Живая…

Живая…

Она выглядела потерянной, хотя совсем не была потерянной.

Она была брошенной — а это было не одно и то же.

Потерянные души — их просто теряли, даже не замечая их присутствия в собственном теле.

Она же была брошенной душой, потому что от нее отказались, ее бросили осознанно, специально — просто не захотели больше жить с душой.

Девочка, в чьем теле она жила, милая и хорошая, душевная девочка, вчера, отчаявшись и разуверившись в своей любви, отказалась от нее.

— Не хочу, — сказала она, плача горько, так горько, как могут плакать только те, кто разочаровался в любви.

— Не хочу больше… Хватит… Никакой любви… Наелась…

И это ее «наелась», сказанное как-то не по-детски жестко, цинично, было не ее, не девочкино, — но она, говоря это, уже была без души. Потому что она так решила — жить без души.

Потому что жить без души — спокойнее. И не больно. И безопасно. Живешь себе, живешь — и ничего не чувствуешь. И ничего тебя не трогает. И все тебе «по барабану». И — хорошо. Как мертвому.

Брошенная Душа была огорчена и откровенно несчастна. Ее милая девочка, которая еще вчера так светилась любовью, так верила в счастье, была такой сердечной, душевной, живой, — сегодня отказалась от всего этого, отказалась от своей души. Потому что душа — это и есть любовь. И — свет внутри. И — ощущение счастья и радости.

Брошенная Душа была расстроена и беспокоилась за девочку — как же она теперь без души? Как же она жить-то будет? Да разве без души живут? Так, бродят неприкаянными, бездушными телами по жизни, делают что-то, суетятся, но главного-то в людях нет — души их, света их. И жизнь их бездушная, без любви — разве это жизнь? И живут они, как роботы, как мертвые…

И Брошенная Душа в грустных размышлениях не находила себе покоя и все перелетала с ветки на ветку раскидистого дерева, на которое она и выпорхнула, когда девочка ее бросила. И, попорхав своими прозрачными крылышками, сменив не одно место, решила все-таки, окончательно и бесповоротно, изменить то, что уже произошло. Найти девочку и вернуть ей ее душевный покой и ее надежды. Вернуть ей веру в любовь. Вернуть ей ее душу. То есть себя.

И она полетела.

Полетела искать тело, которое бросило ее.

Но не успела она пролететь и десятка метров, как чуть не столкнулась с летящей ей навстречу душой — тревожной и огорченной.

— Ах, Господи, — сказала Тревожная Душа, еле успев затормозить своими нежными прозрачными крылышками, избегая столкновения. — Милочка, вы не видели здесь тела мужчины, доброго такого, интеллигентного, задумчивого, очень приятной наружности, в очках…

И, увидев, как Брошенная Душа отрицательно покачала крылышками, Тревожная Душа, еще более тревожно и как-то театрально-трагично, заламывая крылышки, продекламировала:

— Ну что же делать! Что делать! Ведь он пропадет без меня…

И, вибрируя крылышками на месте, быстро, трагичным шепотом стала рассказывать Брошенной Душе:

— Представляете, уже неделю ищу его — и найти не могу… Уже неделю как он потерялся и бродит где-то без меня, неприкаянный, бездушный — и кто знает, что он мог за это время натворить, в кого он мог превратиться, он, которого всегда все ставили в пример как доброго, душевного человека… Нет, ну надо же, как я могла его потерять…

— «Как я могла его потерять!» — как бы передразнивая ее, проговорила пролетающая мимо душа. — Как я могла его потерять! — повторила она, затормозив, и вся интонация ее говорила о возмущении и несогласии с такой формулировкой. — Да разве же это ты его потеряла? — сказала Возмущенная Душа. — Да разве это мы, души, их теряем?… — Она произнесла эту фразу так, как будто сама формулировка была какой-то дикостью! — Да мы, души, для того и созданы, чтобы быть с ними всегда, и помогать им, и советовать. И путь им указывать, чтобы жили они в согласии с собой, и с миром, и с другими людьми. Мы — это то, что они и есть на самом деле, — Божественный свет и Божественная любовь. Мы сами никогда их не бросаем, мы с ними до самой последней их секунды…

Возмущенная Душа остановилась на мгновение для того, чтобы перевести дух, и продолжила:

— Это не мы их — это они нас теряют! — провозгласила она. И сказала это так гневно, так громко и возмущенно, что привлекла внимание нескольких пролетающих мимо душ, и вот уже вокруг них сформировалась целая стайка нежных и прозрачных душ, вибрировавших крылышками.

И Возмущенная Душа, оглядев собравшихся, тоном лектора, привыкшего выступать на публике, продолжила:

— Это не мы — это они нас теряют!.. И все почему? — спросила она у собравшихся душ и сама себе ответила: — Потому что живут в гонке. Потому что все спешат, все торопятся. Не осознают, что делают и как живут…

Она сделала паузу, и продолжила значительно и все так же возмущенно:

— Ведь как живут эти неосознанные тела? — сказала она, и в самой интонации, с которой она сказала это, слышались горечь и все то же возмущение. — Утром звенит будильник — они по нему рукой шарахают, вскакивают с постели — и бегом. На кухню — бегом, чтобы чайник поставить. В ванную — бегом. Бутерброд на бегу заглатывают. Одеваются на бегу. Из квартиры — бегом. Только что вот тело было в квартире — бац, и нет его, только входная дверь хлопнула. И душа, бедная, даже еще проснуться не успела, а тела уже нет. Вот и мечется душа в запертой квартире, а тело — без души бегает где-то по жизни, без души на работе дела делает, без души общается, без души отношения строит, без души любит. А как можно любить без души? Как вообще можно жить без души?…

Души не отвечали, только крылышками грустно как-то подрагивали, да вздыхали — потому что правда была в словах Возмущенной Души.

А она продолжала уже грустно, как будто растеряла все свое возмущение от такой неосознанности людей:

— И ведь главное, — бегают, бегают тела — и все бессмысленно. Потому что некогда им остановиться и понять, куда надо бежать? К кому? Что делать? Чего не делать? С кем общаться? А кого и на порог своей жизни не пускать, потому что бездушный он, и только разрушать все может на своем пути…

— Бегают они и бегают, — продолжала она уже совсем печально, и даже две слезинки выкатились из ее глаз и капнули куда-то вниз, далеко, на землю — и все у них получается не так, и всем они недовольны: и собой недовольны, и жизнью недовольны… А как же можно быть довольным жизнью, когда живешь ты без души? Как можно быть довольным, когда живешь ты без любви, и сердце твое закрыто…

И еще несколько слезинок скатились из ее глаз и капнули на землю, а за ней заплакали и другие души. Плакали они и плакали, и слезы их капали, и вот уже тела, там внизу, суетливо спешащие, бегущие по жизни неведомо куда и зачем, тревожно стали поднимать кверху лица, всматриваясь в небо, доставать зонтики, и послышался издалека нервный женский голос:

— Что за напасть — опять дождь…

И мужской голос возмущенно сказал:

— Ну что такое творится с погодой?! Каждый день дожди…

Души молчали, только с печалью, с жалостью и любовью смотрели на неприкаянные, бездушные, мертвые какие-то тела — и плакали.

— И ведь главное — сколько их? — смахнув слезы, с грустью в голосе спросила Возмущенная Душа, которая уже перестала быть возмущенной.

И все души, как будто сговорившись, посмотрели вниз, туда, где под ними расстилался огромный город — и улицы этого города были наполнены суетливыми, нервными, спешащими людьми. И лица людей были озабоченными. И взгляды — напряженными и недружелюбными. И не было света на этих лицах…

— Их — миллионы… — прошептала какая-то душа…

— Миллиарды, — поправила ее другая душа…

— Нет им числа, — совсем уже печально сказала бывшая Возмущенная Душа. И вздохнула она глубоко, как бы принимая этот печальный факт, и продолжила опять, обращаясь к слушающим ее душам, как лектор к студентам: — И ведь что интересно: как получается, что души теряются… Души-то, неопытные особенно, они — как собаки. Ведь если у собаки хозяин потеряется, она обязательно его искать будет. Будет бегать, и принюхиваться, и искать его в толпе, пока не отыщет. Так и души потерянные не могут усидеть на месте, и вылетают в жизнь, на улицу, и стараются найти свое тело, чтобы остановить его, успокоить его, подсказать ему его путь. Вернуть ему самого себя, наполнить его любовью… И вот тут-то они и теряются окончательно…

— Как вы все это правильно говорите, — произнесла молчавшая до сих пор душа, одного взгляда на которую было достаточно, чтобы понять, какая она скромная и застенчивая. Такая душа ни за что бы не вступила в разговор, если бы он ее так не задел.

— Как вы все это правильно говорите… — скромно и в то же время горячо сказала Застенчивая Душа. — Я вот так и потерялась. И, наверное, — грустно добавила она, — окончательно…

— Мое тело вот так же убежало… Вскочило — и убежало, а я бросилась за ним — как же тело может без души жить… Полетела я за ним, да разве его в такой толпе найдешь, когда вокруг одни бездушные — и над ними — рой душ… И все потерянные. И все стараются найти свое тело…

Застенчивая Душа замолчала и посмотрела вниз. И все души, не сговариваясь, опять посмотрели туда, вниз, на толпы тел, бездушных и суетливых, и на стайки, целые рои душ, пытавшихся найти свое тело, или даже уже и не пытавшихся его найти, просто сидевших на ветках и на карнизах домов.

— Душераздирающее зрелище, — прошептала одна из душ, и поток слезинок после этих слов усилился.

— Эх, — грустно произнесла Грустная Душа, сидевшая молчком на карнизе крыши и слушавшая весь этот разговор издалека, — сколько раз я вот так терялась — и сколько раз по ошибке не в свое тело вселялась… Летишь вот так, летишь за ним, вроде — находишь, войдешь в него, начинаешь уже устраиваться, успокаиваться, и вдруг чувствуешь — не то это тело, и оно чувствует — что-то с ним не так. И человек, в чье тело ты вошла, просто сам не свой. А будешь тут сам не свой, когда свою душу потерял, и в тебя другая, чужая душа вошла…

— А я сколько раз ошибалась… — нежным голосом произнесла нежная и тонкая, светящаяся каким-то необычно нежным свечением, душа. — Ведь они, тела эти, еще моду взяли — краситься, да так, что собственная душа узнать не может. Так себя иной раз размалюют, мама дорогая, никогда не скажешь, что в этом теле такая нежная и чувствительная душа живет… — Нежная Душа замолчала и добавила грустно: — Вот и ошибаешься, или просто его не узнаешь. И бродит оно где-то, размалеванное и неприкаянное, и все его принимают не за того, кто оно есть, потому что встречают-то по окраске, по одежке, в душу-то никто не заглядывает. Да и куда заглядывать, когда вместо души — пустота…

Души замолчали. Слышно было только нежное жужжание их крылышек да отдельные легкие вздохи, печальные и быстрые…

Только и слышалось:

— Ах…

— Ах…

— Ах…

— А я вам вот что скажу, — авторитетно заявила душа, по которой было видно, что все-то она уже в жизни пережила, все испытала. — Первое правило: если потерялась — не мельтеши, нечего, как собаке, бегать и искать потерянное тело. Сиди на том месте, где потерялась, — так шансы найти свое тело возрастают…

Опытная Душа замолчала, как бы призывая слушающих ее душ внимательнее прислушаться к ее мудрым советам.

— Я по неопытности раньше тоже все летала, все искала свое тело, которое так и норовило без души из дома убежать. А потом поняла: пусть бегает без души, если ему так хочется. Пусть живет без души. Пусть бегает, суетится, какие-то роли играет, какие-то мертвые слова произносит. Пусть живет с закрытым сердцем — нелюбящее и одинокое. А я его дома подожду. Ведь рано или поздно оно домой все равно примчится. И будет ему со мной душевно, тепло. Хоть дома оно нормальным, живым человеком будет…

Души слушали Опытную Душу внимательно, с уважением к ее опытности. Только Застенчивая Душа скромно как-то, как бы стесняясь самого своего вопроса, спросила все же тихим голосом:

— А что же вы сейчас не со своим телом?

Опытная Душа смутилась. И, казалось, даже покраснела немного. И сказала как-то приглушенно:

— Не вернулось оно однажды домой… — И добавила, совсем уже смутившись: — Посадили его в тюрьму… Убило оно кого-то…

И вздохнула Опытная Душа, как бы сама удивляясь, как ее замечательный опыт и правило «жди — где потерялась», — не сработали.

А Брошенная Душа, взволнованная всеми этими разговорами, сказала то, что давно уже хотела сказать:

— А я вот не потерялась. От меня отказались. Меня — бросили…

— Это бывает, — произнесла Опытная Душа. И души согласно замахали крылышками, подтверждая, что это очень распространенное явление. — Это очень часто бывает, когда молодые, живые, любящие люди — встречаются с бездушными телами с закрытыми сердцами. И после встречи этой еще недавно живые и душевные люди тоже закрывают свои сердца. Отказываются от своих чувств, от любви, становятся бездушными, мертвыми…

— Так что же делать-то?… Что — делать?… — даже не сказала — почти закричала Брошенная Душа.

И души, посмотрев на нее с удивлением, затрепетали крылышками и заговорили наперебой:

— Ждать — что же еще делать…

— Искать — что же еще остается…

— Да ничего не делать — понадобимся им, телам этим, сами о нас вспомнят…

— Но как же, как же это, — не унималась Брошенная Душа, — как же так, — как же оно, тело это, будет жить без меня?… Как же так можно — без души?… Как же можно — без любви?… Ведь она же пропадет без меня, девочка моя…

— Про-па-дееет… — протянула одна из душ. — Да никуда она не пропадет, будет жить, как все, как все эти тела бездушные, мертвые живут…

И она посмотрела вниз, и Брошенная Душа тоже посмотрела вниз, где бездушные эти тела ходили, что-то жевали, что-то покупали, тащили с бездушными лицами своих детей, которых завели без души и растили — без души…

— Не пропадет… — повторила все та же душа… — Такие не пропадают… Такие где хочешь выживут…

Но Брошенную Душу это все не только не успокоило — возмутило, испугало, привело в состояние возбуждения.

— Полетела я, — сказала она. — Не могу я так. Надо мне девочку свою найти. Надо спасать мою девочку. Не хочу я, чтобы бездушной она была. Не хочу, чтобы она с закрытым сердцем, без любви жила. Не хочу, чтобы, как эти, — она посмотрела вниз и произнесла осторожно, как бы боясь заразиться от самого слова, — «мертвецы» жила…

И полетела душа дальше. Полетела, опускаясь низко, чтобы успевать рассматривать встречавшиеся ей тела, чтобы девочку свою увидеть, не пропустить…

И встречаясь с пролетающими душами, расспрашивала их — не видели ли они ее девочку…

И отрицательно отвечала на их вопросы:

— А вы не встречали здесь тело женщины — уставшее такое, замотанное, вечно спешащее…

— Вы не видели тела мальчика, такого хорошенького мальчика, еще вчера мы были вместе, а сегодня обиделся он на весь мир — и стал холодным и бездушным…

— Тело молодой женщины я потеряла… Яркое такое, привлекательное тело… Ох, как же тяжело ему будет жить без души…

…Она спустилась очень низко — чтобы не упустить, заметить тело своей девочки. Она летала почти над головами людей и поражалась, как мало было среди них действительно светлых и живых, с ясными, открытыми глазами, с хорошими, сияющими лицами. Как отдельные островки света были эти живые лица, живые люди. И одного взгляда на них было достаточно, чтобы увидеть, — с ними, с этими людьми все в порядке. Живут они в согласии с собой, в любви и радости. И душа у них поет. Потому что душа — она всегда поет, когда на месте.

Но таких, живых были единицы. В массе тела были темны, напряжены и замкнуты. И глаза их были тусклы. Как у мертвецов.

Там, внизу, пока Брошенная Душа летала, она видела, как живут эти бездушные, мертвые люди.

Она увидела, как ссорятся, бестолково и упрямо, не уступая друг другу, взрослая женщина со своей пожилой матерью. Ссорятся просто потому, что не хотят слышать друг друга, не хотят уступать, и нет в их сердцах принятия и любви.

— А я тебе говорила — возьми коричневую сумку, — говорила женщина матери ровным каким-то бездушным голосом. — А ты уперлась — пакет возьму, пакет…

— Потому что мне в пакете удобнее нести, — говорила мать дочери тусклым голосом, видно было, что давно они уже так друг с другом разговаривают, как роботы, каждый из которых остается в своей программе.

— А коричневая сумка удобнее и вместительнее, — так же равнодушно, просто чтобы что-то сказать, говорила женщина…

— Зато пакет легче…

— А сумка прочнее…

— Зато в пакет больше влезает…

— А сумку нести удобнее…

И Брошенная Душа помчалась дальше, удивленная бессмысленным этим, безжизненным разговором. Испуганная тем, что ни в одной из этих женщин не было любви и принятия. И — доброты. И — душевности. И были они, как зомби. Правильные, упертые в свою правоту — и бездушные.

А дальше… Молодая девушка, чем-то похожая на ее девочку, шла с заносчивым видом впереди, а за ней, еле успевая на нетвердых еще ножках, шла малюсенькая, вся в белых кудряшках, как ангелочек, девочка и плакала отчаянно, как могут плакать в своем горе только брошенные дети с открытыми сердцами. И недовольная ее мама, с мертвым каким-то, застывшим, жестким выражением лица, говорила ей, даже не оборачиваясь:

— Иди, иди, нечего орать… Разоралась она… Сейчас по заднице надаю — не так заорешь…

И Брошенная Душа помчалась дальше от этой такой еще молодой, но уже мертвой и бездушной матери. И страшно ей было, — что мать такая молодая — и уже мертвая. И страшно ей было за маленькую, в белых кудряшках девочку, которая уж точно — скоро тоже станет мертвой и бесчувственной. И нелюбящей. И выбросит свою душу за ненадобностью.

А дальше… Целая группа парней и девушек сидели в сквере на скамейках, забравшись на них прямо с ногами, и пили пиво. И пили они его много и тупо и бессмысленно как-то, перебрасываясь какими-то пустыми фразами:

— Ну, а он?…

— А он говорит…

— А ты чего?…

— А я ему говорю…

— Ну, дела…

— А он?…

— А он говорит…

— А ты?…

— А я ему говорю…

— Ну, дела…

И не было в их разговорах ни интереса, ни души, ни человеческого общения. Так — наливались пивом от нечего делать. И было их таких — много. Там и тут, вдоль аллеи, сидели или стояли эти пивные группы. И безжизненные свои разговоры вели. И где-то слышался смех, где-то — ругательства. И не было в этом света. Не было никакой души. И никакого смысла.

А душа летела дальше.

И нигде, нигде не видела, не находила своей девочки…

…Брошенная Душа все летала и летала, и устала летать. И крылышки ее уже устали порхать.

Она опустилась на карниз станции метро, на которой роились, жужжали — только ветерок ходил от их прозрачных крылышек — сотни, тысячи душ… Здесь собирались потерянные и брошенные души в надежде увидеть, найти свое тело, возвращающееся с работы.

И слышалось только:

— Не ваше это тело пошло — вы говорили, ищете мужчину, потерянного такого, холодного…

— Нет, не мой это мужчина… — сказала Душа, Ищущая Тело Потерянного Холодного Мужчины. — Мой был стройный, подтянутый, здоровый образ жизни вел, по утрам бегал… А этот распущенный какой-то, с брюшком…

— Здоровый образ жизни, — строгим голосом сказала Категоричная Душа, сидящая выше всех и осматривающая все с высоты своего положения. — Это они когда с душой живут в согласии — тогда здоровый образ жизни ведут. А когда душа не на месте, тут же начинают пить, курить, обжираться… Здоровое питание — это когда они с душами советуются, а если жить без души, то можно и жрать что попало, и срать, где попало…

Души возмущенно переглянулись, удивленные категоричностью Категоричной Души. Совсем не свойственна была душам критика, непринятие и осуждение. Потому что были души любовью, Божественным светом. И могли только высвечивать и показывать человеку то, что ему важно. Но, видно, наболело уже на душе Категоричной Души. И души не стали ей возражать и одергивать ее. Да и нечего ей было возразить, ведь, по сути, права она была…

— Вы, конечно, правы, — мягким голосом произнесла одна из душ, — моя женщина, в которой я жила, была здоровой, жизнерадостной, веселой. А потом, когда повстречался на ее пути бездушный подлец и испытала она сильное разочарование в людях и в своей любви, — закрыла она свое сердце и от меня отказалась. И вот как стала она жить с закрытым сердцем, так и стала объедаться. Просто жор на нее напал. Все ест, ест, ест — никак наесться не может. Растолстела ужас как. И на диеты пыталась садиться, и к врачам ходила, а толку никакого. Только диета закончится — она опять вес набирает. И как она этому удивлялась!.. Но, сами подумайте, а что в этом удивительного? А ничего удивительного, — если человек живет без души, если в его сердце и в его жизни нет любви — нужно же это чем-то компенсировать? Вот и начинает тело есть что попало в больших количествах… Вот поэтому… — душа посмотрела вниз, на тела, и души тоже посмотрели вниз, на тела, — у них и тела такие негармоничные. Потому что живут они негармонично. Без согласия с душой…

Души помолчали, и опять только слышны были в тишине легкие их, соболезнующие вздохи. Потому что жалко им было тела эти, одинокие и бездушные, которые были обречены на болезни. Ведь не может тело быть здоровым и гармоничным, когда оно уже разрушено и негармонично, потому что самой важной, центральной его части — души — в нем нет!

А Категоричная Душа, как будто бы только сейчас осознав всю свою категоричность, сказала извинительно:

— Вы меня простите за категоричность, даже за грубость, конечно же, не дело душе осуждать да критиковать, потому что душа есть любовь. Да только так обидно иногда становится, что они, тела эти несчастные, неудовлетворенные, бродят там, заблудившиеся по жизни, такими тяжелыми, негармоничными жизнями живут, как мертвые — не чувствующие и одинокие, а мы тут сидим и помочь не можем, и сами пропадаем. Потому что — какая же это душа, когда ей любить некого? Что же это за душа, когда ей светить некому? Вот и срываюсь я иногда в категоричность и осуждение… Боюсь, если так дальше пойдет, вообще нормальной душой быть разучусь…

Категоричная Душа замолчала, потом уже более мягко сказала Душе, Ищущей Тело Потерянного Холодного Мужчины:

— Может это и есть ваше тело мужчины, только опущенное уже, нездоровое, с пивным животом…

Душа, Ищущая Тело Мужчины, с каким-то ужасом посмотрела вниз, на удаляющееся в толпе тело это, как бы боясь узнать в нем свое тело…

— Нет, — неуверенно произнесла она… — Вроде — не мое… А впрочем… — и она сорвалась с карниза, полетела вниз, за ним, чтобы получше его рассмотреть…

И души с завистью посмотрели ей вслед: а вдруг, и правда ее это тело, и найдется в нем место для нее — его души…

И опять слышалось:

— Это не ваше тело пьяного мужчины идет?…

— Мое, родимое, мое… Хоть в пьяном теле поживу… Пьяные, они душевные… Они открытые, добрые, и душе легко на место вернуться… — Душа Тела Пьяного Мужчины замолчала, потом добавила расстроенно: — Вот когда протрезвеют они, — опять становятся жесткими и закрытыми, и жить начинают в гонке и бездушии… — Душа замолчала и сказала в сердцах, как бы сама смущаясь сказанного: — Прости Господи, но иной раз и думаешь — лучше бы они все пили и пьяными жили. Пьяные, они больше на живых, нормальных людей похожи…

Души замолчали, как бы переваривая сказанное Душой Тела Пьяного Мужчины. И после долгой паузы какая-то душа тихо и неуверенно произнесла:

— Они потому и пьют-то все, наверное, что им самим трезвыми быть не хочется… — Душа, сказавшая это, замолчала — как будто бы прислушиваясь к своим словам, и продолжила уже смелее: — И то — кому захочется постоянно такой жизнью жить — мчаться куда-то, никому не доверять, жить с закрытым сердцем — никого в свою жизнь не пускать, все контролировать, постоянно что-то из себя изображать, быть бесчувственным и жестким… От такой жизни кто хочешь устанет…

Душа опять замолчала, а души, только крылышками согласно подрагивали, — потому что, конечно же, права была говорившая такие мудрые слова душа. Конечно, разве можно жить такой тяжелой жизнью и не устать от нее, и не захотеть расслабиться?

А Мудрая Душа продолжала, уже уверенно, потому что сама окончательно уверовала в правду своих слов.

— И вот маются они и маются от такой своей тяжелой жизни, от гонки, от постоянного контроля и бесчувственности, — и рано или поздно рождается в теле желание выпить. И — забыться. И — расслабиться. И стать, хоть на время, самим собой, таким, какой ты есть. Мягким, и нежным, и душевным, и добрым, и любящим весь мир… Стать нормальным, естественным человеком. Вот и пьют они, родимые… И пьют, и пьют, и пьют…

— Да, — согласно протянула одна из душ, — и пьют, и пьют, и пьют…

И опять души замолчали, потому что — что тут можно было еще сказать?

И опять после долгой паузы раздалось:

— Кто искал тело замотанной, уставшей женщины, — вон оно идет…

— Да пусть себе идет… Толку-то, что я за ним летаю — устало как-то и расстроенно сказала Душа Замотанной Женщины, — ей все равно не до меня, сейчас начнет посуду мыть, полы драить, чистоту наводить… Не до души ей, не до себя… Я за ней сколько летала… Летала за ней, летала, да только каждый раз расстраивалась — она обо мне и не вспоминает. Ей за кастрюлями, да за глажкой белья совсем не до меня. Для нее кастрюли важнее…

— Вы знаете, я тоже жила в теле такой же вот женщины, — скороговоркой начала одна из душ. — Чистюля она была необыкновенная, все надраивала, начищала, ее домашние боялись ступить — все вокруг сверкало, а я, душа ее, вся была в пыли. Обо мне она и не вспоминала, — как и ваше тело… Представляете, до того дошло, что я чихать начала… От пыли… А она начала тело свое по врачам таскать, чтобы простуду вылечить… И так, знаете, себя залечила, что я, простите, даже пропахла лекарствами…

Душа Женщины-Чистюли замолчала и смущенно добавила:

— Мне, представляете, когда она меня окончательно потеряла, даже неловко было находиться среди других душ, — все осматривались и принюхивались — от кого это так лекарствами пахнет…

— Да, это они постоянно делают — тела свои по поликлиникам, по врачам таскают, — произнесла одна из душ. — А чего тела-то лечить, — когда все проблемы их оттого, что живут они без души. Живут в недовольстве собой, своей жизнью. Живут в нелюбви, в зависти и злобе. И как тут телу не болеть…

— Не понимают они этого, бедные… Не понимают… — горестно произнесла одна из душ, и опять слезинки их стали капать, и легкий, грустный какой-то дождик падал на толпы бездушных тел…

И вдруг раздался шелест крыльев, и шорох, и жужжание, и Брошенная Душа не сразу поняла, что происходит, но уже все вокруг нее говорили:

— Смотрите, смотрите — живой, живой…

— Живой… Живой… — доносилось от подлетающих душ, и все они, паря в воздухе — только крылышки порхали, с радостью, с любованием смотрели на человека со светлым лицом, ясными глазами, идущим в толпе. И был он другим, и выделялся из всей толпы. Потому что был он спокоен и расслаблен, и глаза его улыбались, и шел он радостной какой-то походкой, и чувствовались в нем энергия, жизнь, любовь, которая просто переливала через край. Потому что когда ты живешь с душой, ты всегда полон любви, и она переполняет тебя и рассеивается вокруг — и свет идет от таких людей. И рядом с ними тепло и светло. И радостно.

— Живой…

— Живой… — не уставали повторять души и радовались человеку этому, свету, от него исходящему, жизни, которая в нем чувствовалась…

Но был он, — как маленький одинокий островок в океане напряженных, хмурых, недовольных собой и своей жизнью людей…

И Брошенная Душа, пораженная этим зрелищем, опять сорвалась с места и полетела — полетела искать свою девочку, чтобы она тоже стала живой и светлой, какой была еще вчера, — когда верила в любовь и любила, и жила в согласии с душой…

…Один свадебный кортеж уезжал с площади, другой подъезжал.

И в этой смене машин, украшенных цветами и лентами, было что-то радостное, что-то обнадеживающее: вот ведь — женятся люди, выходят замуж, любят друг друга. Значит, не все еще потеряно, значит, живы их души, значит, открыты их сердца друг другу.

И Брошенная Душа, подлетая к этой площади, даже воспряла духом.

— Все будет хорошо, — думала она. — Все будет хорошо… Все — будет хорошо…

И вспомнила она девочку свою — милую, светлую девочку, которая точно светилась любовью, когда бежала на свидание, когда приходила со свидания — с горящими щеками, с томными какими-то глазами. И замирала она, такая вот светлая и красивая в своей любви, у окна, и мечтала.

Мечтала она о белом этом платье невесты. О таком вот кортеже. О совместной жизни с любимым. О ребенке, которого она когда-нибудь ему родит. Мечтала о том, о чем может мечтать такая вот чистая и любящая девочка. И все ее мечты были знакомы ее душе. Ведь шли они — из ее души.

Так она светилась и мечтала, и на площадь эту любила приходить — чтобы посмотреть на чужие свадьбы, о своей мечтая, до тех пор, пока не отрезвил ее бесчувственный этот человек.

— Относись к жизни проще, — сказал он ей при последнем их свидании. — Ну, потрахались, ну, получили удовольствие — и ладно…

И увидя, как закипают на ее глазах, как текут по ее щекам слезы, добавил, морщась, как от головной боли:

— Ну, полегче, полегче… Никто ничего никому не обещал… Вообще не понимаю, в чем проблема…

Проблема была только в одном — был он бездушным и бесчувственным. И сердце его холодное могло только заморозить открытое сердце девочки. И девочка эта светлая, пережив боль этого бездушия и холода, тоже отказалась от своих чувств, от своей веры в любовь, от желания любить. И отказалась от души своей, и теперь — бродит где-то, неприкаянная и бездушная…

Брошенная Душа замотала головой, прогоняя ненужные воспоминания, и устремилась к огромному рекламному транспаранту телефонной компании, растянутому над главной площадью.

— Новый вид услуги «Мы — вместе»… — было написано на нем. И в этом Брошенная Душа тоже усмотрела хороший знак.

И она спланировала на транспарант, с которого сотни душ наблюдали за свадебными ритуалами. За тем, как выходила из подъезжающей машины новая пара, как окружали ее нарядные гости и разливали шампанское, и кричали «Горько!», как молодые несли цветы к памятнику, потом выпускали из рук в небо пару белых голубей, которые им услужливо передавали организаторы этих ритуалов, и опять все кричали «Горько!», и разливали шампанское, — и фотографировали себя, и молодых, и садились в украшенные автомобили, и новая пара приезжала, чтобы положить цветы и выпустить голубей, выпить шампанское, и сфотографироваться…

Души молчали. Просто — мертвая тишина стояла тут, наверху, на растяжке транспаранта. И Брошенная Душа не поняла сначала, почему все молчат. Почему не радуются.

И тут только обратила внимание, как много среди сидевших на растяжке транспаранта было пар, как много душ, душевно и тепло укутав друг друга крылышками, сидели, прижавшись друг к другу нежными своими прозрачными телами.

— Чего это они? — шепотом, чтобы никого не обидеть своим непониманием, спросила она у души, сидевшей неподалеку. — Чего это они все молчат и сидят по парам?

— Оттого, — тоже шепотом, придвигаясь к Брошенной Душе, ответила та, что это души, нашедшие друг друга. Души, созданные друг для друга. Это две половинки, которые должны были встретиться, чтобы люди — полюбили друг друга… — Душа замолчала, и произнесла еще тише, как будто открывала какую-то большую тайну или то, о чем не очень-то приятно рассказывать: — Вот и получается, что души нашли друг друга. А тела их — бегают где-то, или вот так, — она показала крылышком вниз, — без души друг на друге женятся.

Брошенная Душа посмотрела вниз, прислушалась к происходящему.

— Они очень хорошая пара. Очень хорошая… — говорил кто-то. — Владимир — подает большие надежды в бизнесе. Ему нужна такая жена — спокойная, порядочная, из хорошей семьи… Сейчас, если хочешь сделать карьеру, ты должен думать, на ком женишься…

— Для Маши — это очень хорошая партия, — услышала Брошенная Душа из чьих-то других уст. — Сколько слез она выплакала от несчастной своей любви, а толку-то — он женился на другой… А Владимир уравновешенный, интеллигентный, ответственный человек. С ним она будет, как за каменной стеной…

И Брошенная Душа только тут и поняла все происходящее. Приезжают сюда тела, чтобы отметить свое бракосочетание с чужим телом. И браки эти не по душе, не из сердца, а из холодного расчета, из бесчувственной выгоды.

Брошенная Душа посмотрела на пары душ, любовно, нежно приникших друг к другу. Те плакали.

Грустно было им, нашедшим друг друга, что тела их не могли вот так нежно приникнуть друг к другу. Не могли вот так душевно слиться в одно целое, для них Богом подобранное.

— Вы знаете, я несколько раз наблюдала тут просто трагические ситуации, когда — одна из этих душевных пар увидела вдруг, как ее тело с чужим, не своим, с нелюбимым, не для нее созданным телом сюда приезжало… И какое это было душераздирающее зрелище, когда душа этого тела начинала кружиться над телом этим, чтобы пробиться сквозь толщу его бесчувственности, чтобы сигнал подать, крикнуть ему: «Не твое это!.. Что ты делаешь? Не твое это… Твое — другое… Вон его душа сидит…» — Душа, говорившая это, замолчала, потом добавила уже громче, говоря понятное всем: — Да только не слышат эти тела голоса своих бывших душ. Решили эти тела жить без чувств — только головой своей, умом, — а не сердцем. Закрыты их сердца — не слышат они ничего…

Душа, говорившая это, грустно покачала головой и тоже заплакала…И Брошенная Душа заплакала…

И опять грустный и легкий дождик закапал на головы свадебной процессии, и кто-то там внизу раздраженно сказал:

— Господи, и в такой день дождь…

И все поторопились сесть в машины. И кортеж отъехал. И уже подъехал — другой…

И опять слышала Брошенная Душа:

— Да, повезло тебе, Ирка, — такого папика отхватила! Повезло…

— Скажешь тоже — повезло! Я его, можно сказать своими руками из семьи выдрала. Мне его жена столько крови попортила… Хотя бабу понять можно — кто с таким мешком денег расстаться захочет? Но, с другой стороны, надо и совесть иметь: попользовалась — дай и другим попользоваться…

— У него там для меня дружка подходящего не найдется?…

— Найдется, все у него найдется… Подожди немного, освоюсь, — мы такие дела закрутим…

И опять — уезжал один кортеж и подъезжал другой.

И снова слышала Брошенная Душа:

— Не, ну ты, в натуре, влип! На кой черт тебе эта свадьба!..

— Влип — не то слово! Светка вцепилась, — женись, мать ее все мозги проела, мои предки как взбесились — у ребенка должен был отец… Нет, ну ты подумай, раз трахнулся неудачно — и как мудак вляпался. Ярмо на шею на всю жизнь…

И отъезжал один кортеж. Подъезжал другой.

И опять вышел из украшенного лентами и цветами лимузина жених, и выпорхнула за ним невеста. Но — что-то другое было в них, и души, сразу ощутив, почувствовав это другое — свет этот, легкость эту, зажужжали наперебой, зажужжали уже знакомое и такое желанное:

— Ж-ж-ж… Живые… Живые… Смотрите — живые…

Они были живые. Живые были их лица, и глаза. И взгляды их, которыми они смотрели друг на друга — были живыми. И столько любви было в них, любви — и единения. Были они одним целым. Одним прекрасным душевным целым, светлым и ясным, гармоничным, счастливым целым.

И души опять замолчали, только вздыхали счастливо, радостно, сопереживая, смакуя счастливое это ощущение живости и душевности.

И Брошенная Душа замолчала. Только с завистью, прекрасной и легкой светлой завистью, смотрела на пару эту. И даже пониже спустилась, чтобы насладиться прекрасным этим зрелищем.

И опять услышала Брошенная Душа разговоры гостей:

— Сколько мы ее отговаривали, сколько убеждали — нет, уперлась, и твердит одно и то же — «Я его люблю, мне никто другой не нужен… Я за ним на край света…» — Говорившая это женщина замолчала, головой покачала горестно и продолжила: — Ведь ничего еще в жизни не понимает, ей все любовь подавай… Любовь… А про то не подумала, что он — курсант, его в такую тьмутаракань отправить могут… Ведь знакомили ее с хорошим мальчиком из приличной семьи, с хорошим образованием, с перспективной должностью, с высоким окладом — так нет, уперлась: «Только Славик… Только Славик… Люблю его — и точка…» Ничего слышать не хотела. На все наши уговоры у нее только одно: «Я сердце свое слушаю…»

И из других уст услышала Брошенная Душа:

— Ведь так он нравился Мариночке, и мы ее поддерживали, и ему столько раз вдалбливали, что она будет ему хорошей партией, и папа ее в Генштабе работает — сразу бы и распределение хорошее устроил, и по службе мог бы помочь — так нет, уперся, как баран: «Только Даша… Только Даша… Я ее люблю…» Люблю… Нашел аргумент. Знаем мы, как любовь эта проходит… Да его не переубедишь. «Вы мне что хотите говорите, а мне мое сердце говорит, чтобы я с Дашей был…» Его сердце ему говорит… Нашел что слушать!..

Брошенная Душа даже не огорчилась бездушию этому, с которым говорили эти люди, Бог им судья…

Главное: Славик этот и Даша — какие умницы! Какие чувствующие и чистые! Какие душевные! Какие живые!.. И дай Бог, чтобы такими они и оставались, чтобы не слушали бездушных этих людей и веру свою в любовь и чувства свои берегли…

И, воодушевленная увиденным, и даже — услышанным, Брошенная Душа подумала:

— Вот так, вот так должно быть и у девочки моей. Вот так. Только так, и не иначе. Чтобы по любви у нее все было. По сердцу. По душе…

И она опять сорвалась, полетела — чтобы вот так чисто и светло, и душевно могло быть у ее девочки, нужно было девочку найти, с ней соединиться, чтобы смогла она вновь в любовь поверить и полюбить. И душу свою родственную, Богом ей предназначенную, почувствовать. А без души это никак нельзя сделать…

Купола сверкали на солнце, и радость была в этом солнечном отражении. И Брошенная Душа, подлетая к храму, испытала даже волнение: а вдруг ее девочка уже там, вдруг она уже передумала и решила жить с душой, и пришла сюда, чтобы соединиться с Богом, вернуть себе ощущение Божественной души.

И казалось Брошенной Душе, что чистое и святое это место — какое-то особенное. Что тут она увидит, наконец, живые и светлые лица людей. Такие же живые и светлые, как только что видела она в толпе среди массы напряженных лиц.

Но, уже подлетая, поняла она: нет, не увидит она тут светлых и живых лиц. Здесь то же самое, что и в других местах.

Души, брошенные и потерянные, облепили крыши храма, храмовых построек. Только купола оставались сверкающими и свободными — жарко было сидеть на раскаленных от солнца куполах.

И как везде, где неприкаянные души собирались вместе, они говорили о наболевшем.

— Я свое тело тут уже несколько раз находила, — рассказывала одна из душ. — Прилечу, бывало, и жду, когда оно придет. И что вы думаете — рано или поздно приходило оно, чтобы помолиться, в грехах признаться, покаяться и очиститься. А когда в открытом, благостном состоянии выходило оно из храма — я и возвращалась в него. И оно меня принимало… — Душа замолчала, потом продолжила как бы с неохотой, как говорят о чем-то неприятном: — А потом и после церкви принимать меня перестало. Так, зайдет, постоит, что-то побормочет — ритуал выполнит, и как было с закрытым сердцем — недоброе, нелюбящее, таким и выходит. И нет в нем места для души, потому что без души оно привыкло жить. Потому что жить без души спокойнее. Любить никого не нужно. Переживать не нужно. Страдать не нужно.

— Да, — произнесла одна из душ, — ходят сюда разные люди, и бездушных среди них — тьма. И то, что ходит человек в церковь, ничего еще не значит… Вот я жила в теле одного «братка», так тот постоянно в церковь ходил. Особенно, когда убивал кого-нибудь. Убьет — и в церковь… Убьет — и в церковь…

Душа, говорившая это, замолчала, и души, потрясенные этим «Убьет — и в церковь» смотрели на нее сочувственно. Это же сколько ей надо было натерпеться, живя в теле такого страшного человека.

— Да, — произнесла какая-то душа после затянувшейся паузы, — редко кто сюда по-настоящему, с душой, или за душой приходит. Редко. Ходят часто тела сюда, как для галочки — вот, мол, в церковь сходил, перекрестился, свечи поставил, молитву пробормотал… Ходят иногда тела в церковь, все равно как в баню. Думают, если они все ритуалы выполнят, — чище станут. А как были они бездушными и грешными, так и остались…

Душа произнесла это спокойно, и не было ни осуждения, ни оценки в том, что она сказала, просто сказала то, что есть. Сказала и замолчала.

— Жила я в теле одной женщины, — бодрым голосом после затянувшегося молчания начала еще одна душа, — так она очень любила яйца красить… Есть такой праздник религиозный, Пасха называется, — так она уж так старалась, так старалась, и красители специальные покупала, и луковую шелуху собирала, и всякими тряпочками яйца перевязывала, чтобы узор получился интересный. И в церковь их святить ходила. И даже пост соблюдала. Все беспокоилась, как бы чего неправильного в пост не съесть…

Душа, говорившая это, вдруг замолчала, как будто погрузившись в воспоминания — как старалось красить яйца и не нарушить пост тело ее женщины.

— И что?… — прервала затянувшееся молчание одна из душ. — Что дальше-то?

— А ничего дальше, — раздраженно как-то сказала Душа Женщины, Любящей Красить Яйца, — что может быть дальше, когда жила она без души, без любви, и сердце ее было закрытым и нелюбящим… Сколько яиц ни крась — от этого ты душевнее не станешь… — философски произнесла она и добавила грустно, даже обреченно: — Сколько в церковь ни ходи, если нет в твоем сердце любви, если живешь ты в злобе и зависти, бездушной — так и будешь жить… — И продолжила, не в состоянии успокоиться: — Что дальше…Что дальше… Дальше придет из церкви — и давай на мужа орать, что он мусор не выкинул, или на дочь, что она туфли поставила не на место, и все с такой злобой, будто они враги ее, а не самые близкие и родные люди…

Душа замолчала — о чем тут можно было еще говорить?

И после долгой, грустной паузы, душа — мудрая и принимающая — сказала:

— А я вот о чем подумала, подруги, какая же это тяжелая жизнь — жить без Божественной души, без Божественного начала в себе. Как тяжело, как страшно так жить! Ведь когда живешь ты с душой — живешь с частичкой Бога в себе. И живешь ты, присоединенным к Богу. К мудрости его. К силе. К способностям творить, быть творцом. И живешь ты, что называется, по совести, в согласии с собой, со своим путем, который тебе Богом подготовлен. В своей программе. В своей жизни. Но как только душу потеряешь, или предашь, или откажешься от нее — начинается путаница. Как слепой, как глухой ходит человек по жизни. И не понимает, не чувствует, кто он, что он, что — его или кто — его… И запутывается, и теряется. Сам себя теряет. И свою жизнь теряет. И живет трудно, сложно — не с тем человеком, не на своей работе, в общем, не в своей, уготованной ему Творцом жизни. И всю свою жизнь он — одинокий, отрезанный от Бога, от любви — грешит и грешит, ошибается и ошибается. Потому что все законы Божии нарушает. Ведь все законы Божии на любви и принятии строятся. И если нет в его сердце любви, если нет в нем принятия, то тут и начинается зависть и осуждение, и греховные, черные помыслы и поступки… Вот что значит жить без любви в сердце. Жить без Божественной души…

И, пока говорила это Мудрая и Принимающая Душа, начали плакать души. Плакать от жалости. Плакать от невозможности объяснить что-то запутавшимся этим, потерявшим себя людям, которых и людьми-то не назовешь. Так — бездушные тела…

Души плакали, с жалостью и любовью смотря туда, вниз, где эти тела заходили в храм, крестились у порога. Кланялись, делали то, что и должно делать у входа в церковь, только лица их не светились, были они напряженными и темными, будто и не в церковь, не в святое место они заходили.

— Жаль их, — произнесла одна из душ. — Жаль…

— Жаль, жаль, жаль, — как ветерок понеслось это слово, и — что тут еще можно было сказать? Души замолчали. Просто сидели, грелись на солнышке да наблюдали жизнь в церковном дворе.

Души помолчали, а потом все та же Мудрая и Принимающая Душа сказала:

— А обиднее всего, что они, тела эти, которые в церковь приходят, идут сюда за поддержкой, за помощью, чтобы жизнь свою тяжелую облегчить. И молятся они тут, и все повторяют и повторяют: «Господи, дай, Господи — помоги…», но не слышит их Бог. Не слышит. И помочь не может…

— Бог — и помочь не может? — переспросила Брошенная Душа. Удивила ее эта формулировка: как это Бог — Всемогущий! — и вдруг помочь не может?…

— Не может, — грустно, и опять спокойно и смиренно, просто констатируя факт, сказала Мудрая и Принимающая Душа. — Не может, потому что не вибрируют тела с Богом, не совпадают вибрациями, которые от них исходят. Приходят они сюда — в отчаянии и горе, в злобе и недовольстве, а с Богом можно говорить только на языке любви, которой Он и является. На вибрациях любви. И только души их могли с Богом так вибрировать, но нечем им вибрировать, души они свои давно потеряли, забыли о своих душах…

— Говорила мне одна умудренная жизнью душа, — как бы в подтверждение слов Мудрой и Принимающей Души, сказала одна из душ, — что души человеческие есть нити Бога, которые соединяют человека с Богом. И по этим нитям и идут от человека к Богу все его просьбы и желания, и молитвы, и ожидания. И по этим нитям от Бога к человеку и дается все ожидаемое и желаемое. Но оборваны эти нити. Потому что души живут отдельно от тел. Тела живут отдельно от душ. Поэтому и не слышит Бог людей — ни просьбы их, ни молитвы.

Души замолчали. И только посмотрели друг на друга, на рои душ, летающих над толпами бездушных людей в поисках своих тел, на сотни, тысячи душ, облепивших крыши и карнизы зданий, кроны деревьев… Сколько было оборванных этих нитей… Сколько было оборванных нитей…

Брошенная Душа вдруг встрепенулась, как будто бы вспомнила, зачем сюда прилетела.

— Вы знаете, — произнесла она, обращаясь к присутствующим душам, — я ищу тело молодой девочки, милой очень, чистой… Может быть, в церкви его поискать?…

Данный текст является ознакомительным фрагментом.