Очерк X. О движущих противоречиях развития личности

Очерк X. О движущих противоречиях развития личности

1

Исходным противоречием в представленном выше понимании личности является противоречие между теми отношениями, которые человек волей обстоятельств, наличных возможностей, слабостей и т. п. осуществляет в реальной жизни, и теми, которые он мог бы осуществлять в идеале человеческого развития. В более широком плане — это общее противоречие между личной (индивидной) ограниченностью каждого отдельного человека и универсальностью, безграничными возможностями, предполагаемыми всеобщей родовой человеческой сущностью. На уровне индивидуального сознания это противоречие обычно отражается как противоречие между «я» реальным и «я» идеальным, между «я» сегодняшним и «я» будущим, как противоречие между бытием и долженствованием.

На наш взгляд, здесь можно высказать следующие общие предположения. Указанное противоречие является необходимым условием развития личности. Оно по–разному решается и преломляется в конкретных судьбах, во многом определяя нормальный или аномальный ход развития. Противоречие это является важнейшим для возникновения и функционирования общих смысловых образований личности. В самом деле, конкретное бытие, со всеми условиями, которое накладывает «принцип реальности», как правило, всегда значительно уже, ограниченнее, нежели мир долженствования и потенциальных возможностей, лишенный преткновения сегодняшнего момента и разворачивающийся в основном в идеальном плане. Смысл, как мы уже подчеркивали, есть всегда отношение меньшего к большему, более узкого и ограниченного поля к полю более широкому, собственно смыслообразующему. Так, в свете наших идеалов, потенциальных возможностей и долженствования смыслообразуется наше бытие.

Разумеется, рассматриваемое противоречие обычно не выступает перед человеком в своей полной индивидо–родовой форме, а, как уже отмечалось, существует как отражение расхождения желаний, идеалов и реальных возможностей, наличных знаний и умений данного человека. В ходе развития и изменения личности на определенных этапах происходит расширение круга связей и отношений, знаний и умении; при других обстоятельствах (например, болезнь, старение, социальные катаклизмы) — их сужение или видоизменения. Соответственно этому меняются и характеристики конкретных действий субъекта. Например, действия, как указывал А. Н. Леонтьев, могут перерастать круг той деятельности, которую они реализуют, и вступать в конфликт с породившими их мотивами (1975). В других случаях несоответствие действий с общими мотивами может быть вызвано, напротив, обеднением наличных возможностей, сужением круга связей с миром. И при той и при другой коллизии могут возникнуть кризисы развития личности, вызванные возникшим несоответствием названных сторон. Разрешение кризиса будет состоять тогда в устранении этого несоответствия, определенной перестройке деятельностей, а вслед за тем — отношений между ними, т. е. смысловой сферы личности.

Подобная внутренняя логика возникновения кризисов и их разрешения (главным образом в одном плане — плане расширения круга связей и отношений) была впервые намечена в рамках теории деятельности применительно к детскому возрасту. Поэтому обратимся прежде всего к некоторым из этих данных.

Исследования А. Н. Леонтьева и его сотрудников (1965) показали, что психическое развитие зависит прежде всего от характера осуществления ребенком ведущего (для данного возраста) типа деятельности. Именно внутри ведущего типа деятельности ребенок овладевает теми навыками, которые необходимы для него на данном возрастном этапе. Одновременно создаются внутренние предпосылки для перехода на новую стадию и появления соответствующего нового ведущего типа деятельности.

Эти идеи были плодотворно развиты Д. Б. Элькониным (1971) в его работе о периодизации детского развития. Он выделяет две группы ведущих типов деятельности. К первой относятся деятельности, внутри которых происходит интенсивная ориентация в человеческих поступках, мотивах и нормах отношений между людьми. При осуществлении этой группы деятельностей происходит преимущественное развитие у детей мотивационно–потребностной сферы.

Ко второй группе относятся деятельности, внутри которых происходит усвоение общественно–выработанных способов действий с предметами и эталонов, выделяющих в предметах те или иные их стороны. При осуществлении этой группы деятельностей происходит «формирование интеллектуально–познавательных сил детей, их операционно–технических возможностей» (Эльконин, 1971, с. 35).

Установлено, что каждый из периодов детского развития характеризуется преобладанием одной из групп деятельности, поэтому можно выделить периоды преимущественного развития мотивационно–потребностной сферы и периоды преимущественного формирования исполнительных средств деятельности, операционально–технических возможностей индивида.

Такое разделение позволяет объяснить так называемые кризисы, переломные моменты детского развития (например, в 3 года, 7 лет и т. д.) тем, что в это время закономерно возникают несоответствия между уровнем развития первой и второй группами деятельности. Эти внутренние противоречия и необходимость их разрешения и являются движущей силой психического развития в детском возрасте.

Приведенные положения являются важными. Они позволяют подойти к пониманию диалектики реальных взаимоотношений «интеллектуально–технического» и «мотивационного», позволяют преодолеть как крайности интеллектуализма (Пиаже), так и абсолютизацию мотивационных компонентов в развитии личности (Фрейд). Полученные данные согласуются и с общей гипотезой об исходном движущем противоречии и его постоянном, ступенчатом преодолении в ходе нормального развития личности. Опираясь на эти авторитетные данные, можно еще раз подчеркнуть наше понимание предмета изучения нормальной личности. Таковым должно являться не описание исключительно явлений этого развития, личности ставшей (как бы мы ее не называли — самоактуализированной, гармонической, продуктивной и т. п.), а выяснение внутренних закономерностей процесса, который ведет к ее становлению. В противном случае мы станем регистраторами бесконечного числа индивидуальных вариаций, которые часто не вскрывают, а напротив, своей феноменологической яркостью лишь маскируют общие психологические корни развития. Следовательно, критериями нормы должно быть не перечисление достоинств личности, а указание общих принципов наилучшего хода развития, возникающих здесь основных противоречий и особенностей их преодоления.

Мы предполагаем, что описанный механизм не является прерогативой детского развития. Представляется, что на материале исследования детского возраста был обнаружен один из общих механизмов, лежащих в основе развития личности в ходе всей жизни. Отсюда вытекает, что описанные в детской психологии противоречия характерны (разумеется, с существенными оговорками и уточнениями) и для развития «взрослой» личности и, следовательно, от особенностей разрешения этих противоречий будет зависеть нормальный или аномальный путь ее развития.

2

Если до сих пор мы в основном подчеркивали различия систем значения и смысла, то теперь обратим внимание на динамические особенности их взаимоотношения. Эти две стороны (которые, кстати, имплицитно обозначены во многих концепциях личности, скажем, как интеллект и аффект, инструментальное и личностное и т. п.), как уже говорилось в прошлом очерке, не существуют в реальности порознь, а обретают особого рода единство в любой конкретной деятельности человека от примитивной до сложной и разветвленной. Операциональное содержание деятельности, ее целевая структура в большей степени может быть отнесена к системе познавательных связей с миром устоявшихся или приобретаемых знаний и умений. Мотивационная сторона отражает, по преимуществу, те или иные смысловые отношения субъекта. Видимость как бы совершенно особых деятельностей, в которых человек занят лишь техническими операциями, инструментальным приложением своих знаний и умений, и, напротив, деятельностей, сугубо смысловых, где человек погружен в размышление о бытии, возникает нередко как акцептация различных моментов. Например, возникающее серьезное несоответствие предметной стороны деятельности ее прежнему мотиву обращает человека к пристальному анализу своих смысловых ориентиров. Напротив, при мелких повреждениях операционально–технического аппарата внимание сосредотачивается на их исправлении, что в свою очередь, может импонировать как совершенно особая по своему составу деятельность. В том и другом случае перед нами нередко одна и та же деятельность на разных этапах своего движения, с разной представленностью двух основных сторон — мотивационной и операционально–технической. Так, невозможность осуществления прежними, привычными средствами важной для человека деятельности, например, профессиональной (вследствие внезапной потери трудоспособности) или интимно–личной (смерть ближнего) обычно ведет к пересмотру, порой драматическому и мучительному, смысловой, ценностной стороны жизни; тогда как обычные неприятности на работе или препятствия в любви заставляют лишь больше напрягать силы в избранном направлении.

Обычный способ рассмотрения взаимоотношения обозначенных сторон идет как бы «сверху»: демонстрируется, как появление нового мотива задает цели конкретных действий, которые выполняются различными способами, операциями и т. п. Такое рассмотрение вполне правомерно для формирующейся деятельности. Однако сформировавшись, мотивы и соответствующие им, казалось бы, налаженные деятельности не остаются застывшими. Они движутся, изменяются, наконец, могут вовсе исчезнуть из поля. Для того, чтобы понять причины этого, мало принимать во внимание движение «сверху», идущее от изменения иерархии мотивов. Необходимо также учитывать движение «снизу», идущее от изменения способов выполнения действий, от конкретной целевой наполненности данной деятельности. Происходящие здесь изменения нередко исподволь подготавливают переворот, который приводит к смене мотива, замене его иным, более соответствующим новой целевой и операциональной структуре. Целевая структура может, например, так разрастаться и усложняться, что отдельные цели становятся более значимыми для человека, чем первоначальный мотив, в результате чего происходит «сдвиг мотива на цель» (Леонтьев), и то, что раньше было вспомогательной целью, становится самостоятельным мотивом, заступающим на свое место в иерархии мотивов.

Этот путь является весьма характерным для изменений личности в зрелом возрасте, в том числе для изменений патологических. Никто, например, из будущих алкоголиков, разумеется не видит поначалу в выпивке главный смысл жизни, способный затмить и извратить прежние ценности, представления о работе, семье, друзьях. Этот переворот в течение нескольких лет подготавливается преимущественно «снизу», от конкретных изменений целей деятельности, поначалу как бы вовсе не касаясь общих смысловых образований (Братусь, 1974).

Мотив остается зависимым от целевой структуры и тогда, когда цели, напротив, становятся недостаточными, обедненными по сравнению с данным мотивом. И в этих случаях прежний мотив может меняться или угасать, что ведет к соответствующему изменению. смыслового отношения к миру. (В патологическом преломлении подобное мы видели при анализе изменений личности у больных эпилепсией (см. очерк V). Таким образом, мотив, чтобы оставаться в относительной неизменности, должен соответствовать содержанию деятельности, находиться с ним в определенном равновесии.

Исследователи, рассматривающие деятельность, как правило, имеют в виду именно это состояние равновесия, действительно самое удобное для выделения различных структурных единиц, взаимоотношений между ними и т. п. Однако в реальной жизни это равновесие достаточно относительно, оно по крайней мере динамическое, а не зафиксированное и статическое. А. Г. Асмолов и В. А. Петровский (1978) прекрасно иллюстрируют это следующей притчей. Некто похвалялся, что изобрел жидкость, которая все на свете растворяет. Тогда мудрец спросил его: «А в чем же ты собираешься ее хранить?» Так вот деятельность человека (в широком понимании — его жизнь) — это то, что не в чем хранить, несмотря на все выделенные учеными (и имеющие основания в реальности) структурные оболочки. Мы всегда имеем дело с моментом динамического равновесия, которое может нарушиться уже в следующий момент.

Таким образом, можно сформулировать общий принцип: существование и функционирование деятельности подразумевает наличие относительного соответствия ее операционально–целевой, познавательной и смысловой сторон. Возникающие в ходе жизни нарушения этого соответствия ведут к внутренним противоречиям, которые могут быть сняты соответствующим изменением названных сторон.

Сказанное касается и низших по иерархическому уровню деятельностей — и тогда нарушения равновесия, вследствие тех или иных обстоятельств, могут возникать достаточно быстро и демонстративно; и деятельностей, осуществляющих самые общие отношения к миру, — и тогда возникновение противоречий идет медленно и скрытно. Последние процессы и должны привлечь наше внимание, поскольку речь идет об изменении общих смысловых образований, т. е. основных конституирующих единиц личности.

3

Антропологи, физиологи и медики разделяют жизнь взрослого человека на ряд последовательных фаз, нередко расходясь при этом между собой как в названии, так и в определении сроков соответствующих периодов.

Приведем для примера краткую сводку, заимствованную из работы А. Г. Ананьева (1977).

Возраст от 20 до 25 лет В. В. Бунак называет поздней юностью, примерно тот же возраст (от 21 до 25 лет) Д. Б. Брамлей обозначает как раннюю взрослость. Период средней взрослости, или среднего возраста, Д. Векслер определяет с 20 до 35 лет, Д. Б. Брамлей — от 25 до 40 лет, Д. Биррен — от 25 до 50 лет и, наконец, согласно международной классификации возрастов — от 30 до 60 лет.

Выделяют также период поздней взрослости или зрелости. Д. Б, Брамлей определяет его в 40—55 лет. Д. Биррен — в 50—75 лет. Некоторые авторы относят начало этого периода к значительно более раннему сроку: так, поздняя взрослость или зрелость датируется В. В. Бунаком и В. В. Гинзбургом в 24 —55 лет.

Верхняя граница зрелости и начало старости даны в еще большем диапазоне — от 55 лет (В. В. Бунак, В. В. Гинзбург, Д. Б. Брамлей, Д. Векслер) до 75 лет (Д. Биррен).

Как видно, в приведенной сводке отсутствует стройность и единство мнений. Примечательно, что, чем старше исследуемый возраст, тем больше расхождений в его классификации, неопределеннее и подвижнее называемые здесь рубежи.

Немногим более согласованным между собой выглядят и воззрения тех немногих психологов, которые пытались выделить этапы развития взрослого человека.

Согласно Ш. Бюлер, можно выделить пять фаз развития или — в ее терминологии — самоопределения человека. Первая фаза (16—20 лет) предшествует собственно самоопределению личности; вторая фаза (с 16—20 лет до 25—30 лет) — предварительное самоопределение, проба себя в различных видах деятельности; третья фаза (с 25 — 30 лет до 45—50 лет) — пора зрелости, обретение конкретных жизненных целей; четвертая фаза (с 45—50 лет до 65—70 лет) — завершение профессиональной деятельности, стареющий человек, исчезает активное самоопределение и постановка целей жизни; пятая фаза (о 65—70 лет до смерти) — старый человек, ослабление всех социальных связей обращение к прошлому, желание покоя (Bfihler, 1959). Р. Гаулд, Д. Левинсон, Д. Вейлант выделяют семь периодов взрослой жизни (1977). Э. Эриксон ограничивается здесь тремя периодами, не называя их четных границ (Erikson, 1968). Б. Г. Ананьев (1977) высказывает следующую мысль, что для изучения психологии взрослости необходимо не «округление» дат и выделение обширных периодов, а «сопоставление непрерывного ряда преобразований развития взрослого человека». Исследование должно при этом, «последовательно охватывая возрастные контингенты год за годом», включать в себя всю возможную полноту комплексного подхода (изучение процессов ВИД, психофизиологии, психомоторики, внимания, восприятия, мышления, памяти и др.).

Вместе с тем опрометчиво думать, что относительно фаз развития взрослого человека нельзя высказать каких?либо определенных суждений. При внимательном соотнесении разных взглядов можно усмотреть пересечение в указании сроков и в характеристиках разных возрастов. Кроме того, картина станет значительно яснее и полнее, если помимо сведений науки (в этой области пока весьма скудных) привлечем богатый клинический, биографический и художественный материал. В известной степени здесь необходим тот подход, этапы которого были намечены в V очерке при описании метода анализа клинических данных, т. е. сбор и сопоставление биографического материала, синтезирование типичных историй движения личности в зрелом возрасте, квалификация полученных таким образом данных в понятиях психологов и, наконец, построение психологических моделей развития. Подобная работа начата только сравнительно недавно, однако уже теперь, обобщая как научные, так и художественные, клинические и биографические источники, можно высказать следующие положения.

За границей юношеского возраста (т. е. возраста, на котором большинство психологов оканчивают историю формирования личности) развитие личности никогда не идет линейно, лишь как накопление и расширение раз выработанных мотивационных устремлений и смысловых отношений к миру. Здесь закономерно возникают определенные и порой достаточно драматические переходы к иным мотивационным путям, к иной смысловой ориентации основных видов деятельности. Эти кризисные периоды не столь резки как, скажем, психологический кризис отрочества, не столь строго «привязаны» к определенным возрастным рамкам: чем старше возраст, тем более стерты эти рамки. Обычно они проходят куда более сглаженно (интериоризированно) и менее демонстративно, чем кризисы детства. Однако общая тенденция к периодическим и достаточно существенным изменениям личности в зрелом возрасте несомненна и подтверждается тысячами наблюдений.

Можно — пока сугубо предварительно — обозначить некоторые возрастные периоды, с прохождением которых чаще бывают связаны личностные сдвиги, например, 40—45 лет, 50—55 лет, наконец, изменения позднего старческого возраста (Братусь, 1977). Это время нередких кризисов личности, тогда как развитие в периодах между обозначенными возрастными рамками происходит более сглаженно. Можно предполагать, однако, что именно в этих периодах происходит постепенное накопление тех противоречий (в частности между операционально–технической и смысловой сторонами деятельности), которые предстанут в более явном виде во время кризиса.

Следует, видимо, особо подчеркнуть, что указанные возрастные рамки являются достаточно приблизительными. Как характер, так и сроки прохождения тех или иных кризисов и периодов могут заметно варьировать прежде всего в зависимости от. конкретных особенностей двух основных условий протекания психических процессов: физиологических характеристик (например, длительная и тяжелая болезнь, гормональные сдвиги и т. д.) и, что наиболее важно — характеристик внешней социальной ситуации (изменение внешних требований, социальных ожиданий и т. д.). Указанные сроки можно рассматривать лишь как нормативные, т. е. достаточно типичные для нормального, не отягощенного болезнями или особыми социальными потрясениями хода развития личности. (Э. Эриксон (Erikson, 1968) различает нормативные кризисы, необходимые и закономерные для поступательного, нормального развития личности, и кризисы травматического или невротического характера. Последние, как мы увидим ниже, имеют целый ряд специальных отличительных черт.)

Для каждого из отмеченных периодов характерна своя феноменология, свои и во многом специфические особенности, сколь?нибудь полное описание которых заняло бы слишком много места и увело бы от основной линии очерка. Ограничимся поэтому наблюдением, которое приводит клиницист П. М. Зиновьев относительно второго из выделенных нами периодов: «Периодом, когда душевному покою грозит опасность, является возраст за 40 лет. Организм слабеет и начинает заеметно сдавать… Наступает период подведения итогов: старость, о которой раньше не думалось, хотя и не наступила, однако, заставляет человека чувствовать свое дыхание, — невольно появляются мысли о том, что лучший, наиболее работоспособный период жизни уже позади, а сделано так мало. Приходят на память мечты и ожидания юности, начинается сравнение их с достижениями и, конечно, не в пользу последних… Иногда появляются тоскливость, мрачные мысли: жизнь прошла напрасно, ничего не приобретено…» (1927, с. 49).

Разумеется, все детали описанной картины вовсе не строго обязательны для любого, перешагнувшего данный возрастной рубеж. Еще раз подчеркнем, что речь идет о некоторых тенденциях, которые в разных конкретных преломлениях (тесно зависимых от образования, темперамента, места жизни и т. п.) являются нормативными, т. е. достаточно типичными для этого возраста, который можно назвать возрастом предварительных итогов. Так или иначе, здесь нередко прежние мотивы, прежние представления о себе, своих возможностях и перспективах перестают соответствовать на деле изменившимся возможностям, изменившейся внешней социальной ситуации развития, изменившемуся соотношению между пройденным и оставшимся жизненным временем.

Подобные кризисные противоречия обычно осознаются самим человеком как явное расхождение, угнетающее несоответствие между Я–реальным и Я–идеальным, между областью наличного и областью возможного, желаемого. Но задолго до того, как это противоречие станет осознанным и начнутся сознательные поиски выхода, его можно угадать в особенностях конкретного хода деятельности. Подчеркнем, что развитие идет не только потому, что человек «осознал» разлад, принял волевое решение и т. п. Главная причина самого разлада, а уже затем и осознания его — внутренняя логика движения деятельности. И первым признаком такого разлада, созревающего противоречия являются малозаметные изменения прежних отношений к предметам, людям и ситуациям, изменение того, что К. Левин называл характером требования. «Изменение характеров требования, — пишет он, — нередко выступает как первые признаки изменения внутренней ситуации, т. е. прежде чем сам переживающий заметит внутренние изменения собственных наклонностей» (Lewin, 1926, с. 63). Это тонкое и абсолютное наблюдение. Еще задолго до того как начнут осознаваться разочарование в выбранном пути, профессии, человеке, до того, как начнет меняться мировоззрение (в малом и большом масштабе), появляется предвестник — изменение отношений к тому, что раньше казалось важным, значимым, интересным, отталкивающим.

По этому признаку можно угадывать приближение душевного противоречия, так и то новое направление, которое приняла душевная жизнь в ходе разрешения. «Наступление или отсутствие изменения характера требования, — вновь читаем мы у Левина, — часто можно использовать как критерий того, что решение, например, «начать новую жизнь в какой?либо области» не по видимости только, но в действительности внутренне осуществлено, что оно не только вступило в сферу переживаний, но в то же время сделалось психически действенным как динамический фактор» (Lewin, 1926, с. 63). Иными словами, мало того, чтобы решение стало осознанным и вербализированным (т. е. вошло в систему познавательных связей с миром). Оно станет по–настоящему зрелым и действенным, лишь когда затронет и смысловые образования, т. е. начнет обусловливаться системой смысловых связей с миром.

Таким образом, говоря коротко, процесс происхождения противоречия выглядит так. Вначале появляется изменение прежних отношений, запросов, требований к окружающему миру. Это сигнал (критерий) глубокой внутренней работы. Следующий этап — в той или иной степени осознание происшедшего, обозначение его для себя человеком. И, наконец, последний этап — появление и укоренение нового в мировоззрении, т. е. рождение новых конкретных отношений к миру, новых требований к себе и другим, новых повседневных действий и привычек.

Даже из приведенного далеко не полного описания видно, насколько сложен путь разрешения закономерно возникающих противоречий, путь развития, путь самоизменения. Внутренняя перестройка всегда несколько запаздывает относительно уже свершившегося изменения действительности и всегда опосредована трудной и порой мучительной душевной работой. Если же, наконец, происходит существенное изменение смысловой сферы, смысловых образований и личностных ценностей, это, как правило, означает новый этап развития личности, который в нормальном, поступательном движении этого развития поднимает человека еще на одну ступень, приближая к идеалу полного раскрытия человеческой сущности; в случаях же аномального развития — это уводит человека в сторону, отдаляет от идеала, преграждает путь к нему.

Мы специально отметили этот момент, чтобы подчеркнуть всю сложность и неоднозначность исходов разбираемого процесса, собственно психологическую, а не механическую, формальную логику его внутреннего движения. Однако до сих пор мы в основном не касались особых случаев и затрагивали лишь самые общие аспекты выдвинутой гипотезы. Перейдем теперь к рассмотрению некоторых аномальных вариантов.

4

Примером дефектного решения неизбежно возникающих противоречий между желаемым и возможным, смысловым и инструментальным может служить развитие пристрастия к алкоголю. Кратко остановимся на некоторых основных этапах этого развития.

Потребность в алкоголе не входит в число естественных потребностей человека, и поэтому сам но себе алкоголь первоначально не имеет побудительной силы для человека.

Вместе с тем согласно установившимся традициям вино является непременным атрибутом определенных событий — свадьбы, праздника, дня рождения и др. Обычно ребенок уже с очень раннего возраста отмечает эту прочную взаимосвязь. Нами было проведено несколько опытов в старшей группе детского сада. Детям предлагалось сыграть во «взрослый» день рождения, свадьбу и т. п. Как правило, довольно точно воспроизводилась внешняя картина соответствующего события с обязательной имитацией «чоканья бокалов», «питья вина», последующими песнями, неверной «пьяной походкой» и т. п. Неслучайно поэтому, что уже в сознании ребенка алкоголь начинает восприниматься как обязательный и по–своему притягательный атрибут взрослой жизни, спутник особого веселья. С этой предварительной установкой большинство людей (в том числе и многие из тех, кто впоследствии станут алкоголиками) впервые знакомятся с действием алкоголя.

Физиологический эффект этого действия не всегда однозначен и может меняться в зависимости от общего состояния организма, тех или иных особенностей нервной системы и т. п. В целом же, однако, общая схема заключается в том, что в начале возникает обычно возбуждение, вызванное борьбой организма с поступившим ядом, затем возможно расслабление и сон. Все это сопровождается нарушением моторики, рассогласованностью движений (сильно пьяному человеку трудно закурить, задуть свечу и т. п.), речевой расторможенностью и т. д.

Привлекательно ли для человека само по себе подобное физиологическое состояние? Можно ли только этим объяснить тягу к алкоголю? Очевидно, нет. Особая привлекательность алкоголя, на наш взгляд, в другом. Она кроется в той, по большей части неосознанной, психологической мотивации, с которой человек прибегает к вину, в тех желаниях и потребностях, которые он пытается удовлетворить с его помощью. Наиболее частым здесь является желание повеселиться, создать приподнятое настроение на свадьбе, дне рождения, встрече друзей и т. п., т. е. в тех случаях, где традиция винопития особенно прочна. Обычно праздника ждут, к нему заранее готовятся, определенным образом настраивают себя, принаряжаются, и т. п. Все это само по себе создает ту особую атмосферу, которая и без вина делает человека радостным и приподнятым. Последующее принятие алкоголя, изменяя состояние организма и нервной системы, создает лишь особый, необычный психофизический фон, на который мощно проецируются психологические ожидания, вся предшествующая психологическая подготовка к данному событию.

Подобную проекцию можно усмотреть не только в употреблении алкоголя (как, впрочем, и многих других наркотических веществ). Существование сходных механизмов подтверждается, в частности, многочисленными опытами с плацебо. Обычно они состоят в следующем. Некоторой однородной группе больных дается якобы одно и то же лекарство: на самом деле одной части больных дается действительно препарат, а другой — плацебо, т. е. таблетка или пилюля такого же вида, как соответствующее лекарство, но приготовленное из нейтрального, индифферентного вещества. Как правило, эффекты действия и в той и в другой группе больных оказываются сходными. Причем идентичность эффектов в двух группах обычно увеличивается, если больные активно общаются друг с другом, делятся соответствующими «симптомами» и т. п. Вообще терапевтический эффект лекарств неотделим от психологии самовнушения, от множества не всегда осознанных тенденций душевной жизни. Так, труднодоставаемое и дорогостоящее лекарство действует всегда эффективнее, нежели общедоступное; одно и то же средство может оказать разное действие в зависимости от того, кем оно прописано — авторитетным специалистом или рядовым врачом. К области внушения (суггестии) можно во многом отнести и рекомендацию опытных врачей (к сожалению, редко выполняемую на деле) не просто назначать лекарство, но и подробно рассказывать больному, когда и как оно должно будет действовать, т. е. подключить к фармакологическому действию механизм психологического ожидания.

Однако важная роль душевной преддиспозиции, психологического ожидания большей частью остается скрытой от сознания человека и потому появление, скажем, эйфорического состояния начинает приписываться алкогольному напитку. Именно в этом «опредмечивании» первоначально содержательно неоформленного состояния и заключается то зерно, из которого вырастает психологическая привлекательность алкоголя. Образуется поначалу робкая, а потом все более уверенная (вплоть до субъективного ощущения необходимости) связь между желанием повеселиться и употреблением алкоголя. Так происходит крайне опасный по своим психологическим и жизненным последствиям кардинальный для первоначального генеза пьянства процесс — большая децентрация искажения в восприятии событий: человек начинает видеть главный источник привлекающего его состояния только в алкоголе.

По тем же принципам (проекция психологической преддиспозиции, актуальных в данный момент потребностей на определенный психофизиологический фон алкоголя опьянения, децентрация в восприятии источников искомого состояния) рождаются и другие «незаменимые» свойства и функции алкогольных. напитков. Так, алкоголь употребляют не только в связи с радостными, но и в связи с печальными событиями, например на поминках. Причем характерно, что в последнем случае, сколь бы ни было сильно опьянение, люди, для которых утрата действительно тяжела, грустят, а не смеются; эйфория захмелевшего на поминках безошибочно оценивается как неуважение к покойному и ссылки на опьянение не принимаются в расчет. Со временем диапазон субъективных причин употребления алкоголя становится все шире — пьют и «для храбрости», и с «обиды», и чтобы «поговорить по душам», и чтобы «расслабиться», и чтобы «взбодриться» и т. д. и т. п. Именно неопределенность действия алкоголя на психику делает его столь универсальным средством для достижения названных состояний. Речь идет о субъективных ощущениях, возникающих в состоянии опьянения. Наивно, например, думать, будто алкоголь действительно является ключом к подлинному общению. Умение говорить друг с другом, преодолевать свою душевную пустоту нельзя получить взаймы у алкогольного опьянения.

Характерно, что вера в действие алкоголя не ослабевает даже в тех случаях, когда его употребление не ведет к ожидаемому результату; неудавшаяся попойка не разочаровывает пьющего человека в алкоголе и воспринимается лишь как частный случай. Надежда же испытать когда?нибудь искомое состояние толкает ко все новым и новым попыткам. Все это говорит, на наш взгляд, о несостоятельности столь распространенных попыток объяснить психологическое пристрастие к вину лишь условно–рефлекторной связью между событием (выпивкой) и подкреплением (появлением состояния эйфории). Человек ищет в вине значительно большего, чем состояние эйфории; «принцип удовольствия» слишком тривиален для объяснения столь распространенного и тяжелого по своим последствиям явления. Психологические причины надо искать, во–первых, в тех актуальных потребностях, противоречиях, которые человек пытается разрешить пьянством и, во–вторых, в тех психологических и социальных условиях, которые толкают его на этот путь.

Здесь, пожалуй, можно провести условное психологическое разделение между умеренным употреблением вина и началом злоупотребления, бытовым пьянством. Для первого характерна эпизодичность, подчиненность другим мотивам, крепкая связь с породившими употребление событиями (встреча, праздник), нерезко выраженное явление децентрации. Для второго — начала бытового пьянства — психологически характерна все большая децентрация, идеализация алкоголя, отпочкование употребления от исходных ситуаций, активный поиск предлогов, стремление к компаниям пьющих людей, постепенное создание целой «системы самооправдания» — своеобразного «алкогольного мировоззрения».

Так в случаях развития пьянства могут возникать и укрепляться пути особого, иллюзорного разрешения неизбежно возникающих в жизни конфликтов, противоречий между наличным и желаемым, т. е. между операционально–технической, инструментальной и мотивационной, смысловой сторонами деятельности. Если нормальное, продуктивное развитие толкает к реальной деятельности, расширению своих возможностей для достижения конкретных результатов, то развитие пьянства (как и многих других наркоманий) переносит эти отношения в совершенно иной, ирреальный, план. Иллюзорное состояние опьянения начинает восприниматься при этом не как случайный и второстепенный эпизод, а напротив, как вполне важное и необходимое для человеческой жизни дело, так что лишение возможности пить расценивается как самая серьезная утрата и ущерб.

Вновь заметим, что это особое, сверхценное отношение пьющих людей к алкоголю не может быть понято исходя лишь из каких?то особых, эйфоризующих качеств этилового спирта, как нередко представляется в психиатрической литературе. Психологические причины здесь глубже: они кроются в тех возможностях (как мы уже говорили, иллюзорных) удовлетворения желаний и разрешения конфликтов, которые дает состояние опьянения для длительно пьющего человека, «научившегося» опредмечивать в этом состоянии свои самые разные потребности. Человека в таком состоянии может удовлетворять и свое честолюбие (похвальба пьяного), и обиду (пьяные слезы, угрозы в адрес отсутствующего), и потребность в уважении (сакраментальное «ты меня уважаешь») и многое другое. Таким образом, движущее противоречие операционально–технической и мотивационными сторонами снимается здесь не реальной деятельностной активностью субъекта, а все большим уходом в ирреальный план, который в тяжелых случаях становится главным и более реально значимым для такого человека, чем подлинный мир.

Возникающая в результате хронического злоупотребления алкоголя, бытового пьянства собственно алкогольная болезнь не столько видоизменяет, сколько серьезно усугубляет названные тенденции, внося элементы физической (физиологической) зависимости (абстинентный синдром, симптом потери контроля и т. д.), приводя к энцефалопатии, органическому нарушению (отравлению) мозга. Эти физиологические условия, резко сужая возможности психического функционирования, сглаживают индивидуальные различия и тонкости, делая алкоголиков с самым разным преморбидом сходными в своих проявлениях и рассуждениях. Так завершается один из путей аномального развития, в психологическом генезе которого немалую роль играет выбор дефектного способа разрешения противоречий между возможным и желаемым, инструментальной и смысловой сферами личности,.

Другим примером последствий дефектного решения возникающих противоречий могут служить некоторые случаи невротического развития. Так, в дипломной работе А. Ф. Копьева (1978) было показано, что в возникновении невроза можно достаточно часто усмотреть следующие закономерности.

Реализуемая индивидом и значимая для него деятельность оказывается обреченной на частые неуспехи, например в силу того, что наличный уровень возможностей не соответствует характеру мотива (это может быть обусловлено врожденной или приобретенной слабостью нервной системы, неправильностью предыдущего развития и т. п.). Возникающие неудачи естественно переживаются человеком в виде более или менее тягостных эмоциональных состояний, сигнализирующих об отношениях «между мотивами (потребностями) и возможностью успешной реализации, отвечающей им деятельности субъекта» (Леонтьев, 1975). Нормальный выход из этой ситуации может быть двояким. Либо необходимо найти пути совершенствования операционально–технической стороны деятельности и тем самым достигнуть соответствия между этой стороной и мотивом данной деятельности (С этой точки зрения можно усмотреть рациональное зерно в так называемой поведенческой терапии неврозов, которая при затруднениях в развитии личности направляет все усилия пациента не на мотивационную сферу, а на отработку и совершенствование сугубо конкретных способов и операций деятельности (Wolpe, 1958)) — вслед за этим может произойти и «преодоление» первоначального мотива, когда достигнутые возможности становятся «выше», чем мотив, «требуя» постановки новых задач. Либо, при невозможности по каким?либо объективным причинам дальнейшего, совершенствования операционально–технической стороны, изменить смысловую ориентацию в том направлении, в котором будет возможно поступательное развитие личности.

Клиника показывает, что осознания этой альтернативы мы не находим при рассмотрении многих видов невротического развития. Один из исследователей предложил даже назвать подобное явление психической скотомой, т. е. островковым дефектом «внутреннего зрения», когда часть психической жизни, причем нередко важная, ключевая, как бы выпадает из поля зрения, не осознается человеком (Stekel, 1921). В результате возникают различные пути аномального не активного, а реактивного преодоления сложившегося противоречия, например, появляются разного рода «защитные» мотивы, толкающие к деятельности, смысл которой сводится к тому, чтобы «законсервировать», оставить прежним сложившееся противоречие. Иначе говоря, данные виды «защиты» — это способы приспособления к возникшему внутреннему противоречию или конфликту, но не преодоления его.

Это приспособление нередко вырастает в целую деятельность, которую правильнее всего назвать «паразитарной». А как следствие этой деятельности, возникает та психическая скотома, о которой писал В. Штекель (1971). (Здесь мы вновь приходим к выводу, что то или иное свойство не предшествует структуре личности, а возникает в процессе определенного хода развития деятельности).

Конечно, возникающая реактивным путем «паразитарная» деятельность при определенных условиях (в ходе самой жизни или специально построенного педагогического психотерапевтического воздействия) может быть психологически дискредитирована, и тогда развитие вновь возвратится в нормальное русло. В тех же случаях, когда «паразитарные», ложно–компенсаторные деятельности начинают занимать все большее место в структуре отношений индивида с действительностью, возникшие противоречия в мотивационной сфере могут найти свое выражение в самых различных невротических симптомах: тревожность, страх, навязчивость, отрицательные эмоциональные состояния и т. п. Отметим, что временно возникающие эмоциональная подавленность или тревожность не являются спутниками невротического аномального развития. Это может быть сигналом о том или ином внутреннем кризисе человека, периоде осознания возникшего противоречия, поисков выхода из него. Знание закономерностей психологии зрелости призвано сыграть в этих случаях важную психогигиеническую роль, стать средством, ободряющим человека в его продвижении вперед. Разумеется, глубокое овладение и умелое применение этих знаний должно входить в компетенцию психотерапевта, в помощи и совете которого нуждаются нередко не только психически нездоровые люди, но в некоторые периоды жизни — и люди вполне здоровые.

Рассмотрим в качестве примера наблюдение, которое польский психолог К. Обуховский (1972) приводит для иллюстрации несоответствия избранного смысла жизни наличным возможностям человека.

Экономист, который в молодости был восхищен идеями Г. Форда об организации промышленного производства и решил стать «директором заводов», долгое время видел себя только в этой роли. Он начал учиться в экономическом институте, сосредоточил свои интересы на экономике, но у него отсутствовала одна существенная черта, необходимая для удовлетворения этой потребности: он был психастеничной, пассивной натурой, большинство проблем решал и реализовал в воображении, в то время как избранная им работа требовала энергии, деловитости, гибкости. За десять лет, прошедших после окончания вуза, он работал референтом поочередно на девяти предприятиях, каждый раз с трудом справляясь со своими обязанностями. Он почувствовал отвращение к жизни, недовольство своими начальниками, считал, что он неудачник, что его эксплуатируют. Он заранее огорчен будущими неприятностями и думает о перемене работы, о другой «более соответствующей ему» работе, несмотря на то, что выполняемая им работа наиболее близка к деятельности, о которой он мечтал прежде, и нет никаких шансов на получение лучшей.

В данном случае перед нами реактивный путь разрешения противоречия между мотивами и средствами деятельности. Здесь имеется первоначальный мотив (стать «директором заводов») и соответствующая ему деятельность (занятие экономикой), для которой, однако, не хватало необходимых «технических средств» (энергии, деловитости, гибкости — стеничности). Как следствие возникает тяжелое эмоциональное состояние («чувство отвращения к жизни», разочарованность), приводящее к актуализации «защитного» мотива, связанного с поисками (в десятый раз!) «более соответствующей» работы. Данная деятельность направлена на приспособление к имеющемуся конфликту (между мотивами и возможностями), а не на преодоление его. Поисками иного места работы этот человек как бы снимает с себя ответственность за несостоятельность в выбранной сфере деятельности. Поиски нового места работы призваны в данном случае «маскировать» истинные причины неуспеха (коренящиеся во внутренних противоречиях деятельности) внешними причинами, связанными с условиями работы.

5

Подведем некоторые итоги. Проведенный анализ в основном подтверждает высказанные в начале очерка общие предположения, основанные на данных теории деятельности. Переломы и сдвиги в развитии возникают именно тогда, когда налицо несоответствие между наличными возможностями, областью знания и умения и системой смысловых связей с миром. Наличные возможности могут перерастать систему прежних отношений, и подобное расхождение побуждает рождение новых смысловых образований. В то же время всякое новое смысловое образование, возникшее новое отношение к миру необходимо требует приобретения новых знаний и умений.

Восходящим путем здесь будет не просто накопление знаний, расширение своих возможностей, так же как и не само по себе совершенствование смысловых отношений. В гармоническом развитии взрослого человека эти две линии взаимообусловливают и движут друг друга, то расходясь (возникновение противоречия), то пересекаясь (его разрешение) между собой. В точках значительного расхождения и возникают мало изученные до сих пор нормативные кризисы зрелости, которые, разрешаясь, ведут к переходу на другую стадию развития, внутри которой, с одной стороны, преодолевается противоречие предыдущей стадии, а с другой стороны, назревает новое противоречие, в результате чего описанный процесс разворачивается вновь, но уже на другом уровне.

Подобная внутренняя логика была впервые намечена для детского разлития (Леонтьев, Эльконин). Зрелый возраст привносит ряд существенных изменений в действие этого общего механизма. Прежде всего перечень, номенклатура ведущих деятельностей нередко остается постоянной (работа, семья, общение и т. п.), в отличие от детского возраста, где намечены фазы развития личности, при смене которых одна ведущая деятельность сменяется другой. Глубокие изменения происходят внутри самих основных деятельностей взрослого человека, в соотношениях нх между собой. Следующие отличия нормативных кризисов зрелости от кризисов детства в том, что они возникают реже, с большим временным разрывом (7—10 лет), не столь строго привязаны к определенному возрасту и более тесно зависят от «социальной ситуации развития» (Л. С. Выготский). Наконец, они проходят достаточно осознанно и куда более скрытно, интериоризированно, не демонстративно (последним во многом и обусловлена их малая изученность в научной психологии).