Появление символов

Появление символов

Всякого, кто приближается к удивительному миру символов, обязательно начинает мучить навязчивый вопрос «Что это значит?». Вопрос вполне естественный и законный, но мешающий осознать правомерность другого важнейшего вопроса «Что это изменяет?». Желанию опереться на некоторое устойчивое значение каждого образа, которое всегда гарантировало бы правильность интерпретации, противостоит признание исключительно активной природы символа. Сила символического образа вытекает из того факта, что он всегда является динамическим агентом и спонтанным выражением некой конкретной потребности психического изменения. Знак, символ не имеет своей собственной жизни. Он является лишь экраном, носителем, индикатором наших проекций и возникает в тот момент, когда появляется необходимость, чтобы он взял на себя роль проводника динамики психического изменения. До этого момента и после него символ – это выключенная лампочка, это мертвый знак.

Не существует изолированных стабильных символов. Существуют лишь образы, которые включаются в символические цепочки, эти репрезентативные системы, которые состоят из элементов, связанных между собой по принципу синонимии по форме, культурному контексту или по стечению обстоятельств прошлого, иногда благодаря простой близости запечатления внутри нейрональных систем. Эти цепочки или системы взаимно пересекаются сложным и необъяснимым образом. Однако внимательный анализ значительного количества данных позволил выделить некоторые логические закономерности, которым подчиняется формирование этих систем. Они действуют на основе тех же законов, которые определяют функционирование нейрональных структур, на которые они опираются.

Редки случаи, когда какой-либо образ сводится к единственно возможной интерпретации. Наиболее часто его свойства имеют множественные проекции, а его доминирующее смысловое значение зависит от того, в какую символическую цепочку он включен. Я более подробно разовью это положение ниже и приведу иллюстрирующие примеры. Один и тот же образ, следовательно, может быть звеном трех, четырех и даже пяти или шести символических цепочек.

Сознательная умственная деятельность является продуктом сличения образов в течение многих миллионов лет. Способность к логическим построениям как бы преуменьшает важность ее естественных источников происхождения. Однако именно когда сознание соглашается признать, что оно непозволительно присвоило себе право подавлять эмоции, именно тогда оно получает доступ к наиболее отдаленным пластам онтогенетической и филогенетической памяти. Этот возврат к образу позволяет увидеть практически волшебную эффективность методики, в которой символы играют основную роль в терапии и личностном психологическом развитии. За простенькой прогулкой по тропинке образов, часто похожей на бессвязное фантазирование, скрывается волшебная дорога к психологическому благополучию.

Анализ наблюдаемых соответствий между символами, выражаемыми во время сновидений наяву, позволяет судить о природе ассоциативных связей, с одной стороны, между самими образами и, с другой стороны, между образами и структурой сознания. Несколько примеров покажут роль формы образа в происхождении ассоциативных связей между несколькими символами.

Анализ образа велосипеда, частота появления которого в свободных сновидениях наяву превосходит 4 %, показывает, что этот образ является центром некоей структуры, состоящей, по крайней мере, из тридцати трех корреляционных связей. Две из них явным образом доминируют. Речь идет об образе совы и очков. Если следовать обычной логике рассуждения, то такая связь удивляет. Между тем, помимо сходства в звучании этих трех слов[48], которое представляется недостаточным, чтобы вызвать устойчивую корреляцию, эти три образа связаны похожестью формы. Чтобы заметить это, достаточно нарисовать три пары кружков:

Несколько дополнительных штрихов позволят увидеть каждый из трех символов:

Большое количество выявленных в ходе статистического анализа корреляций между символами, которые, на первый взгляд, имеют мало общего, основано на одном или нескольких общих параметрах формы соответствующих им зрительных образов.

Цепочки ассоциаций символов не являются случайным результатом нейрональной активности, освобожденной в ситуации свободного сна наяву от ограничений рассудка. Они отражают механизмы действия воображения и тем самым выполняют некие вполне конкретные функции.

Многочисленные наблюдения сцепления символов в сценариях сновидений позволяют выделить некие грамматические правила языка символов: в символическом языке плеоназмы и излишества не являются признаками «загрязненности» языка. В функциональном плане они указывают на совпадающее движение нейрональных стимулов, которые в сумме позволят достигнуть интенсивности необходимой пороговой величины, чтобы спровоцировать психическое изменение. В аналитическом плане их наличие является наиболее надежной основой для определения значения повторяемого символа.

Если какой-то образ благодаря своим множественным характеристикам потенциально может быть использован для выражения нескольких проекций, то, в конечном счете, его активная проекция будет зависеть от символической цепочки, в которую он будет включен.

В трех сновидениях, воспроизведенных тремя различными пациентами: Эрвэ, Полем и Жаклин, один и тот же символ – зонт – включен в три различные символические цепочки, что придает ему каждый раз различный смысл.

Эрвэ, который в своем сне спустился в некий подземный грот, под покрывающей пол пещеры пылью находит металлический средневековый щит в форме экю[49]. Этот образ постепенно трансформируется в щит из толстой кожи, оказывается простертым на земле и превращается в жесткую шкуру животного, форму которой Эрвэ подробно описывает. Несколько минут спустя в своем сновидении выйдя из пещеры, пациент поднимается, подобно птице, в небо. Он застывает над человеком с раскрытым зонтом и подробно описывает форму зонта, видимую сверху. Чуть позднее воображение Эрве приводит его на корабль, штурвал которого по своей форме напоминает зонт. Наконец, к концу своего сновидения пациент с удивлением отмечает необычную форму паруса, поддерживаемого очень короткой мачтой и непропорционально длинным гиком.

Разбросанные на протяжение тридцатипятиминутного сновидения, описанного более чем пятьюстами слов, эти образы могут быть восприняты как различные и независимые друг от друга. Трудно будет терапевту, который попытается интерпретировать образ щита или зонта в рамках отрывков повествования, в которых они появляются. Хотя это и является постоянным желанием слушающего сновидение психотерапевта! Как много тупиковых интерпретаций мы избежим, если посмотрим на эти образы «взглядом сверху», позволяющим увидеть их физическую форму:

Сорокатрехлетний Эрвэ создал данный сценарий сновидения наяву в тот момент своей терапии, когда он находился в поиске равновесия между сильной женской составляющей своей личности и вызывающими чувство вины вирильными устремлениями. То, что выражено этими пятью образами, – отношение между закругленностью и острием, ценностями анимы и анимуса. Зонт, видимый сверху, не что иное, как одно из вообразимых изображений этого отношения.

Что касается Поля, то в начале своего сна он видит автомобиль с откидным верхом 1920-х годов, который он описывает очень детально. Позже в том же сновидении он встречает прохожего с раскрытым черным зонтом, хотя дождя на улице нет. Затем он в деталях описывает падающий осенний лист. И наконец, в конце сценария он встречается с «необычайно большой» летучей мышью.

В этой последовательности образов зонт означает нечто совершенное иное, чем в сновидении Эрвэ:

Образы в сновидении Поля имеют три общих специфических элемента. Во-первых, они представляют некую раскрывающуюся структуру с жилками или жестким каркасом. Во-вторых, эта структура раскрывается относительно некой единственной точки опоры. И наконец, что наиболее важно, эти образы предполагают опрокидывание (или инверсию). Летучая мышь в состоянии покоя висит вниз головой, зацепившись лапками; закрытый зонт находится в положении, противоположном тому, в котором его используют по назначению. Лист прикреплен к ветке дерева своим черенком, а капот автомобиля раскрывается или закрывается, оставаясь прикрепленным к своей оси.

Образы в сновидении Поля выражают важнейший этап его психологического изменения – этап, когда пациент готов к восстановлению вытесненных альтернатив. Это важнейшее психологическое состояние, будучи условием реализации процесса индивидуации в юнговском значении, часто проявляет себя в символах, иллюстрирующих опрокидывание.

Наконец, сновидение Жаклин содержит еще более развернутую серию образов, среди которых фигурирует зонт с разноцветными полосками. Пациентка видит в следующем порядке: пальму, парашют, многоцветный зонт, салют, освещенный разноцветными огнями фонтан, гриб.

Такое обилие форм, каждая из которых разворачивается во все стороны из некоторой центральной точки, означает устранение важного внутреннего блокирующего момента. Нервные импульсы внезапно получают доступ к целому нейрональному участку, вызывая ощущение безграничной свободы. Такая интерпретация находит свое подтверждение в многоцветности зонта, фонтана, салюта. В сновидении цветовое изобилие является одним из признаков психологического оживления. Основными значениями многоцветного зонта Жаклин, вписанного в цепочку других образов ее сновидения, являются освобождение, психическое развитие и открытость.

Воображение и память имеют обширную сетевую структуру, напоминающую клубок нитей, пересекающихся во всех возможных направлениях, где каждая ячейка связана с множеством других ячеек. Связь между этими ячейками – нейронами, физически отдаленными друг от друга, иногда устанавливается на всю жизнь, а иногда лишь по мере необходимости с исключительной скоростью и изумительной тонкостью. Эти связи могут быть записаны в нейрональном наследии с незапамятных времен или образоваться в первые месяцы жизни ребенка, или же быть мгновенным продуктом движения нервных импульсов во время сновидения наяву. При прослушивании сценария сновидения это полное игнорирование временных аспектов вступает в конфликт с принципом рационального интеллектуального подхода. Содержание сновидения находится вне измеряемого времени. Его временное пространство – это вечность. Тот, кто пережил сеансы свободного сна наяву, знает, как растворяется во время сновидения ощущение времени. В конце сновидения пациент не способен сказать, длилось ли его повествование пятнадцать, двадцать или сорок минут.

Ослабление рациональной бдительности во время терапевтического сеанса не влечет за собой бессвязность повествования. Оно является динамическим условием общей гармонизации состояния пациента и ослабления напряжения, существующего между отдельными ячейками нервной системы. Интеллектуальные усилия, направленные на управление причинами психологического недомогания, представляются смешными, если признать, что психическая гармония не может быть достигнута, пока мы не откажемся от того, что неправильно называют «рациональностью». Ее часто путают со знанием, относя к иррациональному все то, что сознание не способно понять! И именно эта ошибка понимания чаще всего является причиной психологического дискомфорта.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.