В ПОДЗЕМЕЛЬЯХ КИЕВСКО-ПЕЧЕРСКОЙ ЛАВРЫ Прошлая жизнь в царской России

В ПОДЗЕМЕЛЬЯХ КИЕВСКО-ПЕЧЕРСКОЙ ЛАВРЫ

Прошлая жизнь в царской России

С самого раннего детства, сколько я себя помню, я был очарован другими странами, их географией, культурой и людьми. Страстное желание путешествовать и исследовать мир всегда было существенной частью моей личности, но в молодости мне казалось, что для этой страсти я был рожден не в том месте и не в то время. Оккупация фашистами Чехословакии с 1939 по 1945 год и все, что принес с собой нацизм, нанесли жестокий удар по моим детским мечтам о кругосветном путешествии. После разгрома немцев союзниками наша страна наслаждалась коротким периодом свободы, в том числе и свободы передвижений ее граждан. Летом 1947 года нам с моим братом Павлом удалось провести целых пять недель в маленькой югославской деревушке Трпань на полуострове Пелешац.

Красота Адриатического побережья и соседнего горного кряжа произвели на меня глубокое впечатление и подогрели мой аппетит к более длительным путешествиям в будущем, однако мой энтузиазм и надежды прожили недолго. Государственный переворот в феврале 1948 года, отдавший Чехословакию под политический контроль Советского Союза, снова закрыл границы нашей страны. В последующее десятилетие восточноевропейские сателлиты Советского Союза постепенно становились все более открытыми для путешествий, но в течение многих лет сам Советский Союз оставался для чешских туристов закрытым.

В 1959 году у меня появилась возможность провести летние каникулы в Румынии, главным образом в Мамае. Этот международный курорт, самый большой на Черном море, был знаменит своиМи широкими пляжами с фантастически приятным песком, тянущимися более чем на пять миль, небольшим количеством осадков, безоблачным небом и приятной температурой морской воды. Воспользовавшись преимуществами подобных идеальных условий, я большую часть времени проводил на пляже. Там я познакомился с русским эпидемиологом, доцентом Киевского университета, который вместе с семьей проводил здесь каникулы. Они приехали из Киева в Мамаю на своем новеньком «Москвиче», послужившем им наградой за многие годы ожидания и куда больший срок почти спартанского существования и тщательной экономии.

Из разговоров с ученым и его семьей я вскоре понял, что мои новые друзья ненавидят Советский Союз так же сильно, как и я. Наши ежедневные встречи на пляже дали мне возможность попрактиковаться в русском языке и получить кое-какую информацию о жизни в Советском Союзе, что называется, из первых рук. Мы затронули очень широкий спектр тем, но одна из них произвела на меня особенно глубокое впечатление. Рассказывая об исторических достопримечательностях Киева, мои русские друзья упомянули Печерскую лавру, русский православный монастырь, располагавшийся внутри огромной горы. Этот монастырь состоял из запутанной системы катакомб и гротов, которые превратили внутреннюю часть горы в сложный подземный лабиринт, напоминающий огромную голову швейцарского сыра. По обеим сторонам коридоров располагались ниши, где хоронили тела монахов лавры, с самого ее основания и до наших дней. Постоянные сквозняки и благоприятные климатические условия сохранили их путем сухой мумификации для последующих поколений.

Киевско-Печерская лавра изначально была частью обширного религиозного комплекса, включавшего также Успенский собор, чудесный православный храм, завод по производству свечей, мастерскую по написанию икон и другие здания. Друзья рассказали мне, что большевикам, объявившим крестовый поход против религии, считая ее, согласно определению Карла Маркса «опиумом для народа», было хорошо известно значение этого религиозного центра для украинского народа. Однако они воздерживались от грубого вторжения в жизнь монахов и монахинь, и вынуждены были проявлять терпимость, поскольку опасались народного восстания.

Взаимоотношения между населением Украины и советским правительством с самого начала складывались очень напряженно. С 1922 года, когда Украина была аннексирована Советским Союзом, сопротивление власти России, оставшееся еще со времен царизма, возросло из-за жестокости Советов, в том числе двух искусственно вызванных голодов, второй из которых был инспирирован Иосифом Сталиным и его правой рукой Лазарем Кагановичем. Целью этих провокаций, в результате которых умерло несколько миллионов человек, было сломить дух украинских крестьян и принудить их к коллективизации, а также подавить возрождение украинской культуры.

История Киевско-Печерской лавры заворожила меня. Пока я слушал рассказ моих друзей, я чувствовал, как по спине бегут мурашки, а сердце бьется быстрее. Эта реакция поразила и озадачила меня, поскольку была очень необычной и нетипичной. Было ясно, что для такого глубокого эмоционального отклика должна быть причина, скрывающаяся в подсознании, и я почувствовал сильное желание посетить Киевско-Печерскую лавру и выяснить, что за всем этим стоит. Двумя годами позже, когда гражданам Чехословакии разрешили въезд в Советский Союз, я стал участником одного из первых туров, в программу которого входило посещение Киева, Ленинграда и Москвы. Где бы мы ни находились, нас сурово опекали гиды советского «Интуриста» и нам было настоятельно рекомендовано при любых обстоятельствах не отходить от группы. Индивидуальный осмотр достопримечательностей был строго запрещен, а нарушение этих правил могло повлечь за собой серьезные политические последствия.

Основной причиной для выбора именно этого тура была возможность оказаться в Киеве и посетить Печерскую лавру, и я был совершенно разочарован, когда узнал, что этот важный исторический памятник не включен в программу. Когда я задал этот вопрос, то в ответ услышал, что Успенский собор был разрушен немцами во время Второй мировой войны, а больше там смотреть нечего. Стоит заметить, что от своих русских друзей, с которыми я познакомился в Мамае, я получил совсем другую информацию. Они утверждали, что собор при отступлении минировали советские войска, и они же взорвали его, когда немецкая армия вошла в город. Таким образом, они убили сразу двух зайцев — уничтожали духовный символ Украины и обратили гнев украинского народа против немцев.

Однако то, что на самом деле случилось с Успенским собором, не имело особого значения — в первую очередь меня интересовала Печерская лавра и ее катакомбы. И, насколько мне было известно, лавра по-прежнему существовала, без особого ущерба пережив советскую власть и немецкую оккупацию. Почти сразу по прибытии в Киев я начал испытывать беспокойство — мое страстное желание посетить таинственное подземное кладбище превратилось в навязчивую идею, сопротивляться которой я был не в силах, и это тоже было чем-то особенным и нехарактерным. Меня считали человеком очень рациональным, идущим по жизни самым прямым путем и без значительных эмоциональных всплесков.

В конце концов я решил пойти на риск, оторваться от группы и самостоятельно посетить лавру. Поскольку в то время я уже достаточно бегло говорил по-русски, то был вполне способен взять такси и направить его к монастырю. Я попал внутрь и прошел по путанице коридоров, между нишами с останками монахов, в течение многих веков живших и умиравших в этом монастыре, — их худые руки, обтянутые коричневой пергаментной кожей, были соединены словно в последней молитве. Время от времени коридоры открывались в небольшие пещеры, где на стенах висели особо почитаемые иконы, а перед ними горели свечи. Сквозь облака густого дыма благовонных курений я видел группы монахов с длинными бородами; казалось, они находились в состоянии глубокого транса, и их монотонное пение казалось потусторонним и порождало странное эхо.

Я понял, что и сам нахожусь в очень необычном состоянии сознания. Я чувствовал, проходя по темным катакомбам, и часто знал, что я увижу за поворотом. Ощущение «дежавю» («уже виденного») или «дежавесю» («уже прожитого») было всеобъемлющим. В одной из ниш я увидел мумию, руки которой не были сложены в молитве, и меня захлестнула волна эмоций, казалось, поднявшаяся из самых глубин моего существа, — я никогда не чувствовал ничего похожего. Тогда я закончил свою экскурсию и, потрясенный, поспешил в гостиницу. Я не сомневался, что пытаюсь убежать от еще более сильной и дезорганизующей реакции. Было ясно, что мой противозаконный визит в Печерскую лавру и враждебные обстоятельства, которые ему предшествовали, не создали благоприятной психологической обстановки для глубокого анализа этих переживаний.

Я вернулся в гостиницу в состоянии странной неудовлетворенности и с четким ощущением, что мой визит является незавершенным гештальтом. Но, с другой стороны, я был приятно поражен, узнав, что гиды «Интуриста» так и не заметили моего отсутствия, что само по себе уже было маленьким чудом. Я встретил Новый год в Москве, наслаждаясь культурными ценностями этого города, и, согласно старой поговорке «В чужой монастырь со своим уставом не ходят», в потрясающих количествах поглощал отличную «Старку» — водку, изготовленную по рецепту, сохранившемуся еще с царских времен. Со мной больше не случалось необычных переживаний, аналогичных тем, что я испытал в Печерской лавре. Самым впечатляющим сознательным приключением до самого конца моей поездки оставался визит в один из самых известных московских аттракционов — комплекс плавательных бассейнов на открытом воздухе, в которых можно было плавать в горячей воде и нырять туда с вышек, окутанных холодом, приближавшимся к —30 по Цельсию.

После возвращения из России я часто проигрывал в памяти киевский эпизод, пытаясь понять те странные эмоции, которые он во мне вызвал. Однако я недолго оставался погруженных! в размышления об этом необычном происшествии. Я был увлечен исследованиями ЛСД в пражском Институте психиатрических исследований, проводя две сессии с применением психоделиков в день и пытаясь понять, что же мне удалось выяснить. Каждый день я сталкивался с таким количеством трудных и разрушающих парадигму традиционной науки переживаний и наблюдений, что забыть о моем русском приключении ничего не стоило. Правда, эта история получила неожиданное продолжение много лет спустя, когда я покинул Чехословакию и уже работал в Мэрилендском центре психиатрических исследований в Балтиморе.

Директор центра, доктор Альберт Курланд, пригласил на месяц Джоан Грант и Денниса Келси, супружескую пару из Европы, известную своим интересным подходом к гипнотерапии. Джоан, француженка, обладала сверхъестественной способностью вводить себя в состояние транса и переживать эпизоды из других времен и стран, которые походили на воспоминания из прошлых жизней. Она опубликовала серию, основанных на ее реконструкциях целых жизней книг, таких, как «Крылатый фараон», «Жизнь в облике Кэролы» и «Так был рожден Моисей».

Деннис был английским психотерапевтом, прошедшим подготовку в качестве гипнотизера. Когда они работали вместе, Деннис просил клиентов, подвергаемых гипнозу, подобраться как можно ближе к источнику той проблемы, с которой они пришли на сеанс. Джоан обладала невероятным даром настраивать переживания клиентов и помогать им в решении их проблем. Часто источник эмоциональных и психосоматических симптомов клиентов кроется в каком-либо эпизоде из прошлых жизней, поэтому супруги Келси выбрали для своей совместной публикации, в которой была описана их работа, название «Множество жизней» (Келси и Грант, 1967).

В то время, когда супруги Келси находились в нашем исследовательском центре, все его сотрудники могли испробовать их метод, лично поучаствовав в сессии. Проблема, которую я тогда решил проработать на сессии, был конфликт между чувственностью и духовностью, который я в то время переживал. В основном я был в восторге от жизни и вполне способен с большой жаждой наслаждаться различными удовольствиями, которые может предложить человеческое существование. Однако время от времени я испытывал желание уйти от мира, найти отдаленный ашрам и посвятить всю свою жизнь духовным практикам. Деннис загипнотизировал меня и попросил вернуться в прошлое, чтобы выяснить, с чего началась эта проблема.

Как только я вошел в гипнотический транс, я почувствовал себя маленьким русским мальчиком, стоящим в большом саду и смотрящим на богатый, похожий на дворец дом. Я знал, что нахожусь в России и что я родился в дворянской семье, но при этом продолжал слышать голос Джоан, доносившийся как бы издалека. Мягко, но настойчиво она повторяла: «Посмотри на балкон!» Я сделал то, о чем она просила, не задумываясь о том, откуда ей известно, что я стою перед домом и что на его фасаде есть балкон. Я посмотрел на балкон и увидел старую женщину с узловатыми, скрюченными пальцами, сидящую в кресле-качалке. Я знал, что это — моя бабушка, и испытывал сильную любовь и сочувствие к ней.

Затем декорации изменились, и я увидел себя идущим по дорогое к одной из окрестных деревень. Я помнил, что приходил туда довольно часто. Простой, но яркий деревенский мир мужиков представлялся волнующим бегством от строгой и скучной жизни родной семьи. Деревенские дороги были покрыты грязью и лужами, и все вокруг было пропитано запахом навоза, солома на крышах домов торчала во все стороны, а люди были одеты в грязные лохмотья, но в этом месте кипела жизнь.

Я вошел в плохо освещенную и очень бедную кузницу. Он стоял у горящего горна — огромный и очень мускулистый мужчина, полуобнаженный и весь покрытый черными, курчавыми волосами. Могучими ударами тяжелого молота он придавал форму раскаленному докрасна куску железа, лежащему на наковальне. Внезапно мне вспомнился первый акт вагнеровского «Зигфрида», где Зигфрид перековывает Нотунг, сломанный меч, данный Одином его отцу Зигмунду. Созерцание этой сцены и великая музыка, которой Вагнер мастерски имитировал звуки, слышные во время ковки, всегда производило на меня неизгладимое впечатление — мой правый глаз начинал гореть, его веко дергалось, на нем выступали слезы. Внезапно все это произошло снова, но только несравнимо сильнее. Я чувствовал острую боль в правом глазу, правую половину лица свело судорогой, а по щекам потекли потоки слез.

В отличие от других случаев, на этот раз я понял, почему я реагирую именно таким образом. В то время как я смотрел на кузнеца, завороженный этим зрелищем, кусок горячего железа ударил меня в правую половину лица и вызвал сильные ожоги. Последовало несколько крайне болезненных с эмоциональной точки зрения сцен. Я пережил ужас матери, увидевшей мое лицо обожженным до неузнаваемости, и ее последующее отдаление от меня и неприятие. Я снова пережил агонию юнца с изуродованным лицом, который достиг половой зрелости и которого мучило неудовлетворенное сексуальное влечение и задевали постоянные отказы. Я увидел, как после осознания, что для меня больше нет места в светском мире, я в полном отчаянии сбежал в монастырь — сменив стыд и унижение вынужденным безбрачием на фальшивую гордость самоотречения, я принял постриг в Киевско-Печерской лавре.

Как только я на сознательном уровне установил связь со своей памятью о жизни в этом монастыре, мои кисти свела сильная судорога. Я понял, что за десятилетия, проведенные в темноте и сырости катакомб, пальцы обеих моих рук были страшно изуродованы. Не знаю, был ли это артрит, вызванный условиями жизни, или истерической реакцией невротического характера, отражающей глубокую неудовлетворенность жизнью? Возможно ли, что я использовал в качестве модели для этого психосоматического симптома органическое заболевание, поразившее руки моей любимой бабушки?

Последней в моей гипнотической регрессии была сцена смерти, которая стала завершением жизни, полной страданий, и могла восприниматься как освобождение, избавление от тюрьмы безнадежно поврежденного тела. Однако обрести покой и примирение в мой последний час помешало неожиданное осложнение. В Киевско-Печерской лавре существовал обычай хоронить умерших в нишах стен подземелий и соединять их руки на груди в молитвенном жесте — символическое выражение успешного завершения хорошо прожитой жизни, проведенной в служении Богу. Но мои изуродованные кисти, превращенные каким-то патологическим процессом в безобразные клешни, нельзя было соединить в символическом жесте благословения, означавшем успешное завершение моей монашеской жизни. Я заплакал, переполненный смесью гнева, печали и жалости к самому себе.

Я ненавидел жизнь в монастыре и завидовал тем счастливцам, чьи тела были неповрежденными и красивыми, — они могли наслаждаться тем, что находилось за его стенами. То, что я оставался в монастыре, не было результатом свободного выбора, я отказался от мира за его пределами, сбежав от стыда, отверженности и унижения, и невозможность обрести правильное завершение той жизни неописуемого страдания была больше, чем я мог вынести. Я всхлипывал, все тело мое дрожало, и слезы струились из глаз.

В этот трагический момент и вмешалась Джоан с ее невероятной интуицией, начав, очень мягко и осторожно, массировать мои сведенные кисти. Когда кисти наконец расслабились, она свела их вместе и сложила в молитвенном жесте, удерживая своими ладонями. Я почувствовал, что быстро достиг завершения и примирения моей несчастной жизни в Киевско-Печерской лавре. Огромный объем негативных эмоций, накопившихся у меня в Сознании и теле за несколько десятилетий невольного монашеского существования, теперь вышел наружу. Они постепенно сменялись ощущением глубокой релаксации и внутреннего покоя, блаженства и любви. Не было сомнений в том, что то, что мне довелось пережить, было для меня глубоко целительным, и все моя последующая жизнь была согласована этим интуитивным прозрением. С тех пор как Келси провели эту сессию, у меня больше никогда не случалось конфликтов между духовностью и способностью наслаждаться тем, что способна предложить жизнь — природой, работой, пищей, сексом и множеством других вещей, присущих плоти.

Сессия закончилась убедительным чувством, что я разрешил эту проблему. Однако несколько лет спустя некоторые элементы этой истории внезапно всплыли на поверхность в моей жизни, во время месячного семинара, который мы с Кристиной проводили в Эсаленском институте в Биг Суре, штат Калифорния.

Дик Прайс, соучредитель Эсалена и один из бывших студентов Фрица Перлса, который был приглашен на наш семинар в качестве гостя, проводил сессию гештальт-терапии с Кэролайн, молодой женщиной, участвовавшей в семинаре. Перед началом сессии Кэролайн рассказала о внезапно возникшем у нее интересе к России, ее людям и культуре. Она учила русский и полюбила петь русские песни.

Проблемой, с которой она пришла на сессию, было то пагубное воздействие, которое одиннадцать лет пребывания в католическом монастыре оказали на ее сексуальную жизнь, жизненные силы и любовь к жизни. Когда она со все нарастающей интенсивностью выплескивала свой гнев и печаль по потерянным годам ее юности, я ощущал растущий эмоциональный отклик на эту историю. Я догадался, что это как-то связано с тем, как похожа ее история на историю из моей прошлой жизни в России, но интенсивность моего отклика меня поразила. Мой правый глаз начал гореть, веко дергалось, а по щекам потекли слезы.

По мере того как я сквозь пелену слез смотрел на Кэролайн, ее лицо менялось и в конце концов стало лицом моей матери из той русской инкарнации. Я внезапно оказался в том моменте истории, когда меня привезли домой после ожога, полученного в кузнице, и моя мать увидела, насколько я изуродован. Кэролайн явно изливала эмоции из своей нынешней жизни, но в моем восприятии она была частью одной из моих инкарнаций. Она была моей матерью, женщиной, чье сердце было разбито тем, что со мной произошло. Сессия закончилась, и я был глубоко тронут произошедшим. Все еще потрясенный и сбитый с толку, я подошел к двери, собираясь отправиться на ланч, но, открыв ее, замер, пораженный увиденным.

Я смотрел на чудовищно изуродованное лицо молодой женщины, которая собиралась открыть ту дверь, в которую я выходил. Я все еще находился под впечатлением той, русской инкарнации, и на мгновение мне показалось, что я смотрюсь в зеркало. Выяснилось, что девушка, которая хотела войти в комнату, была подругой Кэролайн по имени Виктория. Она прочитала о Мэрилендской программе применения психотерапии с использованием психоделиков у людей в последней стадии рака и пришла, чтобы поучаствовать в ЛСД-сессии. Виктория рассказала мне свою невероятную историю.

Она и ее сестра были однояйцевыми близнецами, но сестра Виктории умерла вскоре после рождения. Позднее, к своему большому смятению, ее родители обнаружили, что в роддоме перепутали бирки с именами, и выжившая девочка получила имя своей умершей сестры. В возрасте четырех лет от роду Виктория выпала из заднего окна едущей машины и едва не умерла. Вскоре после того как девочка поправилась, у нее появились первые симптомы редкой формы рака кожи. В последующие годы болезнь прогрессировала, и Виктория перенесла целый ряд пластических операций, которые превратили ее лицо в жутковатую мозаику глубоких шрамов и лоскутков пересаженной кожи.

У Виктории сложилась странная теория относительно природы ее таинственного заболевания. Она была уверена, что во время той аварии она оказалась на том свете и приняла на себя личность сестры, имя которой она носила. Эта идентификация выразилась в прогрессирующем ухудшении ее состояния и разложении ее тела. Она идентифицировала себя с изгнанным призраком сестры, страдала глубокой депрессией, и даже всерьез думала о самоубийстве как о способе прекратить страдания. Ни один из подходов, который она испробовала, не принес благотворных изменений в ее состояние, и когда она услышала о воздействии терапии с использованием психоделиков, то решила попробовать.

Мы с Кристиной согласились стать проводниками Виктории на ее сессии с высокой дозой ЛСД, и эта сессия оказалась для каждого из нас глубоким и значительным опытом. Переживания Виктории были очень широкого спектра: она имела дело с болью и горечью своего трудного положения, с тем случаем, который произошел в детстве, и с травмой своего рождения и смерти сестры. Но она не задерживалась слишком долго в каждом из этих переживаний и провела большую часть сессии в состоянии блаженства и космического единства. Это переживание было таким глубоким и необыкновенным, что она примирилась с трагическим ходом своей нынешней жизни и с Богом.

В то время, когда она переживала этот прилив восторга, ее, казалось, окружал ореол сияющей энергии. Хотя мы с Кристиной сидели рядом с Викторией, мы не видели ее шрамов. Ее лицо выглядело совершенно гладким и прекрасным. Было ясно, что мы находились в состоянии «контактного кайфа», и несколько часов спустя наше восприятие вернулось к норме. Однако Виктории удалось сохранить большую часть нового эмоционального подхода к жизни, которого она достигла во время сессии, а для меня видение исцеленного, прекрасного лица Виктории было окончательным завершением моего приключения из прошлой жизни, связанного с Россией.

Хотя с момента нашей сессии с Викторией прошла уже четверть века, я больше не сталкивался с чем-либо, что добавило бы еще фрагмент к этой головоломке. Время от времени я мысленно возвращался к этому приключению, пытаясь понять, в каких именно взаимоотношениях находятся прошлые и нынешние герои этой истории. В то время как связь между мною и несчастным монахом была очевидной и прямой, взаимосвязь между Викторией и изуродованным монахом, Кэролайн и моей русской матерью, мною нынешним и Викторией, Викторией и Кэролайн, а также роль во всем этом Кристины куда более неопределенна и таинственна.

Хотя мои переживания, описанные в этой истории, переплетаются с невероятными совпадениями, раскрывающими сложную невидимую ткань, лежащую в основе нашей повседневной реальности, достаточная часть этой глубокой динамики остается скрытой, чтобы защитить природу законов, действующих в мире кармы.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.