V. Когда наше наслаждение сбилось с пути

V. Когда наше наслаждение сбилось с пути

Часто приходится слышать такую песню: тому, что с наслаждением дело обстоит хило, причиной, мол, сексуальные запреты, виной которым, в свою очередь, во-первых, семья, во-вторых, общество, в-третьих, капитализм. Вот, собственно, и вопрос.

Что ж, это вопрос — позволю себе это сказать, ибо вопросы Ваши, я их обговариваю, — вопрос, в котором можно расслышать Ваше собственное желание знать, как на него могли бы, при случае, ответить Вы сами. Ответить в случае, если бы он был поставлен вам не конкретным лицом, а скорее голосом — голосом, кото-

рый иначе и не представить себе, как раздающимся из телеящика, голосом, который, ничего не говоря, поэтому и не вне-существует, — голосом, тем не менее, во имя которого я и даю вне-существование следующему ответу, который представляет собой не что иное, как интерпретацию.

Вы, прямо скажем, прекрасно знаете, что ответ у меня есть на все, пользуясь чем и предлагаете мне вопрос, [[]]следуя в этом известной пословице: предлагают взаймы только богатому. И правильно делаете.

Кто не знает, что успехом своим я обязан аналитическому дискурсу? В этом смысле я, можно сказать, self-mademan. Бывали такие и раньше, но это дело прошлое.

Фрейд вовсе не говорил, будто вытеснение происходит из подавления, то есть, образно говоря, обязано своим возникновением тому, что папа, увидев, как малыш теребит себе пипку, грозится:

«Гляди, будешь так снова делать, ее тебе точно отрежут!»

Совершенно естественно, однако, что

при уясении своего опыта Фрейду пришло в голову исходить именно из подавления — то есть из того самого, что служит определением этому опыту в аналитическом дискурсе. Заметим, впрочем, что с каждым дальнейшим шагом Фрейд все более склонялся к мысли, что первичным было именно вытеснение. [[Первичное вытесение]] В этом, вообще говоря, переключение на вторую топику и состоит. Гурманство, характеризующее у него сверх-Я, принадлежит структуре — это не следствие цивилизации, а «недовольство (симптом) внутри цивилизации».

Так что налицо основания проверить все заново, исходя из того, на сей раз, что подавление производится вытеснением. Общество, семья — не зиждятся ли они сами на вытеснении? Поистине так, но возможно это лишь постольку, поскольку вне-существование бессознательного и мотивация его идут от структуры, то есть от языка. Фрейд подобное решение нимало не исключает — более того, именно для того чтобы окончательно остановиться на нем, набрасывается он с таким ожесточением на дело «человека с волками» — которому это, по всему судя, отнюдь не идет на пользу. Похоже, однако,

что неудача эта, неудача в конкретном случае, обернулась в конечном счете удачей куда более значительной — установлением Реального самих фактов.

Если оно, Реальное это, остается загадочным, следует ли относить эту загадочность на счет аналитического дискурса в качестве некоего, в свою очередь, социального образования?

Средство одно: проект науки, которая позволила бы овладеть сексуальностью, — сексология была в ту пору не более чем проектом. Проектом, к которому Фрейд — он сам на этом настаивает — испытывал доверие. Доверие, в котором он не стесняется признаваться, что красноречиво свидетельствует о его этических принципах.

Итак, аналитический дискурс, со своей стороны, является многообещающим — он обещает ввести нечто новое. [[Новое в любви]] Причем новое это, что имеет колоссальную важность, принадлежит той области, откуда происходит бессознательное, ибо тупики его обнаруживаются — пусть не все, но преимущественно — в любви.

Конечно, о новости этой, давно ставшей притчей во языцах, мир уже наслышан — но в чувство это никого не приводит, по той простой причине, что новое это трансцендентно, трансцендентно в том смысле, в котором понимается соответствующий знак в теории чисел, то есть в смысле математическом.

Не случайно поэтому носителем этого нового стало именование пере-нос.

Чтобы привести своих окружающих в чувство, я артикулирую этот перенос как «субъект, который предполагается знающим». Тут налицо своего рода объяснение, развертывание того, что слово это лишь впотьмах нащупывает, а именно, что субъект, посредством переноса, предполагается у того знания, из которого он как субъект бессознательного и состоит, и что как раз оно-то и переносится на аналитика [[]] — то самое знание, что, не думая, не рассчитывая и не рассуждая, имеет, тем не менее, своим следствием выполненную работу.

Не стоит эти ориентиры переоценивать, но выглядит это так, словно я заманиваю их игрою на дудочке — или, что еще хуже, словно у них по моей вине играет очко.

Эти уж мне миловзоры из ОВЗоАДа — они не решаются. Туда, куда это ведет, они не готовы сделать ни шагу.

Я ли не лезу для этого из кожи вон! «Аналитика никто не уполномочивает, кроме него самого», — провозглашаю я. Я устанавливаю в Школе критерий «перехода», суть которого — в изучении того, что именно склоняет проходящего анализ к занятию позиции аналитика, — изучении, никого ни к чему не принуждающем. Должен признаться, что получается это пока неважно, но в Школе этим занимаются, а существует Школа совсем не так уж давно.

Не то чтобы я всерьез надеялся, будто за пределами Школы прекратят возвращать перенос его отправителю. Перед нами исключительная принадлежность пациента, его единственность, соприкосновение с которой диктует нам в качестве условия своего осторожность, и прежде всего — более даже, нежели в работе с ней — в ее оценке. Здесь к этому кое-как приспособились — но куда может зайти дело там?

Одно я знаю наверное: аналитический дискурс не может держаться на ком-то

одном. Я счастлив, что находятся люди, которые за мной следуют. Это значит, что у дискурса есть шанс. [[Трансфинитность дискурса]]

Никакое брожение — им же и возбуждаемое — не в силах было бы отменить его собственное свидетельство о том лежащем на сексе проклятии, что упоминается Фрейдом в «Недовольстве».

[[Невозможна искусная речь о сексуальности,]] Если о тоске, даже об угрюмости, я в связи с «божественной» версией любви уже говорил, как не признать, что оба аффекта эти выдают себя — в словах и даже в действиях — у тех молодых людей, которые вступают в связи, никакого подавления не испытывая, причем самое замечательное, что те самые аналитики, у которых черпают эти молодые люди свою мотивацию, выслушивают их неодобрительно поджав губы.

Даже если бы воспоминания о подавлении в семье были неправдой, их следовало бы выдумать, без чего, в действительности, дело и не обходится. Миф как раз это самое и есть — попытка облечь то, что обусловлено самой структурой, в эпическую форму.

Тупик сексуальности выделяет, [[…и дело тут в структуре.]] подобно железе, фикции, рационализирующие невозможное, которое этот тупик создало. Я не говорю, что фикции эти — плоды воображения, в них читается мне, как и Фрейду, приглашение к Реальному, которое и выступает их поручителем.

Устроение семьи всего-навсего обнаруживает наглядно ту истину, что Отец [[.читай миф об Эдипе]] — это вовсе не биологический производитель, а женщина так и остается для мужичонки заражена Матерью; все остальное просто отсюда следует.

Я бы не сказал, что придаю большое значение заметному у этого мужичонки вкусу к порядку — тому, что он высказывает, говоря, к примеру: «Лично я (sic) терпеть не могу анархии». Порядок или строй — там, где он хоть в малейшей мере присутствует, — имеет то свойство, что ценить его не приходится: он заведен и все тут.

Это уже во время оно, к счастью, где-то произошло, и самое время теперь показать, что даже с зачатками свободы дело обстоит как нельзя хуже. Это капитализм, заново приведенный в порядок. Вовремя для секса, потому что капитализм, на самом деле, начинается именно с этого

— с отправки секса на свалку.

Вы держитесь левых взглядов, но насколько я знаю, не в отношении секса. Ибо левизна сексуальная всецело опирается на аналитический дискурс — в том виде, в котором он на сегодняшний день вне-существует. А вне-существует он скверно, лишь усугубляя собою лежащее на сексуальности проклятие. В чем и дают о себе знать опасения его перед этикой, ориентиром которой стало у меня искусное слово.

Не сводится ли это к признанию, что в науке любви от психоанализа ждать помощи не приходится? Откуда можно заключить, что надежды вновь возлагаются на сексологию.

Наоборот: как я только что дал понять, это от сексологии, скорее, ожидать нечего. Наблюдая над тем, что лежит в сфере наших чувств, то есть над перверсией, ничего нового нам в любви выстроить не удастся.

Бог, напротив, вне-существовал с таким успехом, что язычество населило ими целый мир, хотя никто в этом деле

так ничего и не понял. Вот к чему мы возвращаемся.

Слава богу, как говорится, другие традиции уверяют нас, что в старое время встречались люди более здравомыслящие

— в даосизме например. Жаль лишь, что казавшееся здравым для них нас больше не трогает, ибо наслаждения в нас более не возбуждает. [[Мудрость?]]

Но беспокоиться не стоит, если Путь лежит, как я и говорил, через Знак. Ибо если обнаруживается при этом наглядно

— точнее, удостоверяется фактом своего наглядного обнаружения — некий тупик, то это дает нам единственный шанс прикоснуться к Реальному в чистом виде — как тому самому, что не позволяет нам высказать о нем всю правду.

Нельзя боготворить любовь, не проделав этих рассуждений [[говорить значит Боготворить]], комплекс которых не позволяет себя выговорить без словесного выверта.

Сами Вы вовсе не говорите с молодежью по Вашему собственному выражению "поджав губы". Это уж точно: недаром бросили Вы им однажды

в Венсенне следующую фразу: «Будучи революционерами, вы желаете получить господина. И он у вас будет». Короче говоря, Вы лишаете молодежь присутствия духа.

Они меня на свой тогдашний манер доставали. Нужно же мне было отреагировать!

Реакция была настолько точной, что они теперь ломятся на мой семинар. Предпочитая, одним словом, кнуту мой пряник.

Почему столь уверенно пророчите Вы новую волну расизма? И к чему, собственно, об этом нужно вслух заявлять?

Потому что это, на мой взгляд, не смешно и потому что, как-никак, это правда. В условиях, когда наше наслаждение сбилось с пути, ориентиром ему служит только Другой, но происходит это лишь постольку, поскольку мы отделены от него. Откуда и фантазмы — неслыханные в те времена, когда столпотворения еще не было.

Предоставить Другого его собственному образу наслаждения возможно лишь при условии, что мы не станем навязывать ему своего, не станем относиться к нему как к недоразвитому.

Учитывая к тому же зыбкость нашего собственного образа наслаждения, единственным ориентиром которому остается избыток наслаждения, наслаждение «прибавочное», — образа, который и высказать-то себя не может иначе, как через это последнее, — можно ли надеяться на сохранение и в дальнейшем той командной «гуманитарности», в которую наше вымогательство до сих пор облекалось?

И если Бог, обретя в результате новые силы, обратится вне-бытием, ничего хорошего, кроме возврата его злополучного прошлого, это нам не сулит.