8. Спектр холотропных переживаний

8. Спектр холотропных переживаний

Переживания в сеансах Холотропного Дыхания носят крайне индивидуальный характер и охватывают очень широкий диапазон. Они представляют собой не стереотипную реакцию на ускоренное дыхание («синдром гипервентиляции»), как говорится в учебниках по физиологии дыхания, а отражают психосоматическую историю дышащего. В группе людей, имеющих одну и ту же теоретическую подготовку, получивших одни и те же инструкции и слушающих одну и ту же музыку, у каждого человека будет собственный, высоко специфичный и лично значимый опыт. И если один и тот же человек проходит целую серию сеансов, содержание его переживаний меняется от сеанса к сеансу, и они образуют непрерывное путешествие самооткрытия и самоисцеления.

Иногда переживания не имеют никакого специфического содержания и ограничиваются физическими проявлениями и выражением эмоций. Например, весь сеанс может состоять из усиления напряжений и блоков, которые дышащий несет в своем теле («брони характера» Вильгельма Райха) и последующего глубокого расслабления. Если в то же самое время основная проблема дышащего связана с гневом, то преобладающим содержанием сеанса могут быть усиление гнева и последующий глубокий катарсис. Возможно, что источник этих физических чувств не будет непосредственно выявлен, и дышащему придется ждать значимых прозрений в этом отношении до одного из будущих сеансов.

Порой сеанс Холотропного Дыхания также не имеет конкретного содержания, но принимает форму, резко отличающуюся от того, что описано выше. Здесь ускоренное дыхание ведет к нарастающему расслаблению, исчезновению границ и переживаниям единства с другими людьми, с вселенной и с Богом. Дышащий постепенно входит в мистическое состояние, не будучи вынужден сталкиваться с эмоционально или физически трудным материалом. Это может быть связано с видениями белого или золотого света. Важно заранее сообщать дышащим о том, что это может случиться. Очень часто развивающееся переживание такого типа оставляют без внимания и считают сеанс неудачным, поскольку «ничего не происходило».

Если переживание имеет конкретное содержание, оно может исходить с разных уровней бессознательного, описанных в расширенной картографии психики, которую мы обсуждали ранее. Дышащие могут заново проживать различные высоко эмоциональные события из своего младенчества, детства или последующей жизни, связанные с психологической или физической травмой, либо напротив, моменты огромного счастья и удовлетворенности. Иногда регрессия не ведет прямо к этим воспоминаниям, а сперва вводит дышащих в промежуточную зону символических последовательностей или фантазий, представляющих собой вариации одной и той же темы.

К самым распространенным переживаниям в ходе сеансов Холотропного Дыхания относятся воспоминания различных стадий травмы рождения – базовые перинатальные матрицы, или БПМ. Они точно, нередко с фотографическими подробностями, изображают различные аспекты процесса рождения даже у людей, не имеющих никакого интеллектуального знания об обстоятельствах своего рождения (Grof 2006). Это может сопровождаться различными физическими проявлениями, показывающими, что память о рождении достигает клеточного уровня. Мы видели, как у людей, заново переживавших свое рождение, появлялись кровоподтеки в тех местах, где налагались акушерские щипцы, причем эти люди не знали, что это было частью их ранней истории; позднее точность этого факта подтверждалась родителями или записями о рождении. Мы также были свидетелями того, как у людей, которые рождались с пуповиной, обвившейся вокруг шеи, менялся цвет кожи и появлялись петехии (крохотные лиловато-красные пятна, вызванные прониканием в кожу небольших количеств капиллярной крови).

Возрастная регрессия нередко продолжается и приводит дышащих к воспоминаниям плода на разных стадиях внутриутробного существования. Это зачастую бывает связано с совершенно конкретными ситуациями, которые дышащие способны идентифицировать – с блаженными эпизодами безмятежной внутриутробной жизни или, напротив, с переживаниями различных токсичных влияний, возмущений, вызванных сотрясениями или громкими шумами, болезнями или стрессом матери и попытками механического или химического прерывания беременности. И что еще более поразительно, дышащие могут переживать на клеточном уровне сознания свое собственное зачатие.

Репертуар трансперсональных феноменов, случающихся на сеансах Холотропного Дыхания, отличается большим богатством и разнообразием. Сюда входят переживания отождествления с другими людьми, целыми группами людей и различными другими формами жизни. Превосхождение линейного времени ведет к переживаниям родовой, расовой, коллективной, филогенетической и кармической памяти. Заметное место в отчетах о сеансах Холотропного Дыхания занимают встречи и отождествления с архетипическими фигурами из разных культур мира, посещения мифологических сфер и состояния космического единства. Все эти переживания могут приносить дышащим ранее неизвестную важную новую информацию, которую позднее можно проверять, консультируясь с соответствующими источниками.

Внешние проявления и поведение во время холотропных сеансов тоже очень широко варьируют. Некоторые люди остаются абсолютно спокойными и мирными и кажутся спящими, хотя у них могут быть мощные внутренние переживания. Другие демонстрируют огромное психомоторное возбуждение – они ворочаются, ерзают, встают на колени, сильно трясутся или мощно поднимают и опускают таз. Мы часто видим формы поведения, характерные для разных видов животных, как-то: ползущие, плавающие, роющие, скребущие или летающие движения. Есть дышащие, которые на протяжении всего сеанса не издают ни единого звука, в то время как другие громко плачут, кричат, издают отчетливые животные звуки, глоссолалят[12] и говорят на иностранных языках, которых они не знают, или несут бессмысленную тарабарщину.

Какими бы странными ни казались звуки и внешнее поведение стороннему наблюдателю, они представляют собой содержательное выражение внутреннего опыта дышащего и, в конечном счете, оказывают целительное действие, так как помогают разрядке сдерживаемых эмоций и блокированных физических энергий. Причина, по которой людям в индустриальной цивилизации трудно понять, как холотропные переживания, описываемые в этом разделе, могут быть целительными, заключается в их вере в то, что терапия должна быть рациональной. Вопреки нашим культурным ожиданиям, методы, используемые шаманами и другими народными целителями – и, если на то пошло, психоделическая терапия и Холотропное Дыхание – могут достигать терапевтического успеха с помощью механизмов, которые превосходят и озадачивают рассудок.

Вот несколько примеров переживаний в ходе сеансов Холотропного Дыхания, которые сосредоточиваются на разных уровнях психики, начиная с двух отчетов, указывающих на события в биографии после рождения. Они показывают, что тяжелые физические травмы обладают и сильным психотравматическим действием и могут оказывать глубокое влияние на будущую жизнь человека. Первый из этих отчетов представляет собой описание раннего сеанса работы с дыханием Элизабет – 37-летней независимой писательницы и издателя, которая позднее участвовала в нашем тренинге и стала сертифицированным фасилитатором. В этом сеансе она заново переживала и прорабатывала забытый несчастный случай из своего детства.

В 37 лет я почувствовала себя готовой к Холотропному Дыханию. Рождение нашего первого ребенка за пять лет до этого спровоцировало неожиданный и продолжительный период послеродовой депрессии. Последовавшие за этим трудности родительства принесли другие нерешенные психологические проблемы, и я начала регулярный курс психотерапии. Но я по-прежнему чувствовала себя очень озадаченной, бессильной против ярости, которая прорывалась из глубины меня в ответ на какое-нибудь тривиальное событие, и боялась, что причиняю боль своему мужу и маленькому сыну.

Я записалась на недельный практический семинар и проехала 8 часов от своего дома в горах Вермонта до дюн Мыса Код. Песок несло через шоссе как снег. Повсюду был океан. Провинстаун в октябре казался призрачным городом, пустым и покинутым. Старый скрипучий отель выходил на залив в месте первой высадки колонистов. В пустоте этого места неясно ощущалось жутковатое присутствие ветра, моря и фольклора Мыса Код. Была неделя Хэлоуина. В тот вечер мы слушали лекцию психиатра Станислава Грофа; мы услышали о необычных состояниях сознания, процессе рождения и трансперсональной сфере. Мы увидели слайды с фантастическими и красивыми рисунками, сделанными людьми, которые пережили то, что нам предстояло делать на следующий день. Во время перерыва мы разбились на пары для участия в сеансах работы с дыханием.

На следующее утро я лежала на полу вместе с более, чем сотней других людей. Мой партнер сидел рядом со мной, в то время как я отправлялась в путешествие, которое должно было изменить мою жизнь. Дыша быстрее и глубже, слушая навевавшую воспоминания музыку, я отдавалась неожиданным ощущениям, которые начинали течь через меня. Мое тело сразу же начало жить собственной жизнью. Мои руки двигались большими стремительными кругами настолько мощно, что я чувствовала себя одержимой какой-то сверхчеловеческой силой. Этот танец продолжался некоторое время. Затем энергия стала сосредоточиваться в моем левом запястье, пока я не стала испытывать точно ту же боль, которую чувствовала в 11 лет, когда было сломано мое запястье. В этот момент я услышала свои слова: «Отец сломал мне запястье, когда мне было 11 лет». На меня снова нахлынули образы и ощущения этого давно забытого инцидента.

Я не просто вспоминала то событие, а чувствовала себя ребенком, снова оказавшись во дворе дома, где я выросла. Был теплый день ранней осени. Мы все были дома, даже мой отец, который, будучи врачом, большую часть времени отсутствовал. Значит дело, должно быть, происходило в выходной. Его машина, белый Сааб, стояла на подъездной дорожке к переднему входу нашего дома. Отец садился в машину. Он собирался спустить ее с холма и поставить в гараж. Я подбежала к нему. «Можно мне сесть на машину?» – спросила я. Он не задумываясь согласился, и я взгромоздилась на капот, предвкушая волнующую поездку таким необычным образом. Мы поехали по дорожке. Сперва поездка была возбуждающей как плавание под парусом, в которое мы иногда отправлялись вместе с побережья Майне. Мостовая двигалась прямо подо мной, прожилки камня проплывали мимо, подобно морю.

Но когда мы достигли подошвы холма и отец начал вести машину вперед, ощущения резко изменились. Мое тело потеряло равновесие. Я неистово искала, за что ухватиться на гладком металле, чувствуя, что падаю на мостовую. Даже пытаясь удержаться, я знала, что наверняка упаду, упаду на твердую мостовую перед этим движущимся автомобилем. И я столь же наверняка знала, что он меня раздавит, если я не сделаю чего-то, чтобы из под него выбраться.

Едва упав на мостовую, я покатилась к обочине. Я обнаружила, что сижу на мягкой зеленой траве, сама не зная, как я туда попала, дрожу и трясусь. Отец был рядом со мной, спрашивая, как я себя чувствую. Все мое внимание было сосредоточено на левом запястье. Я знала, что оно сломано – столь же несомненно, как знала, что упаду и что мне надо покатиться, чтобы убраться с пути машины. Я показала запястье отцу. Кисть свисала под странным углом, напоминая мне цветок со сломанным стеблем. «Мое запястье, – сказала я, – что-то не так с моим запястьем. Я думаю, оно сломано». Отец кратко осмотрел его. «Нет, – объявил он своим категоричным врачебным тоном. – Все в порядке. Ничего не случилось».

Я верила ему или, по крайней мере, старалась верить. Но разрыв между моим доверием к отцу и сигналами, которые я получала от своего тела, было невозможно преодолеть. Я удалилась в свою спальню, не зная, куда еще пойти, и лежала на постели в подвешенном состоянии между болезненной очевидностью сломанной кости и решительным отрицанием этого моим отцом. Моя левая рука, ставшая бесполезной, лежала на подушке рядом со мной. Я чувствовала странную отделенность от этой руки, за исключением того, что какое-нибудь небольшое движение причиняло мне острую боль. В комнате было очень темно. По краям задернутых штор пробивались полоски солнечного света..

Когда очевидность моего состояния возобладала, мать отвезла меня в больницу. Там был рентген, а потом гипс, который я носила 6 недель. Мои друзья писали на нем свои имена. Отец не говорил ничего. В последующие годы я мало думала об этом несчастном случае. Его затмили другие события, казавшиеся более важными. Но сеанс работы с дыханием привел меня прямо в то место во мне, которое нуждалось во внимании. Хотя физически я исцелилась за много лет до этого, что-то внутри по-прежнему было сломано.

Теперь движение моего тела – в особенности, рук – усилилось, и я чувствовала невероятную целительную силу, исходящую из моей правой руки и направляемую на мое левое запястье. Я снова услышала, как говорю, на этот раз, удивленным тоном: «Моя правая рука хочет исцелять мое сломанное запястье». Тут какая-то невидимая сила подняла меня на ноги и я чувствовала, что окружена заботливыми людьми в комнате, которые поощряли меня продолжать, пока этот невероятный танец не разрешился сам собой красивым и загадочным образом.

После сеанса я была переполнена благодарностью за то, что нашла в себе способность к самоисцелению. В последующие годы мне удалось обсудить это событие с моей семьей, в том числе с родителями и установить с ними более честные отношения. Вскоре я поняла, что темы этого инцидента распространялись на другие события моего детства, и в конце концов распознала семейные паттерны, соединяющие поколения. С помощью продолжающейся работы с дыханием и заботливого спутника жизни, я начала без страха встречать кое-какую боль в своей жизни и возвращать себе большие куски своего прошлого.

Второй отчет описывает один из сеансов Кати, 49-летней психиатрической медсестры, участвовавшей в нашем тренинге. Он касается, главным образом, травматического переживания в раннем детстве, хотя разрешение этой травмы имеет сильные трансперсональные черты. В этом сеансе исчезновение биоэнергетической брони, вызванной долгим нахождением в неподвижном положении в раннем детстве, переживалось как освобождение от черепашьего панциря и наслаждение свободой движений в красивой природной обстановке.

В начале сеанса интенсивное дыхание заставляло меня ощущать, что мое тело заперто и заморожено в лежачем положении. Я отчаянно пыталась перевернуться на живот, но была неспособны это сделать. Я казалась себе беспомощной черепахой, перевернутой на спину и не способной избежать своего опасного положения. Я начала плакать из-за неспособности изменить мое положение, поскольку мне казалось, что от этого зависит моя жизнь. Я заметила, что на животе у этой черепахи было изображение ребенка, нуждающегося в питании (рисунок Ш.1), и чувствовала, что существует какая-то связь между этим переживанием и моим собственным внутренним ребенком. Долгое время я продолжала безутешно плакать.

Затем что-то изменилось, и я почувствовала, что на панцире этой черепахи изображен красивый ландшафт (рисунок Ш.2). Затем мой опыт опять изменился, и я стала маленьким ребенком, который не может менять свое положение и нуждается в чьей-либо помощи, чтобы это делать. (Позднее я спросила свою мать, и она рассказала, что когда мне был один год, мой педиатр решил, что меня нужно поместить в корсет с раздвинутыми ногами из-за дефекта бедренных суставов. Мне пришлось оставаться в неподвижности в течение 40 дней).

Спустя некоторое время с огромным напряжением мне, наконец, удалось перевернуться на живот, и я увидела себя в красивой местности, бегающей по пляжу, плавающей и ныряющей в кристально чистой воде. Я осознала, что местность, в которой я оказалась, была той же, что изображена на панцире черепахи. Я чувствовала себя свободной и наслаждалась ароматом цветов, стремительными водопадами и воздухом, наполненным запахом сосен. Я чувствовала себя старой, как сама земля, и юной как Вечный Щенок (шутливая ссылка на юнгианский архетип Вечной Девы [Рие11а Е1^егп^а]). Я увидела маленький водоем и пошла попить; когда я это делала, мои тело и ум наполняло ощущение здоровья и огромного благополучия.

В ночь после сеанса мне приснилось, что я нахожусь в Риме перед церковью и встречаю буддистскую монахиню. Она поделилась со мной историей о своем путешествии посвящения, а я рассказала ей о своем, включавшем в себя паломничество с горы Эверест (которая в моем сне находилась на севере Европы) в пустыню Сахара с остановкой в Ассизи. Ландшафт, который я в своем сне описывала буддистской монахине, был тем же, что я ранее, на сеансе работы с дыханием, представляла себе изображенным на панцире черепахи (рисунок Ш.3).

Следующий отчет описывает сеанс Холотропного Дыхания Роя – 53-летнего психиатра и страстного альпиниста – который вернул его к его рождению и к травматическим переживаниям и эмоциональной депривации в ранний период жизни после рождения. Пережив воспоминания об этих событиях, он осознал, как глубоко они повлияли на его последующую жизнь.

Он также получил кое-какие удивительные прозрения в отношении связи между его любимым спортом и его биологическим рождением. Хотя основной фокус сеанса Роя был биографическим и перинатальным, большая часть его целительной силы исходила из трансперсонального измерения.

Во вторник 15 июля стоит прекрасная погода – теплое солнце, прохладные ветерки, глубокое, ясное голубое небо – напоминающая долину Йосемити летом. Я замечаю другие чувства, напоминающие те, что были перед большим Йосемитским восхождением: то же чувство опасения, та же неуверенная решимость перед лицом предчувствуемого испытания, даже тот же самый нервный диурез (необычно большой выход мочи). Приму ли я этот вызов или отступлю? Выйду ли я из испытания целым или травмированным? Я не знаю.

Я начинаю дышать глубоко, быстрее, еще глубже. Мои руки и ноги начинают дрожать. Музыка пульсирует и вдруг я ни с того ни с сего оказываюсь лезущим высоко на склоне горы Эль Кейпитен в Йосемити. Я с легкостью и грацией перемещаюсь по требующей напряжения сил вертикальной расселине. Солнце пригревает мне спину, дует легкий прохладный ветерок, и сверху открывается захватывающ ий вид на дно долины. Я полон жизни, наслаждаясь движением, солнцем, ощущением камня. Я лезу первым, так решительно, что мне нет нужды останавливаться, чтобы ставить страховку. Я чувствую глубокое желание быть свободным от веревки, отвязать ее и – летать.

Вместе с этим желанием приходит ощущение, что меня что-то сдерживает, стесняет – что? Мой внутренний голос – голос моего отца – пугает: свобода была бы слишком опасной. Я не могу разглядеть, кто мой партнер по восхождению, но чувствую, что меня сдерживает именно мой отец. Я чувствую себя увязшим в старых убеждениях, старом образе мыслей. Я нуждаюсь в его одобрении моей идентичности. Я продолжаю верить и действовать так, будто моя идентичность, моя ценность, моя важность приходят извне меня самого. Побуждение освободиться, парить становится сильнее. Я начинаю плакать и сердиться.

Как долго я собираюсь продолжать позволять, чтобы меня сдерживала папина (или моя собственная) неуверенность, его страхи, его понятия правильного и неправильного, его вина, его отсутствие увлеченности? Когда я вообще собираюсь быть способным освободиться, отвязать веревку и парить? Я становлюсь сердитым на все, что меня сдерживает – и у него, кажется, мужское лицо. Посреди своих слез и гнева, я начинаю развязывать веревку. Я чувствую сопротивление и сильное возражение – то ли моего напарника по восхождению, то ли моего внутреннего голоса. Я не знаю. Это сопротивление кажется коренящимся в страхах и моральных суждениях. Я не заканчиваю развязывать узел, образ меркнет, и я валюсь обратно на матрас.

Но мой гнев усиливается и мои слезы становятся еще горче. На самом деле, я не знаю, почему я так взбешен, но чувствую, что не получил руководства, в котором нуждался, меня не научили тому, что значит быть мужчиной средних лет или не показали, как стареть элегантно. Отец теперь развалина, старик, на которого больше нельзя сердиться, и по отношению к которому уместно сострадание, а не гнев. Таким образом, он лишил меня моего права на гнев. Я сердит на какое-то великое упущение, на какую-то великую потребность, которая осталась неудовлетворенной. Возможно, потребность в его понимании и одобрении. Возможно, желание иметь отца, который больше участвует в жизни, кто мог бы помочь мне стать цельным человеком. Поэтому мой гнев питает смутное чувство неудовлетворенной потребности.

По мере того, как нарастает сила музыки, я приближаюсь к еще одному великому упущению в своей жизни: тому, что я был отделен от матери в первые несколько дней жизни. Я родился с заворотом кишок – перекрученным тонким кишечником, не позволявшим проходить пище. На пятый день жизни я подвергся хирургической операции. Врачи не ожидали, что я выживу. Меня поместили в инкубатор и вернули матери лишь через две недели. Я снова становлюсь тем младенцем, и меня заливают волны горя, грусти, чувства полной изоляции. После трудного путешествия рождения, когда мне следовало бы получить утешение, я испытываю огромное страдание, меня разрезают, меня оставляют в полном одиночестве. Моя мать не может взять меня на руки. Все чего я хочу – это чтобы меня держали на руках. Я горько плачу, чувствуя всю тяжесть своего положения – меня оставили одного, без питания, меня не берут на руки. Я сержусь на Бога. Почему мне приходится так страдать? Почему Бог не мог устроить все лучше? Я горько рыдаю. Я сержусь на врачей, на медицинскую систему, которая держит меня в изоляции и одиночестве.

Теперь я способен отступить назад и увидеть самого себя, новорожденного, лежащего там. Я испытываю огромное сострадание к этому маленькому мальчику, к этой самости, страдающей в полном одиночестве. Разве я не могу подходить к этому мальчику с большим сочувствием, когда он становится старше? Я поднимаю его и прижимаю к себе, предлагая ему утешение. Затем я вхожу в сознание своей матери и меня охватывает ее чувство безысходного отчаяния, утраты, гнева на Бога… Как сильно она страдает! Какая она молодая и испуганная и по-своему столь же одинокая. Какую огромную потерю она переживает! У нее отняли ее перворожденного ребенка, и она не может взять его на руки. Я плакал еще горче, видя, что она безутешна, что она чувствует себя так же одиноко, как я. Я проливаю великие слезы сострадания к ней.

Я думаю, что именно в это время Эшли и Линда, фасилитаторы, легли по обе стороны от меня и поддерживали меня в то время, как я плакал. Я держу их за руки. По мере того, как я осознаю, что не совсем одинок, мой гнев начинает улетучиваться. Бабушка молилась за меня, и вместе с ней вся церковь. Отец старался как мог, равно как врачи и сестры. Позвали священника, чтобы он помазал меня елеем. Я осознаю, что в ситуации никто не виноват. Это осознание рассеивает гнев, но усиливает чувство человеческой трагедии. Как ужасно трагично! Страдал ли сам Бог? Был ли Бог тоже жертвой?

Спустя очень долгое время, мать может держать меня на руках. Я ощущаю прикосновение своей кожи к ее коже и, наконец, чувствую утешение, я полностью изнурен, но испытываю облегчение. Будучи, наконец, в безопасности, я переживаю проблески смутных воспоминаний о том, как я плаваю внутри матки. В какой-то момент я думаю или чувствую, что только Бог может удовлетворить мою жажду цельности, завершения. Только Бог может меня защитить, привести меня к моей высшей Самости. Мне кажется, что хотя я не мог этого видеть или чувствовать, Бог каким-то образом все время меня поддерживал. Как я жажду всегда пребывать в руках Бога, как в этот самый момент!

Тут весело прорывается живая африканская музыка с барабанным боем и хоровыми песнопениями. Я, новорожденный мальчик, переношусь в пыльную деревню в Мали. Меня, спеленатого, кладут на маленький столик посреди скопления людей. Жители деревни танцуют вокруг меня, поют и бьют в барабаны, празднуя мое рождение и приветствуя меня в своей деревне. Я счастлив. Я чувствую, что улыбаюсь; я замечаю, что моя голова двигается из стороны в сторону на подушке в такт музыке. Это напоминает мне об убунту (слово языка банту, описывающее уверенность в себе, которая происходит от знания своей принадлежности к большему целому) – я делаюсь человеком и целым, окунаясь в теплое радушие этого сообщества.

Музыка снова меняется, и я возвращаюсь к ощущению борьбы за свою свободу. Внезапно я переношусь к сцене официального обеда, где я поставил руководство перед неприятной истиной. Я стал громоотводом для их гнева за то, что говорил смело, когда так поступать было невежливо, что оскорблял их чувства этой темой и не отступал. Это событие глубоко потрясло меня и мне много недель казалось, что эмоциональная цена выступления в этой роли была слишком высокой. Это переживание пробудило во мне воспоминания о нахождении между отцом и мамой во время ссоры, когда мама боялась за свою физическую безопасность. Я снова пережил столкновение с рассерженным отцом, одобрения которого я очень хотел. Энергия в тот вечер была чрезвычайно интенсивной.

Возвращаясь к этой сцене, я сражаюсь за свою жизнь. Очень сильный человек, которого я знаю, атакует меня справа; я вступаю в бой, блокируя его удары и сопротивляясь с помощью карате. Этот человек символизирует мужскую власть, неодобрительного отца. Он хочет уничтожить меня, и я борюсь за свои свободу и выживание. Я хватаю его за горло и начинаю душить. Моя хватка становится все крепче и крепче. Его лицо начинает краснеть, потом синеть; его глаза вылезают из орбит. Я кричу на него: «Скажи мне то, что мне нужно знать! Открой мне тайну! Скажи мне, почему!». Он молчит и трясет головой, говоря «нет», в то время как я сжимаю его горло еще сильнее. Я душу его изо всех сил, требуя, кричу: «Мне нужно знать! Почему? Как мне жить? Какова цель?» Он не отвечает, или не может ответить.

Вдруг я понимаю, что не хочу его убивать. Я душу его не для того, чтобы убить, уничтожить, доказать свое превосходство или свергнуть его. Напротив, я нуждаюсь в его благословении – или ответе. Это напоминает мне историю о борьбе св. Якова с ангелом. Я кричу: «Почему все идет так плохо? Почему вы, старики, – и отец, и Бог – не могли устроить все лучше? Вы, неумелые старики – что вы на это ответите? Почему вы не даете мне отвязать веревку и стать действительно свободным? Я сжимаю его шею еще сильнее. «Почему мне пришлось быть таким одиноким после того, как я родился?»

По мере того, как борьба подходит к кульминации, я понимаю, что у них нет никаких ответов. Они не отвечают мне потому, что не могут. Они – просто слабые старые люди, не имеющие ответов, не имеющие никакой реальной силы, более заслуживающие сострадания и жалости, нежели страха и послушания. У них никогда не было ответов, и они не могут дать мне ответы сейчас. Я больше не могу полагаться на них в определении своей значимости, своей идентичности, своего спасения. Их одобрение не даст мне свободы. Я кричу еще громче. Наконец, выбившись из сил, я разжимаю руки и они, дрожа, падают, в то время как я валюсь на матрас. Кажется, я на несколько секунд погружаюсь в сон.

Музыка опять меняется, я снова становлюсь новорожденным младенцем, которого держат на руках (Линда и Эшли все еще находятся по обе стороны от меня), и также испытываю чувства возвращения в материнское чрево. Я переживаю единство с Богом – Богом женского рода. Моя мать говорит: «Теперь все в порядке, все будет хорошо». Я начинаю горько плакать. Действительно ли это возможно? Не слишком ли это хорошо, чтобы в это поверить? Могу ли я надеяться на эту веру? Я прошел через безнадежность и подавленность, сквозь тьму и трагедии – осмеливаюсь ли я верить, что все будет хорошо?»

Я вижу синий свет, неоднократно пересекающий мое поле зрения. На заднем плане я вижу грубый тканый узор с цветом и текстурой изнанки синих джинсов. Я чувствую себя успокоенным и счастливым. Сейчас меня держат, как новорожденного, и я понимаю, что 20 с чем-то лет моего брака, когда я никогда не чувствовал полной поддержки, повторяли первые 20 дней моей жизни. В то время, как сейчас меня поддерживают, я, подобно Иисусу в Гефсиманском саду, вижу испытания, ожидающие меня впереди.

Я не хочу умирать. Я не хочу, чтобы эта, теперь нашедшая утешение, старая самость умирала. Я не хочу проходить через страдание. Я вспоминаю слова Стэна о том, что необходимо смириться с уничтожением эго, чтобы окончательно перейти к новому рождению. Я говорю Богу: «Я буду продолжать пробиваться к свету– лезть вперед – бороться за свою жизнь, даже за жизнь этой старой самости. Но если тебе нужна моя жизнь, если ты хочешь смерти этой старой самости, ну что ж, я вверяю Тебе мой дух. Тем временем, не жди, что я сдамся. Я буду продолжать искать свет и пробиваться к свету».

Музыка смягчается и я слышу пение птиц и успокаивающий плеск водопада. Я выхожу на солнечный свет и чувствую благодарность. Если за то, чтобы быть живым, нужно сражаться и временами быть одиноким, я готов платить эту цену. Я по-прежнему не знаю «почему», у меня нет ответов, но счастье жизни, безусловная любовь, которую я испытываю от этих двух женщин – символизирующих мою мать и Бога женского рода – дают мне достаточную поддержку.

Я смутно ощущаю, что снова нахожусь в Йосемити. Я достиг вершины Эль Кейпитен. Я чувствую себя сильным. Открыв глаза, я вижу Стэна, который смотрит на меня со своим типичным сочувствием, интересом, заботой и любопытством. Стэн упоминает идею «ключевого бревна» – одного бревна в заторе – удаление которого позволяет всем другим бревнам освободиться и начать сплавляться по реке. Он полагает, что это переживание могло сыграть для меня роль «ключевого бревна».

Через два месяца после своего сеанса Холотропного Дыхания, который был его первым и – на данный момент – единственным, Рой прислал нам письмо, где описывал кое-какие изменения, которые он наблюдал в результате своего переживания. Вот отрывки из его письма:

В первые несколько дней после работы с дыханием я выявил два главных компонента моего сеанса: 1) опыт женского начала, который позволял мне утешать и лелеять и поддерживать маленького ребенка (меня самого), который чувствовал себя таким покинутым после рождения; и 2) мужской компонент, в котором была напряженная борьба за власть, истину и выживание с властными мужскими фигурами в моей жизни (включая моего отца и моего начальника). Первоначально я испытывал чувство завершения и исцеления с первым, но не со вторым из них.

Женский аспект сеанса углублял происходившие ранее разговоры с моей матерью о ее собственных чувствах оставленности и страха 54 года назад, когда меня у нее забрали и не позволяли ей брать меня на руки и утешать.

Я не вполне это понимаю, но работа с дыханием дала мне возможность высвободить отрицательную силу этого переживания в моем подсознании. Опять же, я не знаю что сказать, кроме того, что я чувствую – произошло исцеление. В том месте ребенок теперь получает поддержку.

Первоначально мне казалось, что мужской компонент сеанса был еще сырым и не проработанным, и хотя я получил кое-какие новые прозрения, исцеление было неполным. Теперь я различаю значительно более целительное внутреннее раскрытие. Это связано с моими отношениями с отцом, здоровье которого за последние месяцы пошатнулось, а также с моим пока еще новым и проявляющимся отношением к «эзотерическому».

Во первых, болезнь моего отца создала новую возможность для диалога о более глубоких основных вопросах человеческого существования. Во взрослом возрасте моя стратегия противодействия его довольно авторитарной форме религии и его не терпящим возражений заявлениям о жизни заключалась в том, чтобы все меньше и меньше говорить с ним о себе. Отчасти, это основывалось на страхе. Сеанс работы с дыханием помог мне осознать, что не говоря с ним о себе, я чего-то лишаю нас обоих. Я обязан чаще встречаться с отцом и говорить с ним о себе более откровенно и в духе любви.

Во вторых, что труднее объяснить, исцеление происходит в связи с моим отношением к эзотерическому.

Я относился к этой тенденции с некоторой опаской по нескольким причинам: 1) я всегда сторонился эзотерического как чего-то несовместимого с моим научным образованием; 2) я не знаком с эзотерическими учениями, и мое баптистское воспитание оставляло мало места даже для того, чтобы задумываться о них (кроме как о «дьявольских»); и 3) если бы существовала тайная программа, она могла бы вести к манипуляции. От вас я узнал, что все эзотерические учения (подобно учениям официальной религии) могут быть орудиями света или – если используются для манипулирования посредством злоупотребления властью и эго – орудиями тьмы. Я научился доверять своей интуиции в этой области и, поступая так, смог открыться новому исследованию.

Таким образом, работа с дыханием привела меня к эмоциональному, интеллектуальному и духовному раскрытию. Она принесла исцеление. Я уверен, что по мере того, как я продолжаю жить с этим опытом и размышлять о нем, он будет продолжать приносить еще большее исцеление. Даже когда я это пишу, у меня возникает чувство, что другие области моей жизни открываются прозрениям, полученным от Холотропного Дыхания. Вы верно заметили, что для меня этот опыт был «ключевым бревном».

А вот выдержка из отчета об одном из сеансов Джейнет – 45-летней женщины-психолога, проходившей у нас обучение практике Холотропного Дыхания. В ходе сеансов она заново переживала различные травматические эпизоды из своего тяжелого детства, включая мучительное физическое и сексуальное надругательство. Эти сеансы часто сосредоточивались на ее отце, который жестоко обращался с Джейнет, а также сыграл очень необычную роль в ее рождении в качестве повитухи ее матери при домашних родах. Во время этой процедуры он руководствовался телефонными инструкциями врача.

У Джейнет были одни из самых мощных и ярких переживаний из всех, что нам довелось видеть за все годы нашей практики Холотропного Дыхания. У нее был необычайно легкий доступ к трансперсональной сфере, и даже ее биографические и перинатальные сеансы зачастую были богато украшены архетипической символикой. Нередко в них фигурировали персонажи и темы из шаманской, тантрической и греко-римской мифологии – встречи с различными божествами, трудные испытания, расчленение и психодуховная смерть и возрождение. Во время обучения она глубоко увлеклась астрологией и была очарована корреляциями между содержанием ее сеансов и архетипами, связанными с ее планетарными транзитами.

Первым переживанием в этом сеансе было то, что я бегу по лугу, похожему на сельскую местность, где я в детстве проводила каждое лето, но теперь бегу как взрослый человек, чувствуя, будто бегу к кому-то. У меня смутное ощущение группы женщин, танцующих с Дионисом, это очень сексуальный танец, и он быстро становится неистовым. У меня возникает впечатление, что танец превращается в разрывание на части. Мое сознание расширяется вовне, как будто я могу видеть последовательность эпох – сперва ту, в которой женское начало разрывает мужское, а потом когда мужское начало разрывает женское, как будто один и тот же миф разыгрывается в реальности мифологической истории с ролями полов, меняющимися на противоположные.

Я вижу черного жеребца; он бежит, весь в мыле, и я бегу к нему и залезаю ему на спину, чувствуя, будто я оседлала первобытную мужскую энергию. Я ощущаю себя и слитой с жеребцом, и отдельной, как человек и женщина. Он бежит к пещере и сбрасывает меня. Я спускаюсь в пещеру и чувствую, что это граница подземного царства. В тот самый момент, как я это чувствую, мне кажется, что меня преследует массивная черная мужская фигура. Его внешность трудно описать, он человекоподобен, но не человек, и его окружает глубокая черная аура мистического. Его присутствие вызывает ощущение опасности для жизни. Осознавая это, я понимаю, что это – Гадес, древнегреческий бог смерти. Спасая свою жизнь, я бегу вниз в пещеру, пытаясь скрыться от него вглубь земли.

У меня странное чувство, что я одновременно убегаю от него, и бегу к матери-земле как Персефоне. Я не перестаю бежать. Всякий раз, когда мне кажется, что я спасаюсь, он внезапно и неожиданно появляется передо мной и садистски смеется над моими попытками ускользнуть от него. После многократного повторения этой последовательности действий – я убегаю, чтобы спастись от него и он вдруг снова появляется. Гадес зловеще говорит: «Ты не можешь убежать от Смерти». У меня ощущение, что в этот самый момент Гадес-Смерть меня ловит и насильно уводит в загробный мир…

Сцена меняется, и теперь я – ребенок, одновременно бегущий через оба дома, в которых я росла. Это знакомое ощущение, но сейчас оно переживается сильнее. Я продолжаю дышать и чувствую, что уменьшаюсь до размера середины детства – семи– или восьмилетнего возраста. Я падаю вперед и оказываюсь лежащей лицом вниз на полу. Я плачу и продолжаю ползти, стараясь ускользнуть от своего отца, который хватает меня за лодыжки и говорит «от него не убежишь». Я кричу. В доме больше никого нет. Это дом на Мэйн Стрит, первый дом моего детства… Я чувствую, что мое тело волокут по деревянному полу по направлению к большому, угрожающему, смутно вырисовывающемуся темному присутствию. У него эрекция и я начинаю чувствовать, что он меня насилует. Я переживаю это не как один эпизод, а как многочисленные эпизоды, спрессованные в одно переживание.

Я чувствую, что мое тело насилуют множеством способов, от содомии до вагинального изнасилования в связанном состоянии и орального вторжения. Я начинаю чувствовать сильную тошноту, и меня рвет на мой матрас. Я пытаюсь этого избежать, но начинаю чувствовать оцепенение; я прошу своего партнера-сиделку взять меня за лодыжки, чтобы посмотреть, не могу ли снова почувствовать ощущения. Вся сцена исчезает и мое тело теперь испытывает полную потерю чувствительности. Я возвращаюсь к дыханию, но ничего не чувствую. Я иду в туалет, возвращаюсь и прошу Тэва помочь мне. Я знаю, что не могу идти туда одна, и что я потеряла способность чувствовать.

Тэв ведет меня через процесс; я откидываюсь на матрас и у меня в груди и в горле возникает чувство боли. Потом оно превращается в черную тень и невидимо скрывается в моем сердце. Я снова теряю чувствительность. Тэв поощряет меня продолжать дышать. Теперь я вспоминаю сильную боль после одного из самых мучительных эпизодов сексуального надругательства и насилия моим отцом, когда я была старше, примерно 11-ти лет. Я чувствую острую боль в области гениталий от грубого изнасилования, а также сильную эмоциональную боль от одиночества. Кажется, что боль меня убивает, и я чувствую сильное желание умереть, чтобы спастись от сильной боли и от моего отца.

Я осознаю, что это ощущение желания умереть, чтобы избежать сильной боли, представляет собой знакомую СКО; она связана с моими саморазрушительными тенденциями, которые в прошлом привели к ряду попыток самоубийства. Тэв со мной, и я продолжаю вдыхать в боль. Когда она перемещается в мое горло, сцена меняется, и я снова становлюсь маленьким ребенком. Это первая сцена, где мой отец тащит меня за лодыжки, засовывает свой торчащий пенис мне в глотку, и я не могу дышать. Он умышленно держит его у меня в глотке и садистски смеется.

Я говорю Тэву, что задыхаюсь и не могу дышать; он продолжает поощрять меня оставаться с этим. Я подношу руку к своему горлу, и он предлагает мне вместо этого сжимать его руку. Когда я держу его руку и прижимаю ее к своему горлу, ощущение удушья и неспособности дышать усиливается. Оно нарастает почти до такой степени, где мне кажется, будто я умираю. Я не могу поддерживать свою способность переживать его, поскольку мой умственный фокус перемещается на способность переживать сильное желание отца, чтобы я умерла. Я продолжаю дышать в это чувство и переживаю его желание моей смерти как суицидальную СКО, которой оно стало позднее. Подавленная переживанием, я покидаю поле сознания своего тела и плачу на плече Тэва. Сперва я могу держаться за него, а потом совершенно слабею.

Он снова говорит, чтобы я оставалась с этим и продолжала дышать, что я прекрасно справляюсь. Я снова ложусь и чувствую глубокую ненависть отца ко мне. Я переживаю ее одновременно в конкретном эпизоде и на протяжении всей своей жизни. Он хотел, чтобы моя мать сделала аборт, и ненавидел меня все время, пока я его знала, вплоть до случившегося позднее покушения на мою жизнь, когда мне было 18 лет. Я чувствую себя маленьким ребенком, смотрящим на него и испытывающим это острое чувство неспособности понять, почему он меня ненавидит. И снова, ощущая это чувство, я одновременно осознаю СКО непонимания, почему у меня не может быть нежных отношений с мужчинами, в которых я влюбляюсь. Я понимаю, что это переживание – первоисточник моей проблемы с мужчинами, и плачу: «почему, почему, почему», и снова и снова повторяю: «Я не понимаю».

Я говорю Тэву, что не могу выдержать удушье. Он продолжает побуждать меня дышать и заверяет меня, что у меня все хорошо. Я делаю несколько вздохов и сажусь; моя голова начинает кружиться и я чувствую крайнюю дурноту и, в конце концов, полную дезориентацию. Я знаю, что Тэв там, но не могу определить, где пол. Я верчусь на матрасе, не зная, где низ, где верх. (Позднее, пересказывая эту историю своему партнеру-сиделке, я поняла, что, должно быть, потеряла сознание, когда отец почти задушил меня до смерти, и это ощущение головокружения и дезориентации, вероятно, было тем, как я себя чувствовала, когда мне снова удалось сделать первые вздохи).

Падая на матрас, я ощущала этот невероятный накат океанской волны; я полностью погрузилась в нептунианское опьяненное океанское состояние. Затем ощущение стало любовью как наркотиком, и я переживала одновременное занятие любовью со всеми своими партнерами в течение всей жизни – все годы секса и наркотиков. Я снова переживала продвижение от использования наркотиков и занятия сексом к крайнему опьянению и сексу. А потом оттуда к способности иметь секс без наркотиков после лечения от сексуального злоупотребления, и назад к использованию наркотиков и сексу. Наконец, я соединилась с самым недавним опытом, когда мы занимались любовью с Джоном и предпочли не принимать наркотиков. Когда мы не использовали наркотики, чувство любви и эротической энергии было более сильным, прекрасным и божественным.

Я сделала перерыв и поблагодарила Тэва, который все еще сидел со мной. Я знала, что после плавания в опьяненном нептунианском-венерианском состоянии через всю свою сексуальную историю интимных отношений, я покончила с тяжелой работой на этот день. Я выпила немного воды, снова легла и вернулась к своему дыханию. У меня было переживание танца с Плутоном на поле, окруженном деревьями, он был темной не-человекоподобной фигурой. Я осознавала, что он был дионисийцем и более великим, чем Дионис, но также одновременно богом. Наш танец становился интенсивно и мощно чувственным и эротическим. Положив меня на землю, он занялся со мной любовью; мы сливались с почвой, с землей. У меня было осознание земли как Диониса и Божественного Женского Начала в состоянии плодородного сексуального единения. Я больше не ощущала ни себя как человека, ни Плутона как бога – теперь мы были землей. Я могла ощущать солнечный свет, пронизывающий мою земную почву, и испытывать это глубокое чувство творческой силы.

Внезапно и неожиданно я почувствовала себя как земля, рождающая поле цветов, и услышала женский голос, говорящий, что это Персефона, словно весна. Серия рождений продолжалась. Из моего центра быстро вросла гигантская секвойя, потом появился олень, потом из земли хлынул горный ручей и потек по склону горы. Он тек в океан и я чувствовала себя матерью-океаном, пронизываемым солнечным светом и рождающим дельфинов. На этот раз, лежа на матрасе, я также одновременно чувствовала, как рождаются дельфины и как они носятся по всему моему телу. Я ощущала нептунианско-венерианский океан, рождающий дельфинов, и их присутствие на моем теле.

Последний пример относится к сеансу Кати, 49-летней психиатрической медсестры, чье разрешение травматического переживания детства мы описывали выше. Катя в прошлом пережила духовный кризис, связанный с пробуждением Кундалини, и имеет легкий доступ к трансперсональной сфере. Ее отчет отличается богатым спектром духовных переживаний и не содержит никакого материала из биографии после рождения или перинатального периода.

В день, когда проходил этот сеанс Холотропного Дыхания, было очень ветрено; окна не были полностью закрыты, и временами в комнату проникали сильные порывы. Моя сиделка, красивая аргентинская женщина, беспокоилась, что я могу простудиться, и изо всех сил старалась укрывать меня. В два дня, предшествовавших сеансу дыхания, обсуждение в группе снова и снова возвращалось к теме смерти и возрождения, очень близкому и дорогому мне предмету. В прошлом я пережила духовный кризис, который принял форму психодуховной смерти и возрождения: его полное завершение и интеграция продолжались несколько лет.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.