6. ПОЗНАНИЕ БЫТИЯ НА ПИКЕ ПЕРЕЖИВАНИЯ

6. ПОЗНАНИЕ БЫТИЯ НА ПИКЕ ПЕРЕЖИВАНИЯ

Выводы, представленные в этой и в следующей главе изложены в первом приближении, как своего рода импрессионистская, идеальная "композитная фотография" или компиляция моих личных бесед с примерно 80 респондентами и письменных ответов 190 студентов колледжа на следующим образом заданную тему:

"Я бы хотел, чтобы вы подумали о самом чудесном переживании или переживаниях в вашей жизни; самые счастливые моменты, моменты экстаза, моменты восторга, причиной которых послужили, скажем, влюбленность, услышанная музыка, неожиданно "потрясшая" вас книга или картина, великие мгновения творчества. Прежде всего, перечислите их. А затем попытайтесь рассказать мне, что вы чувствуете в эти "пиковые" моменты, чем ваши чувства отличаются от всего, что вы испытываете в другие моменты, в какой мере вы становитесь другим человеком. (Некоторым респондентам я задавал вопрос, в какой мере другим представляется им окружающий мир.)"

Ни один из опрашиваемых не описал полного синдрома. Я соединил все неполные ответы, чтобы получить "идеальный" композитный синдром. Кроме того, примерно пятьдесят человек, прочитав мои предыдущие публикации, по собственной инициативе написали мне письма, в которых рассказывали о своем опыте пиковых переживаний. И наконец, я использовал огромное количество литературы, посвященной мистицизму, религии, искусству, творчеству, любви и т.д.

Осуществляющие себя люди (те из них, кто достиг высокого уровня развития, зрелости, здоровья) могут столь многому научить нас, что иногда они кажутся какой-то другой породой человеческих существ. Но ввиду того, что изучение высших взлетов человеческой природы и пределов человеческих возможностей и устремлений является совершенно новым делом, оно представляет собой сложную и трудоемкую задачу. В моем случае оно сопровождалось постоянным разрушением излюбленных аксиом, постоянным преодолением мнимых парадоксов и противоречий, решением загадок и время от времени опровержением давно устоявшихся, не вызывавших сомнения и, казалось бы, неопровержимых законов психологии. Зачастую и вовсе обнаруживалось, что речь идет не о законах, а всего лишь о правилах пребывания в состоянии вялой и хронической психопатологии и страха, недоразвитость и незрелости, которых мы не замечаем, потому что большинство окружающих нас людей поражены той же самой болезнью.

В подавляющем большинстве случаев, что вполне типично для истории научного теоретизирования, проникновение в неведомое поначалу принимает формы ощущения разочарования по поводу сложности того, что так долго не поддавалось научному решению. Например, одна из первых проблем, с которыми я столкнулся в ходе изучения человеческого самоосуществления, заключалась в смутном понимании того, что их мотивация в определенной и значительной степени отличается от всего, что мне было известно. Поначалу я определил их жизнь, как экспрессивную, а не приспособленческую, но такое определение было далеко не полным. Тогда я указал, что их жизнь была, скорее, не мотивированной или метамотивированной (выходящей за пределы простых желаний), чем мотивированной, но эта формулировка настолько зависит от того, какой именно теории мотивации вы придерживаетесь, что от нее больше вреда, чем пользы. В главе 3 я противопоставил мотивацию развития мотивации устранения дефицита, что вносит определенную ясность, но не является окончательным определением, потому что в нем не проводится четкая граница между Бытием и Становлением. В данной главе я предложу новый путь (к психологии Бытия), который будет включать в себя обобщение уже сделанных трех попыток каким-то образом выразить словами отмеченные различия в мотивации и познавательной активности между полноценно развитым человеком и подавляющим большинством остальных людей.

Этот анализ состояний Бытия (непостоянных, метамотивированных, лишенных примитивных желаний, неэгоцентричных, нецеленаправленных, не предполагающих ни одобрения, ни конечного состояния, ни достижения совершенства или цели) сначала основывался на результатах изучения любовных отношений самоосуществляющегося человека в сопоставлении с остальными людьми, а потом на результатах глубокого изучения теологической, эстетической и философской литературы. Прежде всего, было необходимо разграничить два типа любви (обусловленную дефицитом – Д-любовь – и бытийно обусловленную – Б-любовь), о которых шла речь в главе 3.

В состоянии Б-любви (обращенной к Бытию другого индивида или объекта) я обнаружил особый вид познания, к которому мои познания в психологии меня не подготовили, но подробные описания которого я нашел у авторов, пишущих на эстетические, религиозные и философские темы. Этот тип познания я назову Познанием Бытия, или, для краткости, Б-познанием. Оно противоположно познанию, обусловленному потребностью в ликвидации дефицита, которое я назову Д-познанием. Индивид, пребывающий в состоянии Б-любви, способен видеть в объекте своей любви такую реальность, какую другие люди не замечают, то есть его восприятие может быть более острым и глубоким.

Эта глава является попыткой обобщить некоторые из основных познавательных моментов в переживании Б-любви, в родительском чувстве, в мистическом переживании, в восприятии природы и в эстетическом восприятии, в состоянии творчества, в терапевтическом или интеллектуальном инсайте, в ощущении оргазма, в определенных формах спортивных достижений и т.д. Эти и другие моменты высшего счастья и свершения я назову пиковыми переживаниями.

Стало быть, эта глава посвящена тому, что может дать "положительная философия", или "ортофилософия" будущего, не только "нормально больным" людям, но и полноценно функционирующим и подлинно здоровым. Она не противопоставляется психологии, понимаемой как "психопатология среднего человека"; она поднимается над этим уровнем и, теоретически, может включить все ее открытия в более полную структуру, в которой есть место и для больных, и для здоровых, и для дефицита, и для становления, и для бытия. Я называю ее психологией Бытия, потому что ее занимает цель, а не средства, то есть предельные основания переживания, ценностей, познания, люди как цель. До сих пор современная психология по большей части изучала "не-обладание", а не обладание, желание, а не свершение, разочарование, а не удовлетворение, поиск удовольствия, а не само удовольствие, стремление попасть куда-либо, а не пребывание там. Подобный подход проистекает из всеобщего априорного, хотя и ошибочного убеждения, что всякое поведение индивида мотивированно. (См.: 97, гл. 15.)

Познание Бытия в опыте пиковых переживаний

Сейчас я в сжатой форме перечислю характерные черты познания, имеющего место во время обобщенного пикового переживания, используя термин "познание" в предельно широком смысле.

При Б-познании индивид имеет тенденцию воспринимать ощущение или объект как целое, как завершенную вещь, в отрыве от ее связей, возможной ее полезности, целесообразности и назначения. Ощущение (объект) воспринимается так, словно оно одно во вселенной, словно из него одного всецело состоит Бытие, оно воспринимается как синоним вселенной.

Это противоположно Д-познанию, которое охватывает большую часть познавательного опыта человека. Эти ощущения частичны и неполны в том смысле, о каком речь пойдет ниже.

Здесь мы невольно вспоминаем абсолютный идеализм XIX века, когда вся вселенная представлялась единым механизмом. Поскольку для ограниченного человеческого существа невозможно объять это единство – ни в восприятии, ни в постижении, то все реальное человеческое познание считалось необходимой частью Бытия, но ни в коем случае не всем Бытием.

Там, где имеет место Б-познание, все внимание познающего сосредоточено исключительно на воспринимаемом объекте. Это может быть названо "абсолютным вниманием". (См. также: Шахтель, (147).) То, о чем я пытаюсь рассказать здесь, очень напоминает завороженность или полную поглощенность. Объект при этом становится всем и его основания в результате исчезают или, по крайней мере, не воспринимаются как нечто важное. Объект словно изолируется от всего остального, воспринимающий его индивид забывает о существовании окружающего мира, и объект, на какое-то мгновение, становится равнозначен всему Бытию.

Поскольку Бытие воспринимается в его целостности, то вступают в действие те законы, которые действовали бы, если бы было возможно объять всю вселенную.

Этот тип восприятия резко контрастирует с восприятием нормальным. В последнем случае объект воспринимается вместе со всем, что имеет к нему отношение. Он "встроен" в отношения со всем остальным миром, он воспринимается как часть мира. Сохраняется нормальное отношение объект – основания, то есть внимание, хотя и по-разному, уделяется и тому, и другому. Далее, при обычном познании объект воспринимается не столько сам по себе, сколько как представитель определенного класса, как частный пример какой-то общей категории. Такой тип восприятия я назвал "рубрикацией" (см.: 97 гл. 14) и снова укажу, что он представляет собой не столько полное восприятие всех аспектов воспринимаемого объекта или лица, сколько своего рода таксономию, классифицирование, "раскладывание по полочкам".

Кроме того, восприятие включает в себя помещение объекта в континуум в гораздо большей степени, чем мы это себе представляем. Оно включает в себя некое автоматическое сравнение или оценку. Оно подразумевает нечто "более высокое", "меньшее" или "большее", "лучшее" или "худшее" и т.д.

Б-познание может быть названо не-сопоставительным или не-оценивающим познанием. Я понимаю это в том смысле, в каком Дороти Ли (88) писала об отличии восприятия некоторых примитивных народов от нашего восприятия.

Индивида можно воспринимать самого по себе, вне всего остального. Его можно воспринимать как уникальное существо, единственного представителя своего класса. Это то, что мы называем восприятием индивида как уникума, то, чего, естественно, хотят достичь все клиницисты. Но это очень трудная задача, гораздо более трудная, чем мы готовы признать. Тем не менее это возможно, хотя только как преходящее состояние, и это действительно происходит, причем во время пиковых переживаний. Здоровая мать, с любовью воспринимая своего младенца, близка к этому восприятию уникальности индивида. Ее ребенок для нее не такой, как все остальные люди в этом мире. Он – само чудо и совершенство (по крайней мере в той мере, в какой она способна отказаться от нормативов Гезелля и сравнений с соседскими детьми).

Кроме того, конкретное и целостное восприятие объекта подразумевает, что он воспринимается с любовью. С другой стороны, любовь к объекту подразумевает сосредоточенность внимания, постоянное изучение, которое так необходимо для восприятия всех аспектов объекта. Внимание к мельчайшим деталям, с каким мать вновь и вновь смотрит на своего младенца, с каким смотрят друг на друга влюбленные или же знаток живописи рассматривает приобретенную им картину, обязательно приведет к более полному восприятию, чем обычная поверхностная систематизация, которую неправомерно назвали восприятием. От такого поглощенного, завороженного, всецело задействующего наше внимание познания мы вправе ожидать богатства деталей и всестороннего понимания объекта. Противоположностью этому является продукт поверхностного наблюдения, который составляет только "скелет" ощущения, когда избирательно воспринимаются только отдельные аспекты объекта по принципу их "значимости" и "незначимости". (Разве у картины, у ребенка или у возлюбленного может быть что-то "незначимое"?)

Хотя всякое человеческое восприятие является, отчасти, продуктом человеческого бытия и, в определенной мере, творением человека, тем не менее, мы можем провести определенную черту между восприятием внешних объектов как значимых для человека и восприятием их как незначимых. Самоосуществляющийся человек больше другого способен воспринимать мир безотносительно к себе и ко всем человеческим существам вообще. То же можно сказать и о среднем человеке в моменты его высочайшего взлета, то есть во время его пиковых переживаний. Тогда он более склонен смотреть на природу так, будто она существует сама по себе и ради себя самой, а не воспринимать ее как игровую площадку, построенную исключительно для человека. Ему легче удержаться от проецирования на нее человеческих интересов. Короче говоря, он может увидеть ее в ее собственном Бытии ("безграничности"), а не как нечто, подлежащее использованию, чего следует бояться или реагировать каким-нибудь человеческим способом.

Например, возьмем микроскоп, в котором на предметном стекле мы можем увидеть как мир красоты, так и мир опасности и патологии. Пораженный раком участок ткани, на который мы глядим в микроскоп, может восприниматься как красивая, сложная и внушающая благоговение организация, если только мы забудем, что это – рак. Москит – чудесный объект, если воспринимать его самого по себе. Вирусы под электронным микроскопом просто завораживают (или, по крайней мере, могут завораживать, если мы сможем забыть об опасности, которую они представляют для человека).

Поскольку человеческие интересы остаются за пределами бытийного познания, то оно дает нам возможность более правильно понять природу объекта самого по себе.

Мои исследования наводят меня на мысль (хотя я еще не до конца в ней уверен) о еще одном отличии Б-познания от обыденного познания, а именно – всякая повторная активизация функции Б-познания обогащает восприятие. Повторяющееся, завораживающее переживание присутствия любимого лица или картины, которая вызывает у нас восхищение, заставляет нас любить их еще больше и позволяет нам замечать все новые и новые их грани. Это мы можем назвать внутренним богатством.

Но это так явно контрастирует с более привычными нам последствиями повторяющегося ощущения, например, со скукой, привыканием, ослаблением внимания и т.п. К своему удовлетворению я обнаружил (хотя и не попытался доказать это), что постоянное общение с хорошей живописью, приводит к тому, что для людей восприимчивых и с обостренными чувствами хорошие картины обнаруживают все большую красоту, в то время как постоянное восприятие плохой живописи делает картины еще менее красивыми. То же самое можно сказать о хороших людях и плохих, например, жестоких. Если мы часто общаемся с хорошим человеком, то он начинает нам казаться еще лучше. Частые встречи с плохим человеком только усугубляют отрицательное мнение о нем.

При обыденном восприятии, когда первое впечатление зачастую является простой классификацией объекта по принципу "полезен – бесполезен", "опасен – безопасен", в результате частых встреч с объектом он начинает казаться все более пустым. Свою задачу нормальное восприятие, которое чаще всего основывается на тревоге или ощущении наличия дефицита, выполняет с первого раза. Потом потребность в восприятии исчезает, и поскольку объект или личность уже занесены в соответствующую графу, они просто не воспринимаются. При частом восприятии проступает или ничтожество объекта, или его величие. Более того, частое общение обнаруживает не только недостатки объекта, но и недостатки воспринимающего.

Одним из основных механизмов, с помощью которых любовь создает более глубокое восприятие глубинных качеств объекта, чем не-любовь, состоит в том, что любовь включает в себя завороженность объектом любви, стало быть, она включает в себя постоянное, внимательное и испытующее обозрение объекта, "любование". Возлюбленные могут открыть друг в друге потенциальные возможности, которые незаметны другим людям. Мы привычно говорим, что "любовь слепа", но сейчас мы должны допустить как возможность, что при определенных обстоятельствах любовь бывает более "зрячей", чем не-любовь. Под этим, разумеется, понимается возможность каким-то образом заметить еще не проявившиеся качества. Это не столь уж сложная проблема для исследователя, как это может показаться на первый взгляд. Тест Роршаха в руках эксперта тоже представляет собой выявление еще не осуществленных способностей. В принципе, эта гипотеза вполне поддается проверке.

Американская или, если взять шире, западная психология, с моей точки зрения, эгоцентрично предполагает, что человеческие потребности, страхи и интересы всегда должны быть детерминантами восприятия. "Новый взгляд" на восприятие зиждется на предположении, что познание обязательно должно быть мотивированным. Это также отвечает классической точке зрения сторонников Фрейда (137). Из этого следует допущение, что познание есть вспомогательный механизм приспособления и что оно до определенной степени должно быть эгоцентричным. Такая точка зрения предполагает, что на мир следует смотреть только с точки зрения интересов воспринимающего и что ощущения должны быть организованы вокруг эго как центрального и определяющего ядра. Я должен добавить, что в американской психологии такая точка зрения существует уже давно. Так называемая "функциональная психология", отмеченная сильным влиянием широко распространенной версии дарвинизма, также имеет тенденцию рассматривать все способности с точки зрения их полезности в "борьбе за выживание".

Я, кроме того, считаю эту точку зрения этноцентричной, и не только потому, что она явно представляет собой бессознательное выражение западного мироощущения, но и потому, что она предполагает упрямое пренебрежение к трудам философов, теологов и психологов Востока, особенно китайцев, японцев и индусов, не говоря уже о трудах таких западных авторов, как Голдстайн, Мэрфи, Бюлер, Хаксли, Сорокин, Уоттс, Нортроп, Ангьял и многие другие.

Результаты моих исследований указывают на то, что восприятие действительно может подниматься над эго, быть бескорыстным и неэгоцентричным. Для самоосуществляющихся людей это нормальное явление, а у среднего человека это происходит периодически, во время пиковых переживаний. Восприятие может быть немотивированным, безличностным, отстраненным, может не сопровождаться никакими желаниями и устремлениями. Оно может быть сосредоточено не на эго, а на воспринимаемом объекте. То есть перцепционное переживание может быть организовано вокруг объекта как центральной точки, а не основываться на эго. Человек как бы воспринимает нечто, обладающее своей собственной независимой от воспринимающего реальностью. При эстетических и любовных переживаниях вполне возможно настолько "раствориться" в объекте, что наше "я" исчезает в буквальном смысле. Некоторые авторы, занимающиеся эстетическими и мистическими переживаниями, чувствами материнства и любви, например, Сорокин, зашли настолько далеко, что утверждают, будто при пиковых переживаниях мы можем говорить даже об отождествлении воспринимающего и воспринимаемого, об их слиянии в новой и высшей целостности, в сверхорганизованной системе. Это напоминает некоторые определения эмпатии и отождествления и, конечно, открывает новые возможности для проведения исследований в данном направлении.

Пиковое переживание есть нечто, само по себе оправдывающее свое существование, нечто самоценное. То есть оно является целью, тем, что мы можем назвать переживанием-целью, а не переживанием-средством. Оно представляется настолько ценным откровением, что даже сама попытка как-то обосновать его посягает на его смысл. Мои респонденты все как один утверждали это, описывая свои любовные, мистические, эстетические, творческие переживания и вспышки озарения. Это становится особенно ясно в момент просветления в терапевтической ситуации. В силу того, что индивид защищается от озарения, оно, по определению, является болезненным ощущением. Его прорыв в сознание иной раз может быть разрушительным для личности. И все же, несмотря на это, все говорят, что оно стоит того, что в конечном итоге оно становится желанным. Быть зрячим лучше, чем быть слепым (172), даже если приходится видеть неприятные вещи. Это тот случай, когда безусловная ценность переживания нивелирует причиняемую им боль. Многочисленные авторы, пишущие на темы эстетики, религии, творчества и любви, единодушно определяют эти переживания не только как изначально ценные, но и как ценные настолько, что ради этих мимолетных моментов стоит прожить всю жизнь. Мистики всегда говорили об этой великой ценности мистического переживания, которое посещает человека в считанные мгновения его жизни.

Пиковое переживание резко контрастирует с обычными житейскими переживаниями, особенно что касается западного человека, в частности, как его представляют американские психологи. Поведение настолько отождествляется со средством достижения цели, что для многих авторов "поведение" и "инструментальное поведение" являются синонимами. Все делается ради достижения какой-то далекой цели, для того, чтобы получить что-то еще. Эта установка достигла своего апофеоза в теории ценности Джона Дьюи (38а), в которой утверждается, что никакой цели вообще не существует, а существуют только средства ее достижения. Но даже это утверждение отличается неточностью, поскольку подразумевает существование цели. Поэтому, чтобы не быть неправильно понятым, Дьюи утверждает, что средства являются средством обретения других средств, которые, в свою очередь, тоже являются только средством, и так до бесконечности.

Для моих респондентов пиковое переживание чистой радости было одной из главных целей в жизни и одной из тех вещей, ради которых стоит жить. Совершенно непостижимо, почему психологи не обращают внимания на пиковые переживания, официально не признают свидетельства о них или, что еще хуже, априорно отрицают (в объективистской психологии) саму возможность их существования, как объектов научного исследования.

Отличительной чертой всех изученных мною случаев характерного пикового переживания была дезориентация во времени и пространстве. Если точнее, то в эти моменты человек субъективно находится вне времени и пространства. Поэт или художник в порыве творчества забывает об окружающем его мире, и время для него останавливается. Когда он выходит из этого состояния, он не может понять, сколько прошло времени. Зачастую он, словно выходя из полу-обморочного состояния, вынужден приложить усилия, чтобы понять, где он находится.

Многие люди, особенно влюбленные, рассказывали что еще более важно – о полной утрате ощущения протяженности времени. В этом экстатическом состоянии не только день может пролететь с такой невероятной скоростью, что покажется минутой, но и минута может быть прожита настолько интенсивно, что может показаться днем или годом. Складывается такое впечатление, что люди в этом состоянии каким-то образом оказываются где-то в другом мире, в котором время одновременно и останавливается, и движется с огромной скоростью. Если пользоваться нашими обычными категориями, то мы имеем дело с парадоксом и противоречием. И все же об этом говорят, стало быть, это есть факт, который необходимо принимать в расчет. Я не вижу причины, чтобы такое ощущение времени не могло стать объектом экспериментального исследования. Во время пиковых переживаний невозможно точно определить, сколько прошло времени. Значит и восприятие окружающего мира тоже должно быть менее точным, чем в нормальном состоянии.

Результаты моих исследований внесли немалое смятение в психологию, однако при этом они являются настолько однозначными, что необходимо не только рассказать о них, но и попытаться каким-то образом их понять. Если "начать с конца", то пиковое переживание может быть только положительным и желанным и никак не может быть отрицательным и нежелательным. Существование такого переживания изначально оправдано им самим; это совершенный, полный опыт переживания, которому больше ничего не нужно. Это самодостаточный опыт. Он воспринимается как изначально необходимый и неизбежный. Это переживание настолько хорошо, насколько должно быть. Его принимают с благоговением, удивлением, восхищением, смирением и даже с экзальтированным, едва ли не религиозным поклонением. Иногда в описаниях реакции индивида на опыт такого рода используются определения святости. Оно восхитительно и "радостно" в бытийном смысле.

Здесь мы имеем дело с явлением огромной философской важности. Если, с тем чтобы нам было от чего отталкиваться, мы примем тезис, что во время пиковых переживаний сама природа реальности может восприниматься более четко, а ее суть постигаться более глубоко, то мы повторим утверждение многих философов и теологов все Бытие, если смотреть на него с "олимпийской" точки зрения и видеть лучшую его сторону, является нейтральным или хорошим, а зло, боль или опасность представляют собой феномен неполноты как результат неумения увидеть мир в его целостности и единстве и восприятия его только с эгоцентрической или слишком низкой точки зрения. (Разумеется, речь идет не об отрицании существования зла, боли или смерти, а, скорее, о примирении с этими явлениями, понимании их необходимости.)

То же самое можно сказать и по-другому – сравнив это с одним с аспектов понятия "бог", присущим многим религиям. Боги, которые могут всецело созерцать и объять Бытие и, стало быть, понимать его, должны воспринимать его как доброе, справедливое, необходимое, "зло" же должны воспринимать как продукт ограниченного или эгоистичного видения и понимания. Будь мы богоподобными в этом смысле, мы тоже обладали бы вселенским пониманием и никогда бы ничего не осуждали и не презирали, ни от чего не приходили бы в ужас и ни в чем бы не разочаровывались. Мы могли бы испытывать только сострадание, любовь к ближнему, милосердие и, возможно, печальное или веселое удивление (в высоком смысле этого слова) от несовершенства других людей. Но ведь именно так нередко относятся к миру самоосуществляющиеся люди, и все мы так относимся к миру в моменты наших пиковых переживаний. Именно так все психотерапевты пытаются относиться к своим пациентам. Разумеется, мы должны принять как должное, что такое богоподобное, вселенски терпимое, смиренное бытийно обусловленное отношение обрести чрезвычайно непросто, вероятно даже невозможно в его чистой форме, и все же мы знаем, что это весьма относительно. Мы можем подойти к нему более или менее близко, и было бы глупо отрицать существование этого феномена только потому, что это случается нечасто, длится недолго и никогда не происходит в чистом виде. Хотя нам никогда не стать богами в этом смысле, мы можем более или менее часто быть более или менее богоподобными.

В любом случае, контраст с нашими обычными реакциями и представлениями очень резок. Как правило, мы выступаем под знаменем ценностей-средств, то есть пользы, желательности, "плохого" или "хорошего", пригодности для достижения цели. Мы оцениваем, судим, контролируем, осуждаем или одобряем. Мы смеемся "над", а не "вместе". Мы оцениваем опыт нашими личными категориями и воспринимаем мир относительно себя и нашей цели, тем самым превращая мир не во что иное, как в средство достижения нашей цели. Такая позиция противоположна отстраненности от мира, а это, в свою очередь, значит, что мы на самом деле воспринимаем не мир, а себя в нем или его в нас. Наше восприятие мотивировано стремлением к ликвидации дефицита и потому ему доступны только Д-ценности. Такое восприятие отлично от восприятия мира в целом или той его части, которую во время пикового переживания мы воспринимаем как субститут всего мира. Тогда и только тогда мы можем постичь не наши ценности, а ценности мира. Их я называю ценностями Бытия, или сокращенно – Б-ценностями. Они соответствуют "внутренним ценностям" Роберта Гартмана (59).

Как мне представляется, такими Б-ценностями являются:

целостность (единство, интеграция, стремление к однородности, взаимосвязанность, простота, организация, структура, дихотомия-трансцендентность, порядок);

совершенство (необходимость, справедливость, естественность, неизбежность, уместность, полнота, долженствование):

завершенность (конечность, окончательность, справедливость, свершенность ("дело сделано"), finis и telos, судьба, рок);

справедливость (честность, порядок, законность, долженствование);

жизненность (процессуальность, не-омертвление, спонтанность, саморегуляция, полноценное функционирование);

полнота (дифференциация, сложность);

простота (истинность, обнаженность, сущностность, абстрактная, базовая, основная структура);

красота (правильность, форма, жизненность, простота, полнота, целостность, совершенство, завершенность, уникальность, истинность):

праведность (правота, желанность, долженствование, справедливость, благожелательность, честность);

уникальность (неповторимость, индивидуальность, несравненность, новизна);

непринужденность (легкость, отсутствие напряженности, излишнего рвения или трудностей, изящество, идеальное функционирование);

игра (веселье, радость, удовольствие, юмор, жизнерадостность, непринужденность);

истинность, честность, реальность (обнаженность, простота, полнота, долженствование, красота, чистота и естественность, завершенность, существенность);

самодостаточность (самостоятельность, независимость, умение быть самим собой без участия других, самоопределение, умение подняться над окружающим миром, отстраненность, жизнь по своим собственным законам).

Разумеется, эти ценности не являются взаимоисключающими. Они не отделены друг от друга, а переплетаются друг с другом. В сущности, они являются гранями Бытия, а не его частями. На авансцену познания выходят разные аспекты, в зависимости от того, что привело познание в действие, скажем, восприятие красивого человека или красивой картины, ощущение совершенства в сексе или в любви, озарение, творчество, рождение человека и т.д.

Это нечто гораздо большее, чем проявление слияния и единства старой троицы (истина, добро, красота). Я уже писал о своем открытии (97), что в среднем представителе нашей цивилизации истина, добро и красота не очень хорошо соотнесены друг с другом, а в невротическом индивиде и того меньше. Только в развитом и зрелом человеческом существе, в самоосуществляющейся, полноценно функционирующей личности они соотнесены настолько хорошо, что практически составляют единство. Сейчас я бы добавил, что это так же верно для всех остальных людей во время переживания ими пиковых ситуаций.

Это открытие, если оно окажется верным, явно противоречит одной из тех основных аксиом, которым следует вся научная мысль, а именно той, что гласит, будто чем более объективно и безличностно восприятие, тем более оно внеценностно. Интеллектуалы практически всегда считали факты и ценности антонимами и взаимоисключающими понятиями. Но, может быть, все наоборот, ибо когда мы изучаем наиболее обособленное от эго, наиболее объективное, немотивированное, пассивное познание, мы обнаруживаем, что оно стремится к непосредственному восприятию тех ценностей, которые неотъемлемы от реальности: мы также обнаруживаем, что наиболее глубокое восприятие "фактов" приводит к слиянию "есть" и "должно". В такие моменты реальность окрашивается нашим удивлением, восхищением, благоговением и одобрением, то есть обретает ценность.*

* Я не стал изучать то, что может быть названо "ощущением дна" (и никто из моих респондентов не стал говорить об этом), скажем, болезненное и "разрушительное" (для некоторых) осознание неизбежности старения и смерти, абсолютного одиночества и ответственности индивида, безличности природы вообще и природы бессознательного и т.д.

Нормальные переживания так же встроены в историю и цивилизацию, как и в изменчивые и относительные потребности людей. Они организованы во времени и пространстве. Они представляют собой часть чего-то большего и, стало быть, относительны в пределах этого "чего-то" и его системы координат. Поскольку предполагается, что они, какой бы реальностью они не обладали, зависят от человека, то с исчезновением человека, они также должны исчезнуть. Его система координат перемещается от интересов личности к требованиям ситуации, из настоящего – в прошлое и будущее – и обратно. В этом смысле опыт переживания и поведение относительны.

С этой точки зрения, пиковые переживания скорее абсолютны, чем относительны. Они не только находятся вне времени и пространства в том смысле, о котором я говорил выше, они не только безпредпосылочны и воспринимаются сами по себе, они не только относительно немотивированны и оторваны от интересов человека, они воспринимаются так, как будто существуют сами по себе, "где-то там", как будто они представляют собой восприятие реальности, не зависящей от человека и существующей вне его жизни. Разумеется, с научной точки зрения трудно и небезопасно говорить об "относительном" и "абсолютном", и я понимаю, что здесь мы рискуем увязнуть в трясине семантики. И все же многочисленные рассказы занимавшихся самоанализом моих "подопытных" вынуждают меня представить эту разницу как открытие, в котором психологи обязательно должны разобраться. Именно эти слова используют мои респонденты, когда они пытаются описать ощущения, по самой своей сути невыразимые. Люди говорят об "абсолютном", люди говорят об "относительном".

Мы снова и снова испытываем искушение использовать эти термины, например, в области искусства. Китайская ваза может быть совершенна сама по себе, ей может быть 2000 лет и при этом она может выглядеть, как новая, она может принадлежать всему человечеству, а не только Китаю. По крайней мере в этом смысле она есть нечто абсолютное, даже несмотря на то, что при этом она существует во времени, связана с создавшей ее цивилизацией и эстетическими вкусами ее владельца. Не случайно мистическое переживание люди всех вероисповеданий, времен и народов описывали почти одними и теми же словами. Не случайно Олдос Хаксли (68а) назвал его "Вечной философией". Великие творцы, по крайней мере те, что включены в составленную Брюстером Гизелином (54а) антологию, описывали моменты творчества почти в тех же выражениях, хотя это были самые разные поэты, химики, скульпторы, философы и математики.

Понятие абсолютного сложно отчасти потому, что почти всегда проникнуто духом статики. Из опыта опрошенных мною людей явно следует, что это отнюдь не обязательно неизбежно. Восприятие эстетического объекта, любимого лица или красивой теории является изменчивым процессом, но внимание колеблется строго в пределах, заданных восприятием. Его насыщенность может быть бесконечной и взгляд может все время перемещаться от одного аспекта совершенства к другому. Красивая картина имеет множество структур, а не только одну, так что эстетическое переживание может представлять собой постоянное, хотя подверженное колебаниям, наслаждение от восприятия картины то с одной, то с другой точки зрения. Кроме того, картину можно воспринимать то с относительной, то с абсолютной точки зрения. Нам нет нужды спорить о том, какова она – относительна или абсолютна. Она может быть и той, и другой.

Как правило, познание является активным процессом. Для него характерны формообразование и отбор со стороны субъекта познания. Он решает, что ему воспринимать, а что – нет, он соотносит познание со своими потребностями, страхами и интересами, он его организует, выстраивает и перестраивает. Короче говоря, он над ним работает. Познание является энергоемким процессом. Оно предполагает бдительность, настороженность и напряжение, стало быть, приводит к усталости.

Бытийное познание скорее пассивно и рецептивно, хотя, конечно же, оно никогда не будет полностью пассивным. Лучшие описания "пассивного" познания я нашел у восточных философов, особенно у Лао-Цзы и философов даосизма. Кришнамурти (85) придумал великолепное название бытийному познанию. Он назвал его "безальтернативным осознанием". Мы можем также назвать его "невольным осознанием". В даосской концепции невмешательства говорится о том же самом, о чем пытаюсь сказать и я, а именно о том, что восприятие может быть ни на что не претендующим, – скорее созерцание, чем вмешательство. Индивид может смиренно принимать ощущения, ни во что не вмешиваться, получать, а не брать, может дать восприятию идти своим ходом. Здесь мне также вспоминается описанное Фрейдом "свободно дрейфующее внимание". Оно также скорее пассивно, чем активно, бескорыстно, а не эгоцентрично, мечтательно, а не бдительно, терпеливо, а не беспокойно. Это пристальный, а не мимолетный взгляд, это подчинение ощущению.

Я также нахожу полезным недавнее заявление Джона Шлиена (155) относительно разницы между пассивным и активным слушанием. Хороший терапевт должен уметь слушать по правилу "получать, а не брать", чтобы суметь услышать то, что на самом деле говорит пациент, а не то, что хочется услышать терапевту. Он не должен заставлять себя слушать, скорее он должен позволять словам проникать в него. Только тогда он сможет усвоить их форму и содержание. В противном случае он услышит только свои собственные теории и рассуждения.

Кстати, мы можем сказать, что умение пассивно воспринимать – это критерий, по которому хорошего психолога отличают от плохого, к какой бы школе они ни принадлежали. Хороший терапевт способен воспринимать любого индивида самого по себе, не стремясь причислить его к определенной группе и занести в определенную графу. Плохой терапевт, проработай он хоть сто лет, всегда будет находить только подтверждение теорий, которые он узнал в начале своей карьеры. Именно это имел в виду некто, сказавший, что терапевт может повторять одни и те же ошибки в течение сорока лет, а потом назвать их "богатым клиническим опытом".

Вслед за Лоуренсом и другими романтиками, можно выразить это свойство бытийного познания, прибегнув к другому, хотя и немодному нынче названию – "невольное" (в отличие от волевого). Обычное познание является волевым актом, стало быть, предполагает претензии, предубеждения, преднамеренность. В познание, которое происходит во время пикового переживания, воля не вмешивается. Она находится в подчиненном состоянии. Она получает, но не требует. Мы не можем повелевать пиковым переживанием. Это просто "случается".

Эмоциональная реакция на пиковое переживание имеет особый привкус удивления, благоговения, почтения, смирения и подчинения величию переживания. Иногда к ней примешивается испуг (хотя и приятный) от невыносимой интенсивности ощущений. Мои "подопытные" говорили об этом так: "это слишком для меня"; "это больше, чем я могу вынести", "это слишком прекрасно". Ощущение может обладать такой остротой, что может вызвать слезы, смех, или то и другое и, как это ни парадоксально, может иметь что-то общее с болью. Впрочем, это желанная боль, которую зачастую называют "сладостной". Это может зайти настолько далеко, что возникает мысль о своего рода смерти. Не только мои "подопытные", но и многие авторы, писавшие о пиковых переживаниях, сравнивали их с переживанием умирания, то есть желания умереть. Типично такое описание: "Это слишком прекрасно. Я не знаю, как я смогу это выдержать. Я могу сейчас умереть и это будет прекрасно". Вероятно, что отчасти это означает отчаянное нежелание спуститься с этой вершины в долину обычных переживаний. Вероятно также, что здесь имеется аспект глубокого переживания своей ничтожности по сравнению с величием переживания.

Еще один парадокс, с которым нам придется разобраться, каким бы трудным он ни был, заключается в противоречивых сообщениях о восприятии мира. В некоторых описаниях, особенно мистических, религиозных или философских, весь мир предстает как абсолютно единое, живущее полноценной жизнью, существо. В других рассказах о пиковых переживаниях, особенно любовных и эстетических, одна частичка мира воспринимается так, будто на какое-то мгновение она и составляет весь мир. В обоих случаях речь идет о восприятии единства. Вероятно, тот факт, что в бытийном познании – будь то картины, индивида или теории – сохраняются все атрибуты Бытия в его целостности, то есть все бытийные ценности, проистекает из мимолетного восприятия данного конкретного объекта как единственного во всей вселенной.

Имеются существенные различия (56) между абстрагирующим и категоризирующим познанием и непосредственным постижением конкретного и особенного. Именно в этом смысле я буду использовать термины "абстрактное" и "конкретное". Они не очень отличаются от терминов Голдстайна. Большинство наших знаний (все замеченное нами, воспринятое, запомненное, обдуманное и выученное) являются скорее абстрактными, чем конкретными. То есть мы в нашей жизни, познавая, в основном, категоризируем, схематизируем, классифицируем. Мы не столько познаем природу мира такой, какая она есть, сколько организуем наше внутреннее миропереживание. Мы пропускаем большинство переживаний через фильтр нашей системы категорий, граф и рубрик, как о том написал Шахтель (147) в своей классической статье "Амнезия и проблема памяти у детей". Меня к пониманию этого отличия привело изучение мною самоосуществляющихся людей, в ходе которого я обнаружил у них и способность к абстрагированию без отказа от конкретности, и способность к конкретизации без отказа от абстрактности. Это дополняет описания, приводимые Голдстайном, поскольку я обнаружил не только редукцию к конкретности, но также и то, что мы можем назвать сведением к абстрактности, то есть утрату способности познавать конкретное. Потом я обнаружил ту же самую исключительную способность к постижению конкретного как у хороших художников, так и у хороших клиницистов, хотя они и не принадлежали к числу самоосуществляющихся личностей. Гораздо чаще я обнаруживал эту способность у вполне заурядных людей в моменты их пиковых переживаний, когда человек схватывает воспринимаемое в его конкретной, неповторимой сущности.

Поскольку такого рода идеографическое восприятие, как правило, описывается, как сердцевина эстетического восприятия, например у Нортропа (127а), то они стали почти синонимами. Для большинства философов и художников восприятие личности в ее конкретности и внутренней уникальности означает восприятие эстетическое. Я предпочитаю более широкий подход и, думаю, уже продемонстрировал, что этот тип восприятия уникальной природы объекта является характерной чертой всякого пикового переживания, а не только эстетического.

Конкретное восприятие, которое имеет место в бытийном познании, следует понимать как восприятие всех аспектов и атрибутов объекта одновременно или в очень быстрой последовательности. Абстрагирование – это, в сущности, отбор определенных аспектов объекта, тех, которые нам полезны, которые представляют для нас опасность, которые нам знакомы или соответствуют нашим языковым категориям. Уайтхед и Бергсон высказались по этому поводу достаточно ясно, как и многие другие философы после них, например Виванти. Абстракции, хоть и полезны, но также и ложны. Короче говоря, воспринимать объект абстрактно означает не воспринимать некоторых его аспектов. Это, вне всякого сомнения, означает отбор аспектов, отказ от других, создание или искажение третьих. Мы делаем из объекта то, что нам хочется. Мы его создаем. Мы его продуцируем. Более того, чрезвычайно важно отметить свойственную абстрагированию сильную тенденцию соотносить аспекты объекта с нашей лингвистической системой. Это создает особые проблемы, поскольку язык – это вторичный, а не первичный процесс в том смысле, в каком понимал его Фрейд, потому что он имеет дело с внешней, а не с психической реальностью, с сознанием, а не с бессознательным. Да, этот недостаток действительно может быть в какой-то мере восполнен поэтическим или возвышенным стилем, но большинство переживаний все равно остаются невыразимыми и вообще не могут быть описаны никакими словами.

Возьмем, к примеру, восприятие картины или индивида. Чтобы воспринять их целостно, мы должны справиться с нашей склонностью классифицировать, сравнивать, оценивать, испытывать нужду, использовать. В тот момент, когда мы говорим, что этот человек – иностранец, мы относим данного индивида к определенному классу, совершаем акт абстрагирования и, в какой-то степени, лишаем себя возможности увидеть его как уникальное и целостное человеческое существо, не похожее ни на одно другое во всем мире. В тот момент, когда мы подходим к картине поближе, чтобы прочитать имя художника, мы лишаем себя возможности бросить на нее свежий взгляд и увидеть ее в ее уникальности. Стало быть, то, что мы называем "знанием", то есть помещением переживания в систему представлений, понятий и связей, в определенной мере лишает нас возможности полного познания объекта. Герберт Рид указал на то, что ребенок обладает "невинным зрением", способностью видеть нечто так, как будто он видит это в первый раз (зачастую он действительно видит это впервые в жизни). Поэтому он может смотреть на него в изумлении, изучая все его аспекты, замечая все его качества, ибо для ребенка в этой ситуации ни одно свойство незнакомого объекта не может быть более важным, чем другие его свойства. Он не организует объект: он просто на него смотрит. Он наслаждается качеством переживания так, как это описали Кэнтрил (28, 29) и Мэрфи (122, 124).То же самое касается и взрослых: в той мере, в какой мы способны отрешиться от абстрагирования, обозначения, сравнения, расстановки по местам, соотнесения, настолько же мы способны постичь многогранность личности или картины. Я должен особенно подчеркнуть способность воспринимать невыразимое, то, что нельзя высказать словами. Попытка облечь невыразимое в слова меняет его, делает его чем-то другим, чем-то похожим и, в то же время, чем-то отличным от самого себя.