ЭПИЛОГ

ЭПИЛОГ

В 1670 году, в возрасте 38 лет, Бенто закончил свой «Богословско-политический трактат». Издатель совершенно точно предсказал, что его сочтут поджигательским, поэтому он был опубликован анонимно, под вывеской фиктивного издательского дома, в другом городе. Его продажа была быстро запрещена и светскими, и церковными властями. Тем не менее по рукам ходили многочисленные подпольные копии.

Через несколько месяцев Спиноза переехал из Ворбурга в Гаагу, где и прожил остаток жизни, вначале снимая скромную мансарду в доме вдовы ван ден Верве, а потом, спустя еще несколько месяцев, — более дешевую квартиру: одну большую комнату в доме Хендрика ван ден Спика, мастера-художника по домашним интерьерам. Жизнь, исполненная спокойствия, — вот чего Спиноза хотел и что нашел в Гааге. Он проводил свои дни за чтением великих книг из своей библиотеки, за работой над «Этикой» и шлифовкой линз. Вечерами он курил трубку и дружески болтал с ван ден Спиком, его женой и их детьми (которых было семеро), за исключением тех моментов, когда оказывался настолько захвачен своими писаниями, что не выходил из комнаты, порой по нескольку дней подряд. По воскресеньям он иногда вместе с семьей своего домохозяина ходил послушать проповедь в ближайшую от дома церковь Ньеве Керк.

Кашель его не ослабевал, и часто мокроту пятнали сгустки крови; год от года он заметно слабел. Возможно, вдыхание стеклянной пыли повредило его легкие, но скорее всего у него был туберкулез, как и у матери и других членов его семьи. 20 февраля 1677 года он настолько ослабел, что послал за доктором, который велел жене ван ден Спика сварить старую курицу и поить Спинозу жирным бульоном. Она последовала указаниям доктора, и на следующее утро Бенто вроде бы почувствовал себя лучше. Семейство днем отправилось в церковь, но когда через два часа они вернулись, то нашли Бенто Спинозу, которому тогда было 44 года, мертвым.

Спиноза жил своей философией: он достиг Amor Dei intellectualis, живя свободным от уз тревожащих страстей, и встретил конец своей жизни в безмятежности. Однако эта тихая жизнь и тихая смерть оставили по себе великую волну возмущения, которая докатилась и до наших дней. Ибо многие почитают и прославляют Бенедикта Спинозу, в то время как другие гонят и проклинают.

Хотя завещания Спиноза не оставил, он не преминул поручить хозяину дома в случае своей смерти сразу же отправить его письменный стол со всем содержимым к его издателю, Рейвертцу, в Амстердам. Ван ден Спик почтил волю покойного: он тщательно упаковал стол и трекскойтом переправил его в Амстердам. Он прибыл благополучно, со всеми запертыми в ящиках неопубликованными рукописями и личной перепиской — и с завершенной «Этикой».

Друзья Бенто сразу же взялись за работу, редактируя рукописи и письма. Следуя инструкциям Спинозы, они убрали все личные сведения из писем, оставляя только философское содержание.

Через несколько месяцев после смерти Спинозы его «Посмертные сочинения» (включая «Этику», неоконченный «Политический трактат» и «De Intellectus Emenda- tione»[124], выборку из корреспонденции Спинозы, «Компендиум по грамматике иврита» на двух языках, голландском и латинском) были опубликованы, опять-таки без имени автора, с указанием несуществующего издателя, в вымышленном городе. Как и ожидалось, государственные власти Голландии быстро запретили эту книгу официальным эдиктом, обвиняя ее автора в невежественном святотатстве и атеистических настроениях.

Когда распространилась весть о смерти Спинозы, его сестра Ребекка, которая не желала знать брата в течение 21 года, вдруг возникла и объявила себя и своего сына Даниеля единственными законными наследниками Бенто. Однако стоило ван ден Спику представить ей отчет о собственности и долгах Спинозы, она передумала: долги Бенто за аренду комнаты, похоронные расходы, счета цирюльнику и аптекарю могли составить большую сумму, чем ценность его пожитков. Спустя восемь месяцев был назначен аукцион его собственности (в первую очередь — библиотеки и оборудования для шлифовки линз), и, разумеется, выручки не хватило даже на оплату долгов. Не желая наследовать долги, Ребекка официально отказалась от всяких притязаний на наследство и снова исчезла со сцены истории. Мелкие внешние обязательства Бенто были приняты на себя шурином друга Бенто, Симона де Вриса. (Сам Симон умер десятью годами раньше, в 1767 году. Он предполагал оставить Бенто все свое состояние. Бенто отказался, говоря, что это было бы несправедливо по отношению к семье Симона и, более того, деньги только отвлекали бы его. Семья Симона предложила Бенто ежегодные выплаты в 500 гульденов, которые Спиноза тоже отверг, утверждая, что это больше, чем ему нужно. В конце концов он согласился на небольшую ежегодную выплату в 300 гульденов).

Аукцион собственности Спинозы проводил В. ван ден Хове, скрупулезный нотариус, который оставил подробную опись 159 томов библиотеки Спинозы с бесценной информацией о дате выхода в свет, издателе и формате каждой книги. В 1900 году голландский бизнесмен Георг Розенталь использовал этот список, стремясь вновь собрать библиотеку философа для Дома Спинозы в Рейнсбурге. Он с величайшей тщательностью выкупал издания с теми же годами издания и выходными данными, но, разумеется, это были не те самые книги, которые держал в руках Спиноза (в главе 32 я представил сцену, где Альфред Розенберг не догадывается об этом). Со временем Георг Розенталь сумел собрать 110 из 159 томов прежней библиотеки Спинозы. Кроме того, он преподнес в дар музею еще 35 книг, изданных до XVII века, а также труды, посвященные жизни и философии Спинозы.

Спиноза был похоронен под каменными плитами внутри церкви Ньеве Керк, что привело многих к выводу о том, что он к концу жизни обратился в христианство. Однако, учитывая его чувства, выраженные словами «представление о том, что Бог воспринял природу человека, кажется столь же противоречащим самому себе, как утверждение о том, что круг воспринял природу квадрата», его крещение кажется крайне маловероятным. В либеральной Голландии XVII века захоронение непротестантов внутри церквей было нередким явлением. Даже католиков, которых в протестантской Голландии не любили гораздо сильнее, чем евреев, порой хоронили внутри церкви (в следующем столетии ситуация изменилась, и на такие похороны могли претендовать только люди весьма обеспеченные и выдающиеся). По обычаю могила Спинозы была арендована на ограниченное число лет, и когда деньги на продление аренды перестали поступать — вероятно, это случилось лет через десять, — его кости были выкопаны и разбросаны по прилегающему к храму полуакру церковной земли.

Годы шли, Нидерланды признали Спинозу, и его значение выросло настолько, что портрет философа был размещен на голландской банкноте номиналом в 1000 гульденов и оставался там до тех пор, пока в 2002 году не ввели евро. Как и все портреты Спинозы, образ на банкноте основывался на разрозненных письменных описаниях, поскольку ни одного прижизненного изображения Спинозы не существует.

В 1927 году на кладбище Ньеве Керк была установлена памятная плита в честь 250-й годовщины смерти Спинозы. Несколько евреев-энтузиастов из Палестины, которые желали вновь признать Баруха Спинозу сыном еврейского народа, участвовали в увековечении его памяти. Надпись на латыни гласила: «В этой земле покоится прах Бенедикта Спинозы, некогда захороненный в Новой Церкви».

В Палестине примерно в то же время, как была установлена эта табличка, прославленный историк, а позднее и кандидат первых президентских выборов в Израиле, Иосиф Кляузнер, произнес в Еврейском университете речь, в которой заявил, что еврейский народ совершил страшный грех, отлучив Спинозу; он призвал к отказу от представления о том, что Спиноза был еретиком. Свою речь он закончил такими словами: «К Спинозе, еврею, мы взываем… с вершины горы Скопус, из нашего нового святилища — Еврейского университета Иерусалима: отлучение аннулировано! Несправедливость иудаизма против тебя, таким образом, снята, и в чем бы ты ни погрешил против него, это будет прощено. Ты — наш брат, ты — наш брат, ты — наш брат!»

В 1956 году, в трехсотлетнюю годовщину отлучения Спинозы, Геер Дуглас, один из голландцев — почитателей Спинозы, вынашивал идею сооружения дополнительного мемориала рядом с памятной доской. Зная, что Бен- Гурион, премьер-министр Израиля, восхищался Спинозой, Геер Дуглас просил его поддержки. Бен-Гурион с энтузиазмом ее оказал, и когда эта новость распространилась по Израилю, члены гуманистической еврейской организации в Хайфе, которые считали Спинозу предшественником еврейского гуманизма, предложили пожертвовать черную базальтовую плиту в качестве части мемориального памятника. Официальное открытие монумента собрало множество присутствующих, включая представителей правительств Голландии и Израиля. Бен-Гурион на открытии не был, но посетил мемориал в ходе официальной церемонии три года спустя.

На новом памятнике, размещенном рядом с плитой 1927 года, высечен барельеф головы Спинозы и единственное слово «caute», которое обнаружили на его кольце- печатке, а ниже прикреплена табличка из израильского базальта с надписью «Ток» (АМСНА), означающей «твой народ».

Некоторые израильтяне не согласились с попытками Бен-Гуриона реабилитировать Спинозу. Ортодоксальные члены кнессета пришли в негодование при мысли, что в Израиле станут почитать Спинозу, и даже потребовали отставки Бен-Гуриона и министра иностранных дел Голды Меир, которые отдали израильскому послу в Голландии распоряжение присутствовать на открытии памятника.

До этих событий в своей статье Бен-Гурион писал о проблеме отлучения Спинозы: «Трудно винить еврейскую общину Амстердама XVII века. Их положение было сомнительным… и пострадавшее еврейское сообщество имело право защищать свою целостность. Однако сегодня еврейский народ не имеет права навеки исключать бессмертного Спинозу из общества Израиля». Бен-Гурион настаивал на том, что иврит без произведений Спинозы не может быть полным. И действительно, вскоре после публикации его статьи Еврейский университет выпустил полное собрание сочинений Спинозы на иврите.

Некоторые евреи желали, чтобы Бен-Гурион призвал Амстердамский раввинат отменить отлучение, но он отказался сделать это и написал: «Я не стремился к аннулированию отлучения, поскольку принимал как само собой разумеющееся, что это отлучение — нуль и пустота… В Тель-Авиве есть улица, носящая имя Баруха Спинозы, и не найдется ни одного мало-мальски разумного человека в этой стране, который бы думал, что отлучение по- прежнему в силе».

Рейнсбургская библиотека Спинозы была конфискована АРР в 1942 году.

Обер-рейхсляйтер Шиммер, исполнительный глава АРР в Нидерландах, описывал этот захват в своем рапорте от 1942 года (который позднее фигурировал на Нюрнбергском процессе в качестве официального документа): «Библиотеки Общества Спинозы в Гааге и Дома Спинозы в Рейнсбурге тоже были упакованы. Сложенные в 18 ящиков, они содержали крайне ценные работы, имевшие огромную важность для исследования проблемы Спинозы. И директор Общества Спинозы не без причины пытался, приводя разоблаченные нами ложные отговорки, скрыть от нас эту библиотеку».

Украденная рейнсбургская библиотека хранилась во Франкфурте вместе с величайшей коллекцией военных трофеев в истории. Под руководством Розенберга АРР вывезла более трех миллионов книг из тысячи библиотек. Когда в 1944 году Франкфурт начали интенсивно бомбить, нацисты спешно переправили награбленное в подземные хранилища. Библиотека Спинозы, наряду с тысячами других некаталогизированных книг, была отослана в соляную шахту в Хунгене, неподалеку от Мюнхена. В конце войны все сокровища из Хунгена были переправлены в американское центральное хранилище Оффенбаха, и небольшая армия библиотекарей и историков призвана была разыскивать законных владельцев украденных ценностей. Затем голландский архивист Геер Грасвинкель наткнулся на книги Спинозы и переправил всю коллекцию (в которой недоставало лишь нескольких книг) в Нидерланды на голландском судне «Мария Роттердамская». Они прибыли в Рейнсбург в марте 1946 года и вновь были размещены в Музее Спинозы, где их можно увидеть по сей день.

* * *

В течение месяца, ожидая трибунала, Альфред оставался в одиночном заключении в Нюрнбергской тюрьме, встречаясь лишь с адвокатом, готовившим его защиту, военврачом-американцем и психологом. Только 20 ноября 1945 года, в первый день процесса, он увидел остальных обвиняемых-нацистов, представших перед судейской коллегией и группой обвинения, включавшей прокуроров из Соединенных Штатов, Великобритании, СССР и Франции. На протяжении следующих И месяцев все они собирались в том же зале 218 раз.

Обвиняемых было 24, но перед судом предстали только 22 человека. Двадцать третий, Роберт Лей, повесился на полотенце в своей камере за две недели до начала процесса, а двадцать четвертого, Мартина Бормана — «диктатора гитлеровской приемной», должны были судить заочно. Правда, широко ходили слухи, что он был убит, когда советские войска захватили Берлин. Обвиняемых рассаживали на четырех деревянных скамьях в два ряда, а позади них стоял ряд вооруженных солдат караула. Альфред сидел на передней правой скамье вторым. Переднюю левую занимали Геринг, Гесс, Иоахим фон Риббентроп — нацистский министр иностранных дел и маршал Вильгельм Кейтель — главнокомандующий армии. За предшествовавшие суду месяцы заключения Геринг отвык от наркотиков, сбросил 25 фунтов[125] и теперь выглядел гладким и жизнерадостным.

Справа от Альфреда сидел Эрнст Кальтенбруннер, старший из выживших офицеров СС. Слева — Ганс Франк, генерал-губернатор оккупированной Польши, затем — Вильгельм Фрик, протектор рейха в Богемии-

Моравии, а на краю скамьи — Юлиус Штрайхер, редактор «Штурмовика». Должно быть, Альфред был рад, что не пришлось соседствовать со Штрайхером, который был ему особенно отвратителен.

Во втором ряду находились: командующий подводным флотом адмирал Дениц — президент рейха после самоубийства Гитлера, а также маршал Альфред Иодль. Оба сохраняли высокомерную военную выправку. Рядом с ними сидел Фриц Заукель — глава нацистской программы рабского труда, и Артур Зейсс-Инкварт — наместник рейха в Нидерландах, а за ним — архитектор Альберт Шпеер, близкий друг Гитлера, человек, которого Альфред ненавидел почти так же, как Геббельса. Далее располагались Вальтер Функ, превративший Рейхсбанк в хранилище золотых зубных коронок и других ценностей, «изъятых» у жертв концентрационных лагерей, и Бальдур фон Ширак — глава молодежной программы нацистов. Двумя оставшимися обвиняемыми в заднем ряду были менее известные нацисты-бизнесмены.

Отбор главных нацистских военных преступников занял несколько месяцев. Они, конечно, не были изначальным внутренним кругом, но после самоубийств Гитлера, Геббельса и Гиммлера эти люди были самыми высокопоставленными нацистами. Верный своему характеру Геринг — второй после Гитлера командующий армией — пытался взять группу обвиняемых под свой контроль, используя то дружеское подмигивание, то запугивающий гневный взгляд, и вскоре многие стали с ним считаться. Прокурор, которого беспокоила перспектива влияния Геринга на показания других подсудимых, предпринял шаги, чтобы отделить его от них. Сначала было предписано во время перерывов на обед в дни слушаний кормить Геринга отдельно (остальные подсудимые сидели за столами по трое). Позже, в тех же целях, правила одиночного заключения для всех подсудимых были ужесточены.

Альфред, как всегда, отказывался участвовать в немногих оставшихся доступными возможностях общения — во время еды, на прогулках по тюремному двору или когда остальные шепотом комментировали заседания в зале суда. Другие не скрывали свою неприязнь к нему, и он отвечал им тем же: это были люди, которых он считал ответственными за подрыв благородного идеологического фундамента, так тщательно заложенного им и фюрером.

Через несколько дней после начала трибунала суд смотрел впечатляющий фильм, сделанный американскими военными, освобождавшими концентрационные лагеря. Ничто, ни одна мрачная деталь не была опущена. Члены трибунала были потрясены мелькающими на экране образами газовых камер, переполненных полусожженными телами печей крематориев, горами разлагающихся трупов, огромными кучами снятой с мертвецов добычи: очков, детских башмачков, человеческих волос. Американский фотограф наводил свою камеру на лица подсудимых, пока они смотрели фильм. Побелевшее лицо Розенберга отразило ужас, и он сразу же отвел взгляд. После фильма, в унисон с другими подсудимыми, он настойчиво утверждал, что не имел представления о таких вещах.

Было ли это правдой? Много ли он знал о массовых убийствах евреев в Восточной Европе? Что ему было известно о лагерях смерти? Розенберг унес эту тайну в могилу. Он не оставил никакого письменного указания, никакого определенного свидетельства (даже подпись Гитлера никогда не фигурировала ни на одном документе, связанном с лагерями). И, конечно, Альфред никогда не писал о лагерях в «Беобахтере», поскольку открытая политическая линия нацистов запрещала любое их публичное обсуждение. Розенберг не замедлил указать суду, что отказался присутствовать на памятной Ваннзейской конференции в январе 1942 года, где собрались высшие нацистские чиновники, во время которой Рейнхард Гейдрих живо описывал планы по «окончательному решению еврейского вопроса». Розенберг послал туда вместо себя своего помощника, Альфреда Мейера. Потом Мейер в течение многих лет близко общался с ним, и сомнительно, чтобы эти двое ни разу не обсуждали Ваннзейскую конференцию.

На 17-й день трибунала обвинение предъявило в качестве вещественного доказательства четырехчасовой фильм «Нацистский план», составленный из различных нацистских пропагандистских фильмов и новостных выпусков. Фильм начинался с фрагментов из ленты Лени Рифеншталь «Триумф воли», где Розенберг, разодетый в вычурную партийную форму, рассыпался в напыщенной речи. Альфред и другие подсудимые не скрывали своего удовольствия от этого недолгого экскурса в прежние дни своей славы.

Когда другие обвиняемые подвергались в зале суда перекрестному допросу, Альфред ничем не проявлял своего интереса. Порой он делал зарисовки присутствующих, иногда переключал наушники на русскую трансляцию происходящего, посмеиваясь и качая головой по поводу безмерного множества ошибок. Даже во время собственных допросов он слушал русскую трансляцию и громко протестовал против многочисленных неточностей перевода.

Трибунал воспринимал Розенберга гораздо более всерьез, чем когда-либо делали сами нацисты. Много раз во время заседаний его называли ведущим идеологом нацистской партии, человеком, который создал схему уничтожения Европы, и Розенберг ни разу не опроверг этих обвинений. Можно представить себе смешанную реакцию Геринга: он пренебрежительно фыркал, когда заходила речь о предполагаемом значении Розенберга в Третьем рейхе — и вместе с тем посмеивался над явным непониманием Розенбергом того, что он вгоняет гвозди в крышку собственного гроба.

Во время долгого предоставления свидетельств защиты уклончивость Розенберга, его педантский тон и сложный язык чрезвычайно раздражали прокуроров. В отличие от Гитлера, они не прониклись его притязаниями на глубину мысли — возможно, потому, что юристы Нюрнбергского процесса имели возможность заглянуть в результаты его /Q-теста (американский психолог лейтенант Г.М. Гилберт провел тестирование всех подсудимых). Коэффициент интеллекта Розенберга — 124 балла — был весьма средним среди обвиняемых (правда, Юлиус Штрайхер — главный редактор любимой газеты Гитлера, не сумел набрать больше 106 баллов). И хотя Розенберг сохранял свою привычную сардоническую усмешку превосходства, ему больше не удавалось никого ввести в заблуждение, будто в его голове бродят мысли гораздо более глубокие, чем окружающие в состоянии понять.

Главный американский советник, судья Верховного суда США Роберт Дж. Джексон сказал: «Именно Розенберг, интеллектуальный верховный жрец «расы господ», создал доктрину ненависти, которая дала импульс к уничтожению еврейства, именно он претворил свои бесчестные теории в практику против восточных оккупированных территорий. Его расплывчатая философия добавила в длинный список нацистских зверств еще и скуку».

В собрании своих писем Томас Додд, главный обвинитель со стороны американцев (и отец сенатора Кристофера Додда) выразил свои чувства к Розенбергу: «Прошло еще два дня. Я проводил перекрестный допрос Альфреда Розенберга и думаю, что проделал неплохую работу… Допрашивать его было чрезвычайно трудно: он — уклончивый лживый негодяй, если я хоть немного разбираюсь в людях. У меня он вызывает настоящую неприязнь: такой мошенник и лицемер!»

Сэр Дэвид Максвелл, главный британский обвинитель, говорил: «Единственным предъявленным доказательством его невиновности было утверждение, что Розенберг и мухи не обидит — и что свидетели видели, что мух он не обижает. Розенберг был мастером эвфемизма, бюрократическим педантом, чьи казавшиеся бесконечными предложения вились, подобно змеям, переплетались и слипались друг с другом, как переваренные спагетти».

А заключительное заявление генерала Руденко — главного обвинителя со стороны СССР, заканчивалось такими словами: «Несмотря на старания Розенберга жонглировать историческими фактами и событиями, он не может отрицать, что был официальным идеологом нацистской партии; что уже четверть века назад он заложил «теоретический» фундамент фашистского гитлеровского государства, который в течение всего этого периода нравственно уродовал миллионы немцев, готовя их «идеологически» к чудовищным преступлениям, совершенным гитлеровцами».

У Розенберга оставалась одна возможная эффективная линия защиты: заявить, что коллеги-нацисты никогда не воспринимали его всерьез, и все предложенные им в отношении оккупированных стран Восточной Европы политические шаги были полностью проигнорированы. Однако у него было слишком раздутое мнение о собственной ценности, чтобы публично признать свою незначительность. Вместо этого он предпочитал час за часом блуждать вокруг да около. Как писал один из наблюдателей процесса, «уловить то, о чем он говорил, было так же невозможно, как схватить кусок облака».

В отличие от остальных подсудимых, Розенберг так и не отрекся. До самого конца он оставался единственным истинно верующим. Он ни разу не отверг Гитлера и его расистскую идеологию. «Я не видел в Гитлере тирана, — заявил Розенберг суду, — но, как и многие миллионы национал-социалистов, я доверял ему лично на основе опыта 14-летней борьбы. Я верно служил Адольфу Гитлеру, а также поддерживал все, что партия делала все эти годы». В разговорах с другими подсудимыми он защищал Гитлера с еще большим пылом: «Сколько бы раз я ни прокручивал все это в мыслях, я по-прежнему не могу поверить, что в характере этого человека есть хотя бы малейший изъян». Он продолжал настаивать на правильности своей идеологии: «В течение последних 25 лет мною двигало лишь желание служить не только немецкому народу, но и всей Европе — на самом деле, всей белой расе». А незадолго до казни он выражал надежду на то, что идея национал-социализма никогда не будет забыта и «возродится от нового поколения, закаленного страданием».

1 октября 1946 года настал день вынесения приговора. К тому времени суд провел 218 заседаний и предшествовавшие этому дню шесть недель не собирался, пока юристы были заняты долгими обсуждениями. Утром 1 октября каждому из подсудимых, в порядке их рассадки, был объявлен вердикт трибунала. Трое подсудимых — Шахт, фон Папен и Фрицше — были оправданы и немедленно освобождены из-под стражи. Остальные были объявлены виновными по некоторым или всем пунктам обвинения.

В тот день каждый из подсудимых узнал свою судьбу. Альфред предстал перед судом шестым: «Подсудимый Альфред Розенберг, на основании предъявленных вам и доказанных обвинений Трибунал приговаривает вас к смертной казни через повешение».

Те же слова услышали Геринг, Риббентроп, Кейтель, Кальтенбруннер, Йодль, Франк, Фрик, Штрайхер, Зейсс-Инкварт и Зейкель. Мартин Борман был приговорен к смертной казни заочно, а оставшиеся семеро подсудимых — к различным срокам заключения.

Приведение приговоров в исполнение было назначено на 16 октября 1946 года. Военная охрана стояла снаружи каждой камеры, круглосуточно наблюдая за заключенными через окошки в дверях. Вскоре до приговоренных донесся стук молотков: в тюремном дворе сооружали три виселицы.

В И вечера 15 октября, накануне начала казней, охранник, стоявший снаружи камеры Геринга, услышал его стоны и увидел, что тот корчится на койке. Начальник тюрьмы и врач поспешили в камеру, но Геринг был уже мертв. Осколки стекла у него во рту свидетельствовали о том, что он раскусил капсулу с цианистым калием. Сотни таких капсул были розданы нацистским лидерам, но так и осталось тайной, каким образом Геринг сумел, несмотря на неоднократные тщательные обыски его камеры и личных вещей, сохранить при себе ту, что лишила его жизни. Остальные осужденные так и не узнали о смерти Геринга. Вместо Геринга первым был вызван на казнь фон Риббентроп. Охранники входили в каждую камеру, вызывали заключенных одного за другим и эскортировали их на спортивную площадку, которая всего за пару дней до этого использовалась офицерами американской охраны для игры в баскетбол. А 16 октября на ней стояли три выкрашенных черной краской деревянных эшафота. Две виселицы использовали попеременно, третья была запасной. Основание виселицы было скрыто деревянными планками, чтобы, когда повешенный падал с эшафота, зрители не видели его конвульсий.

Закованного в наручники Розенберга, шедшего четвертым, подвели к основанию виселицы и попросили назвать свое имя. Тихим голосом он ответил: «Розенберг» — и с помощью сержантов американской армии, которые поддерживали его с обеих сторон, поднялся на 13 ступеней эшафота. Когда Розенберга спросили, хочет ли он сказать последнее слово, его обведенные черными кругами глаза обратились к палачу и отразили недоумение; Альфред несколько мгновений смотрел на него, а потом энергично помотал головой. Каждый из остальных нацистов сделал последнее заявление; Штрайхер прокричал: «Большевики однажды вас повесят!» Но Розенберг встретил свою смерть молча. Как сфинкс.

Тела Геринга и девятерых повешенных были уложены в гробы и сфотографированы, чтобы устранить всякие сомнения в том, что они действительно мертвы. Под покровом ночи десять тел были отвезены в концлагерь Дахау, где в последний раз разожгли печи, чтобы те поглотили своих создателей. Шестьдесят фунтов[126] пепла — все, что осталось от нацистских лидеров — были высыпаны в ручей и понеслись в реку Изар, которая течет через Мюнхен, где начиналась эта самая печальная и самая мрачная из всех историй.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.