, когда я спросил: «Если мы действительно избранные, почему нам необходимо дойти до худшего момента в нашей истории, прежде чем придет мессия?» Когда я предположил, что, вполне вероятно, идея мессии была создана людьми, чтобы побороть свое отчаяние, он пришел в ярость оттого, что я посмел подвергать сомнению слово Божие.

— Бенто, можешь ли ты поверить, что я на самом деле с тоской вспоминаю добрые деньки с рабби Мортейрой! Рабби Абоаб занимает настолько крайнюю позицию в своих мессианских убеждениях, что рабби Мортейра по сравнению с ним кажется человеком истинно просвещенным. Более того, некоторые совпадения еще усилили пыл рабби Абоаба. Помнишь предсказание «Зогара» о дате рождения мессии?

— Помню цифры 9 и 5 — девятый день пятого месяца.

— И — глядите и узрите — говорят, что Шабтай Цви родился девятого Ава[115] в Смирне, в Турции, з 1626 году, а в прошлом году его объявил мессией Натан — каббалист из Газы, который стал его покровителем. В слухах о чудесах нет недостатка. Говорят, Цви притягателен, высок, как кедр, красив, благочестив и аскетичен. Говорят, он подолгу постится, распевая псалмы дивным голосом всю ночь напролет. Повсюду, куда бы ни пришел, он из себя выходит, понося устоявшиеся авторитеты среди раввинов и грозя им небесными карами. Он был изгнан раввинами Смирны, поскольку осмелился произносить имя Божье с синагогальной бимы; изгнан раввинами Салоник за проведение брачной церемонии с самим собой в качестве жениха и Торой в качестве невесты. Но его, похоже, мало беспокоило неудовольствие раввинов, и он продолжал странствовать по Святой земле, собирая все большее число поклонников. Вскоре новости о прибытии мессии, словно ураган, пронеслись по еврейскому миру. Собственными глазами я видел, как амстердамские евреи танцевали на улицах, когда узнали эти новости, и многие продали или раздали все свои мирские богатства и отправились в плавание, чтобы присоединиться к нему в Святой земле. И не только необразованные, но и многие из наших именитых горожан очарованы им: даже вечно осторожный Исаак Перейра избавился от всего своего состояния и уехал, чтобы быть рядом с ним. Рабби Абоаб прославляет его и раздувает энтузиазм по поводу этого человека до лихорадочного. И это несмотря на тот факт, что многие раввины Святой земли угрожают ему херемом!

Бенто, закрыв глаза, взялся обеими руками за голову и простонал:

— Глупцы, какие же они глупцы!

— Погоди! Худшее еще впереди. Около трех недель назад прибыл один путешественник с Востока и сообщил, что оттоманский султан был так недоволен тем, что толпы евреев стекаются на Восток, стремясь присоединиться к мессии, что призвал Шабтая Цви в свой дворец и предложил ему выбор между мученической смертью и обращением в ислам. И что же решил Шабтай Цви? Наш мессия, ни секунды не медля, стал мусульманином!

— Он обратился в ислам? И все?! — на лице Бенто отразилось изумление. — Вот это да! И что же, мессианское безумие на этом закончилось?

— Как бы не так! Можно было бы подумать, что все последователи мессии поняли, что их обдурили. Но ничуть не бывало — наоборот, Натан и другие убедили его сторонников, что его обращение — часть божественного плана, и сотни, а то и тысячи евреев вслед за ним приняли обращение в ислам.

— И что же тогда случилось с тобой и рабби Абоабом?

— Я не мог больше сдерживаться и публично призвал свою конгрегацию прийти в чувство, по крайней мере, выждать один год, прежде чем эмигрировать в Святую землю. Рабби Абоаб пришел в ярость, отлучил меня от служения и угрожает херемом.

— Херем? Херем?! Франку, я должен сделать замечание в твоем стиле — этому я научился от тебя.

— То есть? — Франку с большим интересом уставился на Бенто.

— У тебя слова и мелодия не вяжутся между собой.

— Слова и мелодия?

— Ты описываешь такие зловещие события — как рабби Абоаб публично распекал тебя, лишил своей любви, пустил по твоему следу наблюдателей, ограничил твою свободу, а теперь еще и грозится херемом… И все же, хотя ты был в ужасе, когда был свидетелем моего херема, теперь я не вижу на твоем лице отчаяния, не слышу страха в твоих словах. На самом деле ты выглядишь… как сказать? — почти жизнерадостным. Откуда такая беззаботность?

— Твои наблюдения точны, Бенто, хотя, если бы мы разговаривали всего месяц назад, я бы не был таким жизнерадостным. Но совсем недавно ко мне пришло решение. Я решил эмигрировать! По крайней мере двадцать пять еврейских семей, которые согласны с моим представлением о том, как надо быть евреем, через три недели поплывут вместе со мной в Новый Свет, на голландский остров Кюрасао, где мы собираемся основать собственную синагогу и создать наш собственный способ религиозной жизни. Вчера я навещал две семьи в Гааге, которые покинули конгрегацию рабби Абоаба два года назад, и они тоже, скорее всего, присоединятся к нам. Этим вечером я надеюсь уговорить еще две семьи.

— Кюрасао? Но это же на другом краю света!

— Поверь мне, Бенто, хотя я полон надежд на наше будущее в Новом Свете, меня тоже ужасно печалит мысль о том, что ты и я можем никогда больше не встретиться. Вчера на трекскойте я грезил — и не в первый раз, — что ты приедешь навестить нас в Новом Свете, а потом решишь остаться с нами как наш мудрец и ученый. Однако я понимаю, что это — мечта. Твой кашель и застой в груди говорят мне, что ты не осилишь такое путешествие, а твое довольство своей жизнью — что ты на него и не пойдешь.

Бенто встал и начал кружить по комнате.

— Я так огорчен, что даже сидеть не могу! Пусть наши встречи очень редки, но твое присутствие в моей жизни мне необходимо как воздух. Мысль о том, что мы распростимся навсегда, — это такой удар, такая потеря — у меня нет слов, чтобы выразить это! И в то же время любовь к тебе поднимает иные вопросы. А опасности? И как вы будете жить? Разве на Кюрасао до сих пор нет синагоги и евреев? Как они примут вас?

— Опасность всегда бывает там, где есть евреи. Нас всегда притесняли — если не христиане или мусульмане, то наши собственные старейшины. Амстердам — единственное место во всем Старом Свете, которое дает нам некоторую степень свободы, но многие уже предвидят ее конец. Множество врагов набирает силу: война с Англией окончена, но, скорее всего, мир установился лишь ненадолго; Людовик XIV угрожает нам, а наше собственное либеральное правительство не сможет долго противостоять голландским оранжистам[116], которые хотят установления монархии. Неужели ты не разделяешь эти опасения, Бенто?

— Разделяю, конечно! И до такой степени, что отложил работу над «Этикой» и теперь пишу книгу о своих богословских и политических взглядах. Религиозные авторитеты имеют влияние на правительства и теперь настолько сильно вмешиваются в политику, что их необходимо остановить. Мы должны держать религию и политику отдельно друг от друга.

— Расскажи мне побольше о своей новой книге, Бенто.

— Б?ьшая ее часть — это старые задумки. Помнишь критику Библии, которую я излагал тебе и Якобу?

— Каждое слово.

— Теперь я излагаю ее на бумаге и включу в текст все эти аргументы и еще намного более — столько, чтобы любой разумный человек начал сомневаться в божественных источниках Писания и в конечном счете пришел к пониманию, что все происходит в соответствии с универсальными законами Природы.

— Так, значит, ты собираешься опубликовать те самые идеи, которые навлекли на тебя херем?

— Давай обсудим это позже. А сейчас, Франку, вернемся к твоим планам. Это важнее.

— Мы все вернее приходим к убеждению, что наша единственная надежда — Новый Свет. Один из наших — купец — уже побывал там и выбрал землю, которую мы выкупили у голландской Вест-Индской компании. И — да, ты прав, там уже есть устоявшаяся еврейская община. Но мы будем жить на противоположном берегу острова, на собственной земле, станем учиться фермерствовать и создадим другой тип еврейской общины.

— А твоя семья? Как они воспринимают этот переезд?

— Моя жена Сара согласна ехать, но только при определенных условиях.

— Условия? С каких это пор еврейская жена может диктовать условия?! И что это за условия?

— Сара — сильная женщина. Она согласна ехать, только если я соглашусь воспринимать всерьез ее мнение о том, как изменить взгляды иудаизма в отношении женщин.

— Что я слышу — не могу поверить! «Отношение к женщинам?» В жизни не слышал подобной чепухи!

— Она просила меня обсудить с тобой как раз эту тему.

— Ты разговаривал с ней обо мне? Я думал, тебе приходится держать в секрете наше общение даже от нее.

— Она изменилась. Мы оба изменились. У нас нет секретов друг от друга. Можно, я процитирую тебе ее слова?

Бенто с опаской кивнул.

Франку прокашлялся и заговорил тоном выше:

— Господин Спиноза, согласны ли вы, что это справедливо — что с женщинами во всех отношениях обращаются как с низшими созданиями? В синагоге мы должны сидеть отдельно от мужчин и на худших местах, и…

— Сара, — перебил Бенто, немедленно включаясь в игру. — Конечно же, вы женщины, и ваши похотливые взгляды должны быть отделены от нас! Разве хорошо отвлекать мужчин от Бога?

— Я точно знаю, что она ответит, — заявил Франку и, подражая жене, продолжал: — Вы имеете в виду, что мужчины подобны скотам в постоянной охоте и их сбивает с рациональной мысли одно только присутствие женщины — той самой женщины, с которой они спят бок о бок каждую ночь? И одно только зрелище наших лиц отвлекает их любовь от Бога? Можете вы себе представить, каково это для нас?

— О, глупая женщина, конечно, вас надо убирать с наших глаз долой! Присутствие ваших соблазнительных очей, ваши трепещущие веера и легкомысленные реплики препятствуют религиозным размышлениям.

— Значит, если мужчины слабы и не могут сохранять сосредоточенность, это вина женщины, а не их собственная? Мой муж рассказывал мне, что вы говорили, будто не существует ничего хорошего или плохого — только наши аффекты наделяют вещи этими качествами. Разве не так?

Бенто неохотно кивнул.

— Так, может быть, это аффекты мужчины нуждаются в наставлении? Может быть, мужчинам следует носить конские шоры, вместо того чтобы требовать, чтобы женщины прикрывались вуалью? Я ясно выражаюсь или мне продолжить?

Бенто хотел было подробно ответить, но остановился и, качая головой, проговорил:

— Продолжай.

— Нас, женщин, держат в доме на положении пленниц и никогда не учат голландскому языку, таким образом, мы ограничены в возможности делать свои покупки и в общении с людьми. Мы несем бремя неравной доли работы в семье, в то время как мужчины большую часть дня сидят, обсуждая вопросы из Талмуда. Раввины категорически против того, чтобы нас обучать, потому что, как они говорят, мы обладаем недоразвитым умом, и если им пришлось бы учить нас Торе, то они учили бы нас чепухе, поскольку мы, женщины, никогда не смогли бы усвоить ее сложности.

— В данном случае я согласен с раввинами. Ты действительно веришь, что женщины и мужчины обладают равным умом?

— Спросите моего мужа. Он стоит прямо рядом с вами. Спросите его, правда ли, что я учусь так же быстро и проникаю в текст так же глубоко, как и он.

Бенто вопросительно дернул подбородком, и Франку, улыбаясь, сказал:

— Она говорит правду, Бенто. Она учится и схватывает знания так же быстро, как я; возможно, даже еще скорее. И ты знаешь еще одну женщину, подобную ей. Помнишь ту юную даму, которая учила тебя латыни, которую ты сам называл юным дарованием? Сара считает, что женщины должны идти в счет при составлении минь- яна, что их нужно вызывать для чтения с бимы и что женщины могут даже быть раввинами.

— Читать с бимы? Становиться раввинами? Это что- то невероятное! Если бы женщины были способны делить с нами власть, мы могли бы свериться с историей и найти множество таких примеров. Однако подобных примеров нет. Не бывает, чтобы женщины правили наравне с мужчинами или правили мужчинами! Из этого мы можем лишь сделать вывод, что женщины обладают некой внутренней слабостью.

Франку покачал головой:

— Сара сказала бы (и тут я бы с ней согласился), что твое доказательство — никакое не доказательство. Причина того, что не существует разделения власти, — это…

Стук в дверь прервал их дискуссию, и вошла домоправительница, неся тяжелый поднос, нагруженный едой.

— Господин Спиноза, могу я вам служить?

Бенто кивнул, и она понесла тарелки с исходящей паром едой к столу Бенто. Он повернулся к Франку:

— Она спрашивает, готовы ли мы пообедать. Мы можем поесть здесь.

Франку, ошеломленный, посмотрел на Бенто и ответил по-португальски:

— Бенто, как ты можешь думать, что я могу есть эту еду вместе с тобой? Ты что, забыл? Я же раввин!

Данный текст является ознакомительным фрагментом.