Глава 4 Применения разума

Глава 4

Применения разума

Лето 1949 года в Монтане выдалось долгим и засушливым, поросшие травой холмы готовы были воспламениться от любой искры. В полдень 5 августа — рекордно жаркого дня в этой области — удар молнии вызвал пожар. На борьбу с огнем была отправлена бригада пожарных парашютистов. Вэг Додж, опытный пожарный с девятилетним опытом работы в бригаде, возглавлял операцию. Когда пожарные вылетали из Мизулы на С-47, военном транспортном самолете, оставшемся со Второй мировой войны, им сказали, что они летят на небольшой пожар — горит всего несколько акров в каньоне Мэнн-Галч. Приблизившись к месту возгорания, пожарные издалека увидели дым. Горячий ветер нес его по небу.

Мэнн-Галч — место геологических противоречий. Скалистые горы встречаются здесь с Великими равнинами, сосновый лес уступает место прерии, а крутые обрывы переходят в степь Среднего Запада. Длина ущелья немногим больше трех миль, но именно оно служит границей между двумя этими разными рельефами.

Пожар начался на стороне Скалистых гор, на западном краю ущелья. Ко времени прибытия пожарных пламя уже вышло из-под контроля. Выгорели все окружающие холмы, от сосен остались лишь обугленные остовы. Додж перевел своих

людей на травянистую сторону ущелья и велел им идти вниз по склону, к спокойным водам Миссури. Додж не доверял пламени: он хотел быть ближе к воде, понимая, что этот пожар может стать верховым.

Верховые пожары случаются, когда огонь становится таким высоким, что достигает верхних веток деревьев. Когда это происходит, огонь перестает справляться с избытком топлива. Горячая зола начинает кружиться в воздухе, распространяя огонь по степи. Пожарники шутят, что единственный способ справиться с верховым огнем — изо всех сил молить о дожде. Норман Маклин в своем классическом рассказе «Юноши и огонь» описывает, каково оказаться вблизи такого пожара:

Звук такой, будто поезд на всех парах выезжает из-за поворота. Он достигает невероятной пронзительности, и команда перестает понимать, что командир пытается сделать для их спасения. Иногда, когда лес редеет, огонь звучит так, словно поезд, дребезжа, едет по мосту. Иногда, когда пламя пробегает поляну, его гул затихает, как будто поезд уходит в тоннель. Но когда горящие шишки начинают кружить в воздухе и падать на другой стороне поляны, пожар снова похож на поезд, вырывающийся из тоннеля и извергающий черный непрогоревший дым. Непрогоревший дым поднимается все выше, пока не соединяется с кислородом, после чего над облаком дыма в небе вспыхивают огромные языки огня. Новый [неопытный] пожарник, видя, как черный дым поднимается от земли, а затем высоко в небе превращается в пламя, думает, что законы природы пошли прахом.

Додж посмотрел на сухую траву и сухие сосновые иголки. Он чувствовал дуновение горячего ветра и жар солнца. Условия, в которых они оказались, внушали ему страх. К тому же у пожарных не было карты местности. В довершение всего они остались без радиосвязи, поскольку парашют у радиостанции не раскрылся, и радиопередатчик разбился о камни. Маленькая группа пожарных осталась один на один с пожаром, от которого их отделяли только река да густые заросли желтых сосен и дугласовых пихт. Так что пожарные сложили снаряжение на землю и наблюдали за пламенем через ущелье. Когда ветер разгонял дым, что изредка случалось, они могли видеть, как в центре очага возгорания языки пламени перескакивают с одного дерева на другое.

Было пять часов вечера — опасное время для борьбы с лесными пожарами, потому что вечерний ветер нередко меняет направление самым непредсказуемым образом. Ветер гнал пламя вверх по каньону, прочь от реки. Но затем неожиданно его направление изменилось. Додж увидел, что в воздухе закружилась зола. Языки пламени задрожали и качнулись. А затем огонь перескочил через ущелье и поджег траву на их стороне.

Вот тогда-то ветер и задул вверх. Неистовые порывы погнали пламя по ущелью, прямо на людей. Доджу оставалось только стоять и смотреть, как перед ним разверзается огненный ад. Стена огня двести футов высотой и триста футов глубиной надвигалась на них. За считаные секунды пламя начало пожирать траву на склоне. Огонь приближался к пожарным со скоростью тридцать миль в час, уничтожая все на своем пути. В центре пожара температура превышала две тысячи градусов по Фаренгейту — достаточно горячо для того, чтобы расплавить камень.

Додж крикнул своим ребятам, чтобы они отступали. Бежать к реке было поздно — путь им преградил огонь. Мужчины оставили свое снаряжение, весящее по пятьдесят фунтов, и бросились вверх по ужасно крутому склону каньона, пытаясь добраться до вершины и спастись от огня. Так как жар нарастал, огонь, возникший в плоской степи, достигнув склона, увеличил скорость. На склоне, идущем под углом 50 градусов, огонь обычно распространяется в девять раз быстрее, чем на ровной местности. Крутизна склонов Мэнн-Галч равняется 76 градусам.

Когда огонь только перекинулся на их сторону, у Доджа и его команды была фора в двести ярдов. Но уже через несколько минут бегства Додж почувствовал, что его спину обдает сильный жар. Он оглянулся и увидел, что огонь теперь отстает от них меньше чем на пятьдесят ярдов и продолжает приближаться. Из воздуха стал уходить кислород. Огонь всасывал сухой ветер. Тогда Додж понял, что им не обогнать пламя. Склон был слишком крут, а огонь — слишком проворен.

В это мгновение Додж остановился. Он стоял не шевелясь, пока огонь стремительно приближался к нему. Затем он начал кричать своим людям, чтобы они последовали его примеру. Он знал, что они бегут навстречу смерти и что меньше чем через тридцать секунд огонь настигнет их, как товарный поезд, у которого отказали тормоза. Но никто не остановился. Возможно, пожарные просто не расслышали Доджа сквозь оглушительный рев пламени. Или, может быть, они не смогли смириться с мыслью об остановке. При встрече с разрушительным огнем самое естественное желание — убежать. А Додж призывал их остановиться.

Но Додж вовсе не решил покончить с собой. В порыве отчаянного вдохновения он придумал план спасения. Он быстро зажег спичку и поджег землю перед собой. Он смотрел, как язычки пламени побежали от него вверх по склону ущелья. Затем Додж встал на золу, оставшуюся от этого небольшого возгорания, оказавшись таким образом в центре круга выжженной земли. Он лег на тлеющие угли, смочил носовой платок водой из фляжки и прижал его ко рту. Зажмурившись, он попытался вдохнуть тот небольшой запас кислорода, который еще оставался у земли. А потом приготовился встретить огонь. Через несколько ужасных минут Додж восстал из пепла практически невредимым.

В пожаре в Мэнн-Галч погибли тринадцать пожарных. Кроме Доджа только двум членам команды удалось спастись — они нашли небольшую расщелину в каменистом склоне. Как и предвидел Додж, убежать от огня было практически невозможно. Белые кресты до сих пор отмечают места, где умерли пожарные, — ни одному из них не удалось достичь края ущелья.

1

Способ, которым Додж спасся от огня, теперь является признанной противопожарной практикой. Она спасла жизни несметного числа пожарных, столкнувшихся со стремительно распространяющимся огнем. Однако в тот момент план Доджа казался настоящим безумием. Пожарные думали только о том, как бы убежать от языков пламени, а их командир в это время разжигал новый костер. Спасшийся от пламени Роберт Сэлли, служивший тогда в парашютной бригаде первый год, потом рассказал, что подумал: «Додж спятил, у него крыша съехала».

Но Додж был в абсолютно здравом уме. В той чрезвычайно сложной ситуации он сумел принять очень разумное решение. Вопрос, который интересует нас, — как он это сделал? Что позволило ему не поддаться желанию убежать? Почему он не последовал за остальной частью своей команды вверх по склону ущелья? Отчасти дело в опыте. Большинство пожарных-парашютистов были совсем еще мальчишками, решившими подработать летом. Они выезжали всего на несколько пожаров и никогда не видели такого, как этот. А у Доджа был многолетний опыт работы в парашютной бригаде, он знал, на что способны степные пожары. Как только огонь перекинулся через ущелье, Додж понял, что рано или поздно жадные языки пламени их догонят. Склоны были слишком круты, ветер слишком силен, а трава — слишком суха, так что огонь неизбежно оказался бы на вершине раньше них. Кроме того, даже если бы пожарникам и удалось добежать до верха, они все равно были бы в ловушке. На вершине росла высокая сухая трава, на которой никогда не паслись стада. Она бы сгорела мгновенно.

Доджа, должно быть, на мгновение охватил неописуемый страх: он понимал, что отступать некуда, видел, что его люди бегут навстречу смерти и что стена огня поглотит их всех. Но Доджа спас не его страх. На самом деле всепоглощающий ужас ситуации был частью проблемы. После того как огонь пошел вверх по склону, все пожарные могли думать лишь о том, как бы добраться до края ущелья, хотя до него было заведомо слишком далеко. Уолтер Рамзи, пожарный, работавший в бригаде только первый год, позже подробно описал те мысли, которые пронеслись в его голове, когда он увидел, что Додж остановился и достал спички. «Помню, мне подумалось, что это очень хорошая идея, — рассказывал Рамзи. — Вот только не помню, почему мне так показалось… Я думал только о крае ущелья — сумею ли добраться до него. Мне казалось, там я буду в безопасности». Говорят, что Уильям Хеллман, заместитель командира, посмотрел на то, что делал Додж, и сказал: «К черту, я пошел выбираться отсюда». (Хелман сумел добраться до края, он был единственным, кому это удалось, но на следующий день он скончался от ожогов третьей степени, покрывавших все его тело.) Остальные поступили точно так же. Когда во время расследования Доджа спросили, почему никто из пожарных не выполнил его приказа остановиться, он только покачал головой. «Они, казалось, вообще не обратили на меня внимания, — сказал он. — Вот этого я не мог понять. Казалось, у них у всех был какой-то общий план — все бросились в одну сторону… Они во что бы то ни стало хотели добраться до вершины».

Подчиненных Доджа охватила паника. А паника мешает человеку нормально думать. Она сводит восприятие к наиболее важным фактам, самым базовым инстинктам. Это значит, что, когда человека преследует огонь, он может думать только о том, как бы от него убежать.

Такое явление называется сужением восприятия. В одном исследовании людей по очереди помещали в барокамеру и говорили им, что давление будет медленно расти, пока не будет соответствовать погружению на шестьдесят футов. В барокамере испытуемого просили выполнить два простых задания на зрительное восприятие. В одном из заданий ему нужно было реагировать на мигающие огоньки в центре поля зрения, во втором — на мигающие огоньки, находившиеся в поле его периферического зрения. Как и ожидалось, каждый испытуемый, находясь в барокамере, проявил все стандартные признаки паники — учащенный пульс, повышенное кровяное давление и выброс адреналина. Эти симптомы существенно влияли на действия испытуемых. Хотя люди в барокамере справились с заданием на центральное поле зрения не хуже, чем участники из контрольной группы, они пропускали сигналы на периферии зрения в два раза чаще. Их картина мира в буквальном смысле сузилась.

Трагедия в ущелье Мэнн-Галч помогает понять очень важную вещь о нашем мышлении. Додж выжил в пожаре, потому что смог отбросить в сторону свои эмоции. Как только он понял, что страх перестал быть ему полезным — он велел Доджу бежать, но бежать было некуда, — Додж сумел противостоять примитивным порывам. Вместо этого он обратился к своему рациональному интеллекту, ведь только он способен на взвешенное и креативное мышление. В то время как автоматические эмоции сосредоточены на наиболее актуальных переменных, рациональный мозг может расширить круг возможностей. Нейробиолог Джозеф Леду говорит: «Преимущество [эмоционального мозга] состоит в том, что, поначалу позволяя эволюции думать за нас, мы по сути выигрываем время, которое необходимо нам для того, чтобы проанализировать сложившуюся ситуацию и поступить наиболее разумным образом». Так что Додж перестал бежать. Чтобы выжить в огне, ему нужно было подумать.

Дальше Додж полностью положился на ту часть мозга, которую он мог контролировать. Посреди всеобщей паники он смог найти новое решение, казалось бы, неразрешимой проблемы. Не существовало никакой стандартной схемы, которой он мог бы воспользоваться, — до него никто и никогда не делал ничего подобного, но Додж смог найти путь к спасению. За долю секунды он понял, что можно развести свой собственный огонь и что этот огонь, возможно, даст ему хоть какую-то защиту в виде выжженной земли. «Это просто показалось мне очень логичным, — рассказывал Додж. Он не знал, сработает ли этот метод, — он думал, что может задохнуться, — но это все равно казалось лучше, чем бежать. Так что Додж определил направление ветра и поджег степные сорняки прямо перед собой. Они вспыхнули как бумага. Высохшие деревья вокруг превратились в золу. Он создал противопожарную перегородку из огня.

Такой вид мышления локализован в префронтальном отделе коры головного мозга, самом внешнем слое лобных долей[19]. Вплотную прилегающий к лобным костям, пре-фронтальный отдел коры пережил существенное увеличение человеческого мозга. Если вы сравните кору головного мозга современного человека с корой любого другого примата или даже некоторых наших предков гоминидов, то самым явным анатомическим различием будет эта выпуклость спереди. У неандертальца, к примеру, мозг был немного больше, чем у homo sapiens. Однако префронтальный отдел коры у него все равно был как у шимпанзе. В результате неандертальцы были лишены одной из важнейших способностей человеческого мозга — умения рационально мыслить.

Понятие рациональность очень сложно объяснить — у него длинная и запутанная история, — но обычно оно используется для описания определенного образа мышления. Платон связывал рациональность с использованием логики, которая, по его мнению, позволяла людям мыслить подобно богам. Современная экономика усовершенствовала эту древнюю мысль, превратив ее в теорию рационального выбора, которая предполагает, что люди принимают решения, умножая вероятность получения желаемого на количество удовольствия (пользу), которое оно им принесет. Это разумное общее правило позволяет всем нам максимально увеличивать свое счастье, а именно это всегда должны делать рациональные существа.

Конечно, наш мозг — не полностью рациональный механизм. Мы не вычисляем потенциальную выгоду в супермаркете, не делаем математических выкладок, играя в футбол, и не ведем себя подобно умозрительным персонажам из учебников по экономике. Платоновский возница часто уступает своим эмоциональным лошадям. Тем не менее в мозгу есть сеть рациональных частей, сосредоточенная в префронталь-ном отделе коры. Если бы не эти необычные наросты серого и белого вещества, мы бы не могли даже вообразить себе рациональность, не говоря уж о том, чтобы вести себя в соответствии с ее рекомендациями.

Префронтальная кора головного мозга не всегда пользовалась столь хорошей репутацией. Когда ученые в XIX веке только начали анатомировать мозг, они пришли к выводу, что лобные доли — просто бесполезные, ненужные складки ткани. В отличие от других корковых отделов, ответственных за такие особые задачи, как управление телом или речь, префронтальная кора, казалось, не делала ничего. Она была мозговым аппендиксом. В 1920-е годы врачи начали экспериментировать с лоботомией лобных долей — это была жестокая операция, в ходе которой префронтальная кора отделялась от остального мозга. Подобное хирургическое вмешательство считалось показанным для лечения самых разных заболеваний — от эпилепсии до шизофрении. Поскольку лобные доли, казалось, не выполняют никаких специфических функций, медики сочли, что смогут таким образом установить, что же происходит, когда связь между ними и остальным мозгом оказывается прервана[20]. (Изначально на применение этого хирургического метода врачей подвигло упоминание об одном «удачном» случае лоботомии у шимпанзе, в результате которой «у животного снизилась агрессивность».) Процедура стремительно набирала популярность. Между 1939 и 1951 годами «хирургическому лечению» были подвергнуты более восемнадцати тысяч пациентов в американских психиатрических лечебницах и тюрьмах. В 1949 году психолог Уолтер Хесс и невропатолог Антониу Эгаш были удостоены Нобелевской премии за изобретение этого метода.

Хотя лоботомия снижала симптомы некоторых психических расстройств — так, шизофреники меньше страдали от приступов параноидального бреда, — лечению сопутствовал широкий спектр ужасных побочных эффектов. От двух до шести процентов пациентов умирали на операционном столе. Выжившие сильно отличались от себя прежних. Некоторые погружались в ступор, полностью переставая интересоваться всем происходящим вокруг. Другие теряли способность говорить. (Это, например, произошло с Розмари Кеннеди, сестрой президента Джона Ф. Кеннеди. Ей сделали лоботомию в качестве лечения от «ажитированной депрессии». После операции она могла произнести лишь несколько слов.) Подавляющее большинство пациентов, перенесших лоботомию, страдали от проблем с кратковременной памятью и были неспособны контролировать свои порывы.

Лоботомия лобной доли была грубой процедурой. Наносимые в процессе повреждения были случайными и непредсказуемыми. Хотя врачи старались разрезать лишь соединения с префронтальной корой, на самом деле они не знали, что именно они режут. Однако за последние несколько десятилетий неврологи изучили эту область мозга с большой точностью. Теперь они знают, что конкретно происходит при повреждении префронтальной коры.

Рассмотрим случай Мэри Джексон, умной и целеустремленной девятнадцатилетней девушки с блестящим будущим. Хотя она выросла в трущобах, Мэри получила полную стипендию в одном из самых престижных американских университетов. Она специализировалась на истории, но хотела пойти в медицинский институт, надеясь однажды стать педиатром и открыть больницу в своем родном районе. Ее парень Том учился в колледже, расположенном неподалеку, и они собирались пожениться после того, как Мэри окончит мединститут.

Но летом после второго курса жизнь Мэри начала разваливаться на части. Первым это заметил Том. Раньше Мэри никогда не употребляла алкоголь — ее родители были строгими баптистами, — а тут неожиданно превратилась в завсегдатая баров и клубов. Она стала вступать в случайные связи, а также принимать крэк и кокаин. Она перестала общаться со старыми друзьями, не ходила в церковь и разорвала отношения с Томом. Никто не знал, что на нее нашло.

Когда Мэри вернулась в институт, ее оценки стали ухудшаться. Она перестала ходить на занятия. Ее результаты за семестр были удручающими: три двойки и одна тройка. Научный руководитель предупредил Мэри, что она может потерять стипендию, и посоветовал обратиться с психиатру. Но Мэри не последовала его совету и продолжала проводить большую часть ночей в местном баре.

Позже весной у Мэри поднялась температура и начался отрывистый и сухой кашель. Сначала она решила, что это последствия слишком частых тусовок, но болезнь не проходила. Она обратилась в студенческий медицинский центр, где ей поставили диагноз — пневмония. Но даже после внутривенного введения антибиотиков и лечения кислородом температура не спала. Иммунитет Мэри, похоже, был подорван. Врачи назначили ей дополнительные анализы крови. Тогда Мэри и узнала, что она ВИЧ-инфицирована.

У Мэри сразу началась истерика. Она сказала врачу, что не понимает собственного поведения. До прошлого лета она никогда не испытывала желания принимать наркотики, спать с кем попало или прогуливать занятия. Она была полностью сосредоточена на своих долгосрочных целях — поступить в мединститут и выйти замуж за Тома. Но теперь она не могла контролировать свои порывы. Он не могла противостоять соблазнам. Она принимала одно безрассудное решение за другим.

Врач Мэри направил ее к Кеннету Хейлману — ныне известному неврологу в Университете Флориды. Хейлман начал с того, что провел с Мэри ряд простых психологических тестов: он попросил девушку запомнить несколько разных предметов, а затем отвлекал ее на тридцать секунд, заставляя считать в обратном порядке. Когда Хейлман спрашивал Мэри, помнит ли она перечисленные предметы, она смотрела на него непонимающим взглядом. Ее оперативная память исчезла. Когда Хейлман попытался предложить Мэри другой тест на проверку памяти, она пришла в ярость. Он спросил, всегда ли у нее был такой раздражительный характер. «Вплоть до прошлого года я сердилась очень редко, — ответила Мэри. — А теперь, по-моему, только то и делаю, что выхожу из себя».

Все эти неврологические симптомы — уменьшенный объем памяти, тенденция к саморазрушению, неуправляемые приступы гнева — говорили о том, что с префронтальной корой головного мозга Мэри что-то не в порядке.

Тогда Хейлман провел с Мэри вторую серию экспериментов: он положил перед ней расческу, но велел не трогать ее. Она сразу же начала расчесываться. Он положил перед ней ручку и лист бумаги, но попросил к ним не прикасаться. Она машинально начала писать. Однако, нацарапав несколько предложений, Мэри заскучала и начала искать новых развлечений. «Казалось, вместо того чтобы опираться на какие-либо внутренние цели, мотивировавшие ее поведение, — написал Хейлман в медицинском отчете, — она была полностью во власти внешних импульсов». Все, что Мэри видела, она трогала. Все, что она трогала, она хотела. Все, что она хотела, было ей необходимо.

Хейлман назначил Мэри магнитно-резонансную томографию. И тогда он увидел опухоль — большую массу, развивавшуюся из гипофиза и давившую на префронтальную кору головного мозга девушки. Она и была причиной ухудшения состояния Мэри. Из-за этого новообразования у нее возникла исполнительная дисфункция, неспособность следовать конкретным целям и задумываться над последствиями собственных действий. В результате Мэри могла руководствоваться лишь теми идеями, которые касались настоящего момента. Опухоль стерла некоторые необходимые особенности человеческого мозга — способность думать о возможных последствиях своих действий, строить планы на будущее и подавлять порывы.

«Это состояние очень распространено среди пациентов, у которых наблюдаются какие-то проблемы с лобными долями, — говорит Хейлман. — Они не могут сдерживать свои эмоции. Если они начинают сердиться, то просто ввязываются в драку. Даже если они знают, что драться плохо, — какое-то когнитивное знание у них все еще может оставаться, — это знание не так важно, как интенсивность того, что они чувствуют». Хейлман уверен, что в случае Мэри повреждения префронтальной коры означали, что рациональный мозг больше не мог регулировать или сдерживать ее иррациональные порывы. «Она знала, что такое поведение вредит ей самой, — говорит Хейлман. — Но все равно продолжала так поступать».

Трагическая история Мэри Джексон подчеркивает значимость префронтальной коры. Так как у нее не было этого особого участка мозга — он был поврежден опухолью, — она не

могла думать о чем-то отвлеченном и сопротивляться самым настоятельным порывам. Она не могла хранить информацию в кратковременной памяти и придерживаться своих долгосрочных планов. Если бы Мэри Джексон спасалась от пожара, она бы никогда не остановилась, чтобы зажечь спичку. Она бы продолжала бежать вперед[21].

2

Представьте себе, что играете в простую игру на деньги. Вам дали пятьдесят настоящих долларов и попросили выбрать один из двух вариантов. Первый — игра по принципу «все или ничего». Шансы известны заранее: с вероятностью 40 % вы сохраните все пятьдесят долларов, а с вероятностью 6о% потеряете все. Второй вариант более надежный — выбирая его, вы в любом случае останетесь с двадцатью долларами.

Какой вариант выбрали бы вы? Если вы похожи на большинство людей, вы бы взяли гарантированные деньги. Всегда лучше получить что-то, чем не получить совсем ничего, а двадцать долларов на дороге не валяются.

А теперь давайте снова сыграем в эту игру. Рискованный вариант не изменился: вы все равно можете сохранить все пятьдесят долларов с вероятностью 40 %. Однако второй вариант немного трансформировался: на этот раз вы с гарантией теряете тридцать долларов, вместо того чтобы получить двадцать.

Результат, конечно, остался тем же. Эти две игры идентичны. В обоих случаях вы уходите с двадцатью долларами из первоначальных пятидесяти. Однако разные описания очень влияют на поведение людей. Когда выбор сформулирован в терминах выигрыша двадцати долларов, только 42 % человек выбирают рискованный вариант. Но когда тот же выбор сформулирован в терминах потери тридцати долларов, 62 % людей решают рискнуть. Это человеческий недостаток известен как эффект фрейминга — он является побочным продуктом отвращения к потере, обсуждавшегося выше. Этот эффект помогает объяснить, почему люди с гораздо большей вероятностью купят мясо, на котором написано, что оно на 85 % постное, а не то, которое обозначено как содержащее 15 % жира. И почему вдвое больше пациентов решаются на операцию, после того как им говорят, что с вероятностью 8о% они выживут, чем когда им говорят, что существует двадцатипроцентная вероятность того, что они умрут.

Когда неврологи изучили мозг людей, играющих в эту игру, с помощью функционального магнитно-резонансного томографа, они увидели, что две эти разные по форме, но тождественные по сути формулировки активизируют разные области мозга. Они обнаружили, что тех людей, которые решали рискнуть, — тех, на чьи решения влияла перспектива потерять тридцать долларов, — вводила в заблуждение возбужденная мозжечковая миндалина, область мозга, которая при возбуждении вызывает негативные чувства. Когда человек думает о потере чего-то, мозжечковая миндалина автоматически активизируется. Вот почему люди так ненавидят потери.

Однако, когда ученые взглянули на мозг тех людей, на которых не повлияли разные формулировки, они обнаружили кое-что неожиданное. Мозжечковые миндалины этих «рациональных» людей тоже были возбуждены. Более того, их мозжечковые миндалины по большей части возбуждались так же легко, как и мозжечковые миндалины людей, чувствительных к эффекту фрейминга. «Мы обнаружили, что все демонстрировали наличие эмоциональных предубеждений, никто не был от них свободен», — говорит Бенедетто де Мартино, невролог, проводивший эксперимент. Даже те люди, которые сразу же поняли, что два разных описания идентичны, — раскусили эффект фрейминга, все равно испытывали прилив негативных эмоций, когда перед ними был фрейм потери.

Но что же тогда послужило причиной таких заметных различий в поведении? Если у всех испытуемых мозжечковая миндалина была активна, почему же тогда разные формулировки подействовали только на некоторых? Вот тут-то на сцену и выходит префронтальная кора головного мозга. К удивлению ученых, решения участников эксперимента в наибольшей степени предопределялись именно активностью префронтальной коры (а не мозжечковой миндалины). Когда в префронтальной коре наблюдалась большая активность, люди могли лучше сопротивляться эффекту фрейминга. Они могли проигнорировать свои иррациональные чувства и понять, что описания эквивалентны. Вместо того чтобы просто поверить своим мозжечковым миндалинам, они занимались арифметикой. В результате они принимали лучшие игровые решения. Согласно де Мартино, «более рациональные люди — не те, кто хуже воспринимает эмоции, а те, кто лучше ими управляет».

Как же мы управляем своими эмоциями? Ответ на удивление прост: мы управляем ими, думая о них. Префронтальная кора позволяет каждому из нас размышлять о собственном мышлении — эту способность психологи называют метапознанием. Мы знаем, когда мы сердимся: каждая эмоция включает в себя элемент самоанализа, дающий человеку шанс разобраться в том, почему он чувствует то, что чувствует. Если это конкретное чувство нецелесообразно — если мозжечковая миндалина просто реагирует, к примеру, на фрейм потери, — тогда его можно не учитывать. Префронтальная кора может намеренно проигнорировать эмоциональный мозг.

Это одна из основных идей Аристотеля. В «Никомахо-вой этике», пространном исследовании «добродетельного характера», Аристотель пришел к выводу, что ключ к добродетели заключается в том, чтобы научиться управлять своими страстями. В отличие от своего учителя Платона Аристотель понял, что рациональность не всегда находится в противоречии с эмоциями. Он считал, что бинарная психология Платона была чрезмерно упрощенной. Вместо этого Аристотель полагал, что одна из важнейших функций рациональной души — убедиться в том, что эмоции разумно используются в реальном мире. «Любой может разгневаться — это просто, — писал Аристотель. — Однако разгневаться на того, на кого нужно, до нужной степени, в нужное время, с правильной целью и правильным способом — это нелегко». Для этого нужно подумать.

Понять, как эта идея Аристотеля на самом деле работает в мозге человека, можно, в частности, изучив внутреннюю работу телевизионной фокус-группы. Практически каждая телепрограмма перед выходом в эфир проверяется на зрителях. Если проверка проводится как следует, она демонстрирует увлекательное взаимодействие между рассудком и эмоциями, интуицией и анализом. Другими словами, имитируется процесс, постоянно происходящий в голове человека.

Процедура устроена примерно так: людей, составляющих представительную выборку населения США, проводят в специально оборудованную комнату, которая выглядит как небольшой кинотеатр с удобными креслами и держателями для стаканов. (Большинство телевизионных фокус-групп происходит в Орландо и Лас-Вегасе, так как в этих городах много людей, приехавших из всех уголков страны). Каждому участнику выдается диск обратной связи, устройство размером примерно с пульт от телевизора, на котором расположены красный циферблат, несколько белых кнопок и небольшой светодиодный экран. Такие приборы впервые были использованы в конце 1930-х годов, когда Фрэнк Стэнтон, возглавлявший отдел исследования аудитории радиосети CBS, вместе с выдающимся социологом Полом Лазарсфельдом разработали «анализатор программ». Позднее, во время Второй мировой войны, метод CBS был усовершенствован американскими военными, проверявшими влияние военной пропаганды на население.

Современный диск обратной связи сделан так, чтобы быть как можно более простым в использовании — человек должен управляться с ним, не отводя глаз от экрана. Цифры на циферблате увеличиваются по часовой стрелке, как у регулятора громкости; чем больше цифра, тем позитивнее реакция на телепрограмму. Участников просят вращать диск всякий раз, когда их чувства меняются. Это дает посекундный отчет о внутренней реакции аудитории, которая отображается в виде линейного графа.

Хотя каждая телесеть полагается на реакцию фокус-групп — даже кабельные каналы, такие как НВО и CNN, проводят обширные исследования аудитории, — этот процесс не универсален. Провалы фокус-групп вошли в историю телеиндустрии: The Mary Taylor Moore Show, Hill Street Blues и Seinfeld — все это примеры известных передач, провалившихся на фокус-группах и тем не менее получивших большой коммерческий успех. (Seinfeld прошел проверку так плохо, что вместо начала сезона 1989 года его начали показывать в середине — в качестве замены другой передачи.) Как говорит Брайан Граден, программный директор MTV Networks, «количественные данные [подобные тем, что поступают с дисков обратной связи] сами по себе бесполезны. Нужно уметь задать этой информации правильные вопросы».

Проблема с фокус-группой состоит в том, что это грубый инструмент. Люди могут выражать свои чувства с помощью дисков, но они не могут объяснить свои чувства. Внезапные эмоции, записанные на дисках, являются не более чем внезапными эмоциями. На них накладываются все недостатки, свойственные эмоциональному мозгу. Участникам фокус-группы не понравился сериал Seinfeld, потому что им не понравился главный герой? Или потому что это был новый вид телевизионной комедии — в чистом виде ситком без какого бы то ни было сюжета? (Пилотная серия Seinfeld начинается с долгого обсуждения важности пуговиц.) В конце концов, одно из главных правил фокус-групп — люди обычно отдают предпочтение тому, что им знакомо. Новые программы, показывающие лучшие результаты в фокус-группах, обычно очень похожи на уже идущие популярные передачи. Например, после того как ситком «Друзья» телесети NBC стал очень популярен, другие телесети бросились создавать похожие продукты. Неожиданно появились многочисленные пилотные серии, рассказывающие о группе молодых людей чуть за двадцать, живущих вместе в городе. «Большинство этих сериалов показали себя очень хорошо на фокус-группах, — рассказал мне один телевизионный босс. — Они были не особо хороши, но напоминали аудитории о «Друзьях», которые им по-настоящему нравились». Ни одна из этих имитаций не продержалась дольше одного сезона.

Работа программных директоров состоит в распознавании этих эмоциональных ошибок: первая реакция аудитории не должна вводить их в заблуждение. Иногда людям нравятся по-настоящему паршивые передачи, а иногда они поначалу отвергают те программы, которые потом полюбят. В таких ситуациях программные директора должны делать определенную скидку на реакции фокус-групп. Количественные данные нужно интерпретировать, а не просто слепо на них полагаться. И в этом деле очень помогают посекундные расшифровки информации, полученной с дисков обратной связи, так как они позволяют понять, на что именно реагируют люди. Высокий балл на двенадцатой минуте может означать, что зрителям очень понравился конкретный поворот сюжета, а может — что им просто нравится смотреть на блондинку в нижнем белье. (Окончательный ответ можно получить, сравнив рейтинги у мужчин и у женщин.) Один кабельный канал недавно провел через фокус-группу пилотную серию реалити-шоу, которое в целом получило хорошие отзывы, однако в нескольких местах мнение зрителей резко ухудшалось. Сначала телевизионщики не могли определить, что же не понравилось аудитории. Однако конце концов они поняли, что зрители реагировали на ведущую: всякий раз, когда она разговаривала с участниками, люди уменьшали количество баллов на своих дисках. Хотя участники фокус-группы говорили, что ведущая им понравилась, и ставили ей высокие баллы, когда она говорила в камеру, на самом деле им не нравилось смотреть на ее общение с другими людьми. (Ведущую в итоге заменили.) Кроме того, иногда возникает ‘‘ровная линия»: когда участники фокус-группы полностью погружены в происходящее на экране — например, во время кульминационной сцены, — они часто забывают поворачивать свои диски. В результате полученные данные говорят о том, что этот момент передачи оказался неудачным, так как многие диски застыли на низких показателях, но в действительности дело обстоит ровно наоборот. Если телевизионщики не поймут, что участники фокус-группы были просто слишком увлечены действием на экране, чтобы обращать внимание на свои диски, они могут в результате изменить лучшую часть передачи.

Дело в том, что эмоциональные данные требуют тщательного анализа. Исследование реакции аудитории — всего лишь плохо заточенный инструмент, собрание сырых, необработанных впечатлений, но его можно заострить. Сравнивая зафиксированные с помощью дисков эмоции, опытный наблюдатель может понять, каким из них стоит верить, а какие лучше проигнорировать.

Именно это и делает префронтальная кора, сталкиваясь с необходимостью принятия решения. Если эмоциональный мозг — это аудитория, постоянно рассылающая внутренние сигналы о том, что ей нравится или не нравится, то префронтальная кора — умный программный директор, терпеливо следящий за эмоциональными реакциями и решающий, к каким из них нужно отнестись серьезно. Это единственная область мозга, способная понять, что первоначальная нелюбовь к Seinfeld была реакцией на оригинальность шоу, а не на присущий ему юмор. Рациональный мозг не может заставить эмоции замолчать, но он способен помочь понять, какие из них заслуживают доверия.

В начале 1970-х годов Уолтер Мишель собрал в своей психологической лаборатории в Стэнфорде группу четырехлетних детей. Первый вопрос, который он задавал каждому ребенку, был простым: любит ли тот пастилу. Ответ, что неудивительно, всегда был положительным. Затем Мишель делал ребенку следующее предложение: ребенок мог съесть один кусок пастилы немедленно. Но если он подождет несколько минут — Мишелю нужно ненадолго выйти, — по его возвращении он сможет съесть два куска пастилы. Почти все дети решали подождать. Все они хотели больше сладостей.

Затем Мишель выходил из комнаты, но говорил ребенку, что если тот позвонит в колокольчик, он вернется обратно, и ребенок сможет съесть пастилу. В этом случае, однако, он лишался второго куска.

Большинство четырехлеток не могли сопротивляться сладкому соблазну дольше нескольких минут. Некоторые из них закрывали глаза руками, чтобы не видеть пастилу. Один ребенок стал пинать письменный стол. Другой начал выдергивать у себя волосы. Несколько детей терпели по пятнадцать минут, однако многие продержались меньше минуты. Были и такие, кто съедал пастилу, как только Мишель выходил из комнаты, даже не потрудившись позвонить в колокольчик.

Ситуация с пастилой была тестом на самообладание. Эмоциональный мозг всегда соблазняется поощрительными стимулами, такими как кусочек сахара. Однако, если ребенок хочет добиться цели — получить второй кусок пастилы, — ему нужно какое-то время игнорировать свои чувства, отложить получение удовольствия еще на несколько минут. Мишель обнаружил, что даже в возрасте четырех лет одним детям удавалось управлять своими эмоциями гораздо лучше, чем другим.

Теперь перенесемся в 1985 год. Четырехлетки из прошлого эксперимента учились теперь в последнем классе школы. Мишель выслал их родителям анкету для дополнительного исследования. В ней он спрашивал о широком спектре особенностей характера детей, от способности справиться с неприятной ситуацией до того, является ли ребенок прилежным учеником. Мишель также попросил выслать ему результаты SAT и оценки за время обучения в старших классах. Он использовал эти данные для создания подробного личностного профиля каждого ребенка.

Результаты Мишеля стали большой неожиданностью, по крайней мере для него самого. Оказалось, что между поведением четырехлетнего ребенка, ждущего кусочка пастилы, и будущим поведением этого же ребенка в подростковом возрасте существует сильная корреляция. Те дети, которые звонили в колокольчик в течение первой минуты, в будущем с гораздо большей вероятностью обнаруживали проблемы с поведением. Они получали более низкие оценки и с большей вероятностью принимали наркотики. Они плохо справлялись со стрессом и были вспыльчивы. Их оценки за SAT были в среднем на 210 баллов ниже, чем у тех детей, которые ждали несколько минут перед тем, как позвонить в колокольчик. В сущности, тест с пастилой позволял точнее предсказать результаты SAT, чем тесты на определение уровня /Q, которые проходили те же самые четырехлетки.

Способность дождаться получения второго куска пастилы выявляет очень важную способность рационального мозга. Когда Мишель попытался разобраться, почему некоторые четырехлетки могли сопротивляться желанию позвонить в колокольчик, он выяснил, что причина заключалась не в том, что они меньше хотели пастилы. Эти дети тоже любили сладкое. Мишель обнаружил, что терпеливые дети лучше использовали рассудок для контроля над своими импульсивными порывами. Это были те дети, которые закрывали глаза руками, смотрели в другую сторону или переключали свое внимание с лежащей перед ними вкусной пастилы на что-то другое. Вместо того чтобы концентрироваться на сладости, они вставали из-за стола и искали, с чем бы поиграть. Оказалось, что те же самые когнитивные навыки, которые позволяли этим детям противостоять соблазну, позднее позволили им тратить больше времени на домашние задания. И в том и в другом случае префронтальная кора была вынуждена применить свою власть и подавить импульсы, мешающие достижению цели.

Исследования детей с синдромом дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ) тоже показывают наличие связи между префронтальной корой головного мозга и способностью противостоять эмоциональным порывам. Примерно 5 % детей школьного возраста страдает СДВГ, проявляющимся в неспособности сосредоточиться, сидеть на месте или откладывать немедленное получение удовольствия. (Это те дети, которые сразу съедают пастилу.) В результате дети с СДВГ обычно гораздо хуже учатся, так как им сложно сосредоточиться на задании. Мельчайшие помехи становятся непреодолимыми отвлекающими факторами.

В ноябре 2007 года группа исследователей из Национального института психиатрии и Университета Макгилла объявила об открытии особых дефектов мозга у людей, страдающих СДВГ. Синдром оказался в значительной мере проблемой развития; часто мозг детей с СДВГ развивается существенно медленнее нормы. Это отставание особенно заметно в префронтальной коре, а это означает, что этим детям буквально недоставало ментальных мышц, необходимых для сопротивления соблазнительным стимулам. (В среднем их лобные доли отставали в развитии на три с половиной года.) Однако есть и хорошие новости: мозгу почти всегда удается компенсировать медленный старт. К моменту выхода из подросткового возраста лобные доли этих детей достигали нормальных размеров. И то, что их поведенческие проблемы начинали исчезать практически в то же время, — не просто совпадение. Дети с отставанием в развитии наконец могли сопротивляться порывам и необъяснимым влечениям. Они могли взглянуть на соблазнительную пастилу и решить, что лучше подождать.

СДВГ является примером нарушения процесса развития, однако сам по себе этот процесс для всех одинаков. Созревание человеческого разума кратко повторяет его эволюцию, так что те части мозга, которые развились первыми, — двигательная кора и ствол мозга — также развиваются у детей в первую очередь. Эти участки полностью сформированы к началу пубертатного периода. И наоборот, рост тех участков мозга, которые являются относительно недавним биологическим изобретением, — таких как лобные доли — не заканчивается до двадцати лет. Префротнальная кора заканчивает свое развитие самой последней.

В этом процессе развития кроется ключ к пониманию поведения подростков, которые гораздо сильнее взрослых склонны к рискованному, импульсивному поведению. Более 50 % американских старшеклассников пробовали наркотики. Половина всех зарегистрированных случаев заболеваний, передающихся половым путем, приходится на долю подростков. Автомобильные катастрофы — основная причина смерти молодых людей, не достигших двадцати одного года. Эта суровая статистика свидетельствует о том, что их мозг еще не способен себя сдерживать. В то время как эмоциональный мозг подростка работает на полную мощность (бушующие гормоны этому немало способствуют), ментальные мышцы, регулирующие эти эмоции, все еще находятся в процессе становления. Недавнее исследование, проведенное неврологами из Корнеллского университета, к примеру, показывает, что прилежащее ядро, участок мозга, специализирующийся на обработке «наград» — таких как секс, наркотики и рок-н-ролл, — сформирован у подростка гораздо активнее и функционирует лучше, чем префронтальная кора — область, помогающая противиться таким соблазнам. Подростки принимают плохие решения, потому что они буквально менее рациональны[22].

Это новое исследование безрассудных подростков и детей с СДВГ подчеркивает уникальную роль префронтальной коры головного мозга. Мы слишком долго считали, что задача рассудка — устранить те эмоции, которые вводят нас в заблуждение. Мы стремились к платоновской модели рациональности, в которой возница обладает полным контролем. Но теперь мы знаем, что нельзя заставить человеческие чувства замолчать — по крайней мере напрямую. Каждый подросток хочет заниматься сексом и каждый четырехлетний ребенок жаждет пастилы. Каждый пожарный, видя перед собой стену огня, стремится убежать. Человеческие эмоции встроены в мозг на самом глубинном уровне. Они не особо обращают внимание на инструкции.

Но это не означает, что люди — всего лишь марионетки лимбической системы. Некоторые в состоянии распознать эффект фрейминга, несмотря на то что их мозжечковые миндалины находятся в возбужденном состоянии. Некоторые четырехлетки способны дождаться второго куска пастилы. Благодаря префронтальной коре мы можем не поддаваться своим порывам и определять, какие чувства полезны, а какие лучше проигнорировать.

Рассмотрим задание Струпа, один из классических тестов психологии XX века. Три слова — синий, зеленый и красный — в произвольном порядке появляются на экране компьютера. Все слова написаны разными цветами, однако цвет шрифта не соответствует тому цвету, который обозначен словом. Слово «красный» может быть написано зеленым, а слово «синий» — красным. При проведении эксперимента оказалось, что испытуемому на удивление сложно не обращать внимания на смысл слова и вместо этого сосредоточиться на цвете, которым оно написано. Если вы видите слово зеленый, написанное синими буквами, вам нужно нажать на кнопку с надписью синий.