Дважды два – четыре (как воспитывать детей)

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Дважды два – четыре (как воспитывать детей)

1. «В мое время». Неудивительно, что мы охотно вспоминаем былые годы. Человек был молод, крепче и веселее. Меньше понимал, а значит, меньше предвидел – меньше забот и опасений. Неудивительно, что, глядя на детей, мы вспоминаем, как было раньше, когда мы сами были маленькие. Что было по-другому, каждый это легко заметит. И встает вопрос: хуже или лучше? Если спокойно взвесить, каждый признает, что годы неволи были тяжелыми, плохими, не хватало тех или иных развлечений, и детская радость, которая всегда ищет выхода, теперь найдет его легче. И школа заботится о развлечениях, и интересных книжек больше, и красивые картинки, и что-нибудь сладенькое, и наказания не такие суровые, чаще поощрения. Неудивительно, что тот и другой вздохнет печально, – ведь у него отняли улыбки и веселые возгласы детских лет, которых не вернуть. И может показаться, что все родители всегда будут радоваться, что они дождались, их детям лучше.

Бывает, однако, что тот или другой как бы в обиде на малышей. Когда он рассердится – а сердится он необязательно на ребенка, часто на тяжелую жизнь и нехватки, – сердится, что у него болит, ведь раньше меньше заботились о здоровье, – когда он сравнивает не спокойно, а в сердцах, – ему приходит в голову, что, может, и впрямь слишком уж много детям.

«В мое время было по-другому». Слыханное ли дело: раньше ребятенок столько не стоил. Ишь, на одно учение сколько! Не букварь, а разные книжки, не одна, а несколько тетрадок, да еще линейки, угольники, мелки и деньги на кино и прогулки.

Башмаки раньше – когда снег или праздник, одет кое-как, а нынче – на заказ, из нового, уже не только тепло, но и красиво. Это подумать только!

В заботах, с трудом поднимается человек к лучшей жизни. И ребенок больше трудится, у него больше обязанностей. Человек не тот же, а более просвещенный, жизнь не та же, а более полная и интересная. Не помогут ни вздох с ленцой, ни брань и сетование, ни обида и жалобы. Простоты не меньше, а меньше вульгарности; и уважения к старшим не меньше – меньше принуждения; даже не нравственность ослабла, а искреннее стал человек и более чуток на зло. Сколько раньше было несправедливостей, о которых никто не слыхал, – слова не смели сказать против!

На смену безропотной покорности плохих давних лет пришло сознание права и справедливости, тоска по лучшему завтра – и добрая надежда.

2. «Дери башмаки, дери!» Одежда как статья в бюджете бедной семьи весьма ощутимый предмет заботы родителей. Школа требует, чтобы дети были не только чисто, но и красиво одеты.

– Учительницы хотят из ребят барчуков сделать – фартучки, воротнички, трико для гимнастики и тапочки. Им кажется, да и ребятам, что деньги на улице валяются. А мальчишка хоть бы берег.

На уроках физкультуры учат детей ложиться на пол. Как потом сказать, чтобы не пачкал одежду? Раньше негодник за драные башмаки получал взбучку, а ведь теперь смотреть приходят и деньги за смотрение платят, как здоровые мужики, вместо того чтобы работать, мяч пинают и башмаки дерут.

Отец чувствует, что подвижный ребенок имеет право бегать и играть. И неудивительно, что он должен чаще и больше рвать одежду и обувь. Где установить границу между правом ребенка и кошельком отца? Ведь только и радости в жизни, что это беганье, и приходит отцу на память радостный риск былых лет – карабканье на забор или дерево, лазанье по закуткам, где можно увидеть что-нибудь любопытное – и много пыли и коварных гвоздей.

Ребенок дерет не только кожу на башмаках, но и свою. Сколько шишек, синяков, царапин, порезов! Ничего, заживет – будет осторожнее. Не правильнее ли поставить заплату на покалеченные штаны или заштопать растерзанные чулки, чем брюзгливо и безнадежно бороться с природой ребенка?

Подвижный ребенок – в будущем энергичный человек. Порезал палец – мастерил что-то из жести; коленку расшиб – на бегу не всегда удается сманеврировать. А мир жесток и коварен. Возникнет препятствие, где его не ждешь. Упал, ушибся не потому, что хотел, падение – неприятная неожиданность.

Неудивительно, что одежда и обувь, как говорят, на мальчишке горит.

3. «Дай ему ремнем, не жалей рук». Любопытно было бы подсчитать, за что чаще всего бьют ребенка. За поступки, которые могут грозно сказаться в будущем, запятнают, исковеркают его душу? Нет – дают тычки, бьют и порют чаще всего в плохом настроении или когда ребенок нанес материальный ущерб.

Сравни свою большую твердую руку с маленькой ручонкой ребенка, свою огрубевшую кожу с его гладкой и тонкой. Присмотрись к нему, маленькому и безнадежно от тебя зависимому. Ни сил нет защитить себя, ни права. Я не могу найти ничего, с чем можно было бы это сравнить в жизни взрослого человека. Уже не самый сильный, а любой удар напоминает избиение в тюрьме осужденного. Правда, мы уже не выбиваем зубы и не ломаем кости, хотя угроза «пересчитаю тебе кости» напоминает не слишком отдаленные старые добрые времена.

Следует помнить, что этот несильный удар тоже жестокое наказание: мы бьем беззащитного.

Бьем, чтобы ребенок боялся. Ребенок всегда боится – во-первых, что отец снимет ремень, во-вторых, что на него накричит, в-третьих, чтобы не огорчить. Никогда не будет послушным ребенок, от которого мы требуем слишком многого и который, уязвленный, в отчаянии или бунтуясь, безнадежно признает, что не может исправиться.

У человека зрелого есть опыт неудачных попыток, и он смирился с судьбой. Ребенок хочет быть хорошим. Если он не умеет – научи, если не знает – объясни, если не может – помоги! Если он, стараясь изо всех сил, терпит поражение – следует снисходить к нему, так, как мы снисходим к себе, мирясь с нашими пороками и недостатками. Если я не сумею воспитать ребенка ласковым словом, взглядом, улыбкой, подведет и твердая рука, и ремень, хотя бы я и не «жалел».

4. «Погоди, вот я скажу отцу». В общем, мать мягче отца, редко сильно ударит, зато часто прибегает к угрозе. Угроза – наказание, а иной раз обещание наказания даже чувствительнее. Согрешил, искупил вину – можно дальше проказничать. Когда мать пригрозит, испорчен весь день. Что-то будет? Сдержит ли мать слово и скажет отцу; в каком будет отец настроении, простит ли, накричит ли, пообещает ли «кости пересчитать» или и в самом деле возьмется за ремень. Обдумывание спасения иногда не что иное, как сложный план обороны от врага. Ребенок должен тщательно продумать, как и когда войти в квартиру, какой принять вид, какое сделать лицо, как себя вести, что сказать. Родной дом – как лагерь врага, в который он должен осторожно и незаметно проскользнуть, чтобы усыпить бдительность, добиться хитростью того, чего нельзя достичь силой. Если мы так воспитываем ребенка в течение многих лет, неудивительно, что, почуяв наконец желанную независимость, он сразу меняет и тон, и отношение. Наступит день, когда ребенок почувствует себя достаточно сильным, чтобы подчеркнуть, что, мол, конец. Хватит, пока был маленьким, он должен был все сносить и терпеть, а теперь он уже не боится.

Ребенок не захочет огорчить родителей, с возрастом он лучше поймет, почему бывало так, а не иначе. Родители старые, устали – тем большую они будут вызывать нежность, сочувствие. Мать, неискренне-мягкая, которая угрожала и карала сильной рукой отца, будет для подростка только более слабой – а не лучше.

Много говорят об уважении к старшим. Один только возраст не дает прав, уважение надо заработать, добиться, приложить усилия. Наказание-угроза аффективно, когда его применяют в исключительных случаях с тем, чтобы потом простить.

Мать, которая знает больше, потому что она постоянно находится с ребенком, не желая доставлять отцу огорчений, вправе не все ему говорить. Отец после работы должен отдохнуть, весело поболтать и единственное, часто единственное, тепло своей жизни – ребенка – к сердцу прижать. Мать не скажет: ей неловко, если она вынуждена будет обратиться к отцу, чтобы он даже не палкой, а мужским умом помог – присоветовал. Мать чувствует, что ребенку грозит опасность, что он поступает плохо и не хочет исправиться; мать боится брать на себя ответственность за его действия, а то отец, когда уже будет поздно, попрекнет: «Почему ты меня не предупредила? Я бы не допустил». И мать имеет право только так грозить, так прощать и признаваться в детских провинностях, и только такой смысл имеет фраза-угроза: «Я пожалуюсь отцу».

5. «Отдам тебя нищему». Это тоже наказание-угроза. Ребенок верит, что мать его прогонит на все четыре стороны и его кто-то заберет, необязательно нищий, а злая и грозная враждебная сила. Следует помнить, что дом для ребенка – это спасительный островок среди моря неведомых загадок и опасностей, сил и тайн. Ребенок рождается в ужасающе мучительный момент – новорожденного вдруг окружает холод воздуха, хлещет по коже, проникает в рот, легкие, ранит при первом вздохе, боль раздирает череп, а твердые руки завертывают в холодное жесткое полотно. Страх у ребенка растет с тысячами болей неопытного пищеварения, неожиданностями внезапных ударов и со всем тем, что возникает перед ним, твердо, равнодушно и неожиданно. Перед его глазами проходит ряд картин, и каждая вызывает сильнейшее волнение. Ребенок показывает пальчиком на собаку, тянет мать за руку. «О, собачка», – весь дрожит, трепещет – сердце колотится в груди – радость – желание погладить – детское счастье. Собака заворчала. Ребенок испуган. Тот, кто казался другом, оказывается, опасный. «Отдам тебя нищему». Это значит: откажусь от тебя, не буду тебя защищать, пойдешь к тем, кого ты боишься, потому что они тебя обижают.

Добро и зло для ребенка – это то, чем была молния или улыбка солнца для первобытного человека – таинственной карающей десницей или благословением. Ребенок боится, потому что видит вокруг непонятные вещи, а во сне мрачные деформированные предметы – сон и явь еще не обособились. «Отдам тебя нищему, еврею; волк тебя съест» – эти угрозы вредны и легкомысленны, поскольку, действуя безотлагательно и временно, причиняют вред и потом. Ребенок перестанет бояться, но сохранит обиду за пережитые тяжелые минуты, полон неверия к словам родителей, которые лгали, злоупотребляя его доверием и неведением. Не грози, грозилка, меня аистом не обманешь – малышам глупости рассказывайте! Я уже нищего и волка не боюсь.

Близка к этой угроза: «Отдам тебя сапожнику». Действует она меньше. Побочное зло вредной фразы в том, что принижается профессия, честно работающий ремесленник не в счет. Этого не следует делать. Почему не столяру или не слесарю, а только сапожнику? Неучем, пьяницей и бездельником могут быть и врач, чиновник, и даже воспитатель.

6. «Наказание господне». Наряду с побоями существуют подзатыльники, наряду со словесными наказаниями, криками и руганью – бурчание, ворчание, брюзжание. Мать ворчит или жалуется соседям не потому, что верит в воспитательную ценность слова, а чтобы отвести душу. «Наказание господне с этими ребятами. Жизнь отравляют, в гроб вгоняют». Если бы эти невинные жалобы были как горох об стенку – с ними можно было бы смириться, но, я считаю, они далеко не безразличны. Это капитуляция, отказ от требований к детям, складывание оружия. В лучшем случае ребенок не слышит, обходит их презрительным молчанием, чаще же всего они его раздражают и вызывают у него неприязнь. Ребенок предпочитает их крику, угрозам, жалобам отцу или удару, но думает: «Уже начинается. Вечно одно и то же. И когда это кончится?» Бывает, брюзжание имеет форму нравоучения. Мораль выражена в словах: «Что из тебя выйдет? Кем вырастешь?» – и обычно сопровождается предсказанием: шалопаем, бездельником, мошенником. Мать, предсказывая поражение, отбивает у ребенка охоту стараться исправиться. Если мать утверждает, что его будущее именно таково и другим не может быть, что ему на роду написано гнить в тюрьме, будет правильно, если он воспользуется минутой свободы. Следует помнить, что ребенок неохотно отрекается от сегодня во имя завтра – ведь и взрослый не всегда и не все делает, чтобы обеспечить себе спокойную, благополучную старость. Взрослый знает, что папиросы или водка причиняют большой вред, а курит и пьет. Будь что будет – двум смертям не бывать, а может, я не доживу – вот аргументы, которые ребенок противопоставляет дурным предсказаниям.

Случается, мать не надоест и наскучит, а растрогает, вызовет чувство раскаяния. Ребенок легкомысленно обещает исправиться, беря на себя обязательства, которые ему не под силу. Как гарантировать, что он что-либо не порвет и не сломает, не выбьет стекло, не получит в школе плохую отметку; и как он будет выглядеть перед матерью и в своих глазах – обещал и не сдержал? Мать мягко напомнит об обещании, чаще – брюзгливо попрекнет. Мы обязаны отдавать себе отчет в трудностях, которые есть у детей, в их беспомощности перед своим «я». Отец старается больше заработать – и не может. Ребенок старается лучше себя вести и учиться – и не вышло. Мы должны облегчать ребенку познавать его пороки и недостатки, должны закалять его слабую волю, чтобы он постепенно, побеждая и терпя поражения, шел к исправлению; ласково ему помогать и сочувствовать в трудную минуту, объяснять причины неуспехов, ободрять, а не подгонять и вымогать злым словом и недоверчивым взглядом. Надо говорить ребенку, что он хороший, что он хочет и может.

7. «Дам. Папа купит». Бывает, мать делает что-то неохотно, чтобы только откупиться, ради так называемого святого покоя. Делай что хочешь, у меня уже нет сил; здесь уже не мать, а ребенок вымогает: прощение, позволение, подарок. Так поступаем мы, упав духом: все у нас валится из рук, когда серьезные заботы перерастают мелкие повседневные огорчения. Вечная нищета, необходимость поддерживать порядок, вязать концы с концами столько потребляют энергии, что ее уже нет на то, чтобы заниматься ребенком. Пусть делает что хочет – только бы иметь покой, хотя бы на короткое время. Конфеткой или монетой покупается минутное послушание, исправление; мать дает или обещает: «Будь послушным, тогда получишь». Обещая, мы открываем себе путь к отступлению. Когда ребенок потребует плату, нетрудно найти предлог не сдержать обещание. «Папа купит, если будешь послушный». Понятие послушания растяжимо. Правда, ребенок встал, но умываться не хотел либо долго одевался; послушался, но только раз. И вот ребенок «в наказание» не получает, папа не дал. Здесь могут быть два варианта, первый – ребенку жаль затраченных им впустую сил, он ничего не получил взамен; в другой раз он уже будет осторожнее: не стоит стараться, все равно не получит. Или хуже: не стоит стараться – обманывают. Мать придерется к пустяку и не даст, обещает, заранее зная, что не сдержит слово.

Этот способ, как бывает со всем тем, что легко, сразу может дать кратковременные результаты, но на более долгий срок подведет. Вместо того чтобы винить себя, родители обвиняют ребенка. Вина ребенка кажется тем большей, что мать ведь пробовала и добром, проявила желание договориться; тем легче ей перейти от ласковых слов и соблазнительного обещания к резкому, грубому принуждению упрямца.

Упрямство ребенка бывает проявлением сильной воли или протестом против принуждения. Упрямый ребенок – результат неразумного поведения матери. Не будем думать, что ребенок забывает. Ребенок хорошо помнит и знает, что мать, легкомысленно обещая, заманивает, чтобы потом по-своему закрыть счет. Зачем говорить о шоколадке или о злотом на кино? Только раздразнишь – пускай уж мать лучше сразу берет розгу. Насколько правильнее, когда мать не обещает, а награждает ребенка задним числом.

Самый большой враг воспитания – спешка. Если мне надо что-то сказать – лучше скажу позже; есть время подумать, выбрать подходящий момент, а прежде всего – успокоиться самому.

И поучение, и угроза, и награда действуют как лекарство. Следует прибегать то к одному, то к другому рецепту, но всегда помнить, насколько гигиена и благоприятные условия важнее аптечного пузырька. Увы, безмятежная жизнь не всегда зависит от воспитателей и родителей. Надо следить, чтобы ребенок не стал козлом отпущения наших настроений. Ребенок принимает участие в жизни семьи независимо от того, относятся к нему наши слова и поступки или нет. Неудачи отца, болезнь матери всегда волнуют ребенка, хотя не у каждого это проявляется одинаково.

8. «Перестань хныкать». Я не согласен, но я понимаю гнев матери, когда упрямый ребенок, несмотря на угрозы и удары, не проронит ни единой слезинки. Это похоже на закоренелость и вызывает опасения. Но надо помнить, что самолюбивые дети сдерживают усилием воли слезы, чтобы разразиться рыданиями, когда будут одни. Униженный ребенок не хочет проявить свою слабость перед обидчиком, он лучше забьется в угол или уткнется ночью в подушку и выплачет скорбь и боль. Надо вооружиться терпением и спокойно отметить тот факт, что ребенок пренебрегает нашим гневом.

Чего я, однако, совсем не могу понять, это чувство обиды, которое вызывают у воспитателя слезы ребенка. Мать ударила – ребенок плачет, это ее сердит. Она ударяет во второй раз, чтобы ребенок перестал плакать. Тут кроется глубокое недоразумение. Мы называем плачем ребенка два совершенно разные явления: первое – это когда у ребенка текут слезы, несмотря на все усилия овладеть собой, – он плачет навзрыд, рыдает; и второе – когда в ответ на приказ или запрет ребенок устраивает нам скандал – орет во всю глотку, бросается на пол, поднимает на ноги соседей, устраивает всеобщее сборище. Наверное, именно это вызывает недоверие ко всем детским слезам.

У ребенка свои тихие печали, заботы и разочарования, свой одинокий мир. Ребенок меньше знает, меньше испытал, а значит, он сильнее чувствует. Сильнее чувствует, ибо впечатлителен, незакален, еще неопытен в страданиях. Мы храним в памяти куда тяжелее минуты, чем те, которые теперь переживаем, и знаем – время лечит. Ребенок стоит перед бедствием как громом пораженный. Мир холоден, жесток, беспощаден, мстителен, полон печальных неожиданностей, непонятен. Одна из первых существенных трагедий детской жизни – ребенок мочится. Какая требуется внимательность, чтобы помнить, что неясный сигнал, который дает своеобразное ощущение в нижней части живота, – предвестник мокрых штанишек и лужи на полу; и вот, кричат и бьют. Происходит что-то, чего ребенок не понимает, и чем больше страх, тем труднее ему понять. Ребенок оценивает свершившийся факт: чувствует тепло в бедрах, потом холод, потом видит, что под ним мокро, а потом крик, боль. Почему все это? Начинает плакать и опять не знает почему. Не знает, за что на него сердятся или бьют; страдает, боится и беспомощно не понимает.

9. «Дай ему попробовать». В нескольких популярных фразах я хочу предложить ряд воспитательных проблем– разумеется, рассмотреть их можно только бегло. Под заголовком «Дай попробовать» я вскользь упоминаю о широкой области – диете ребенка.

Вот картинка из амбулаторной практики. Младенец в состоянии истощения (понос, рвота), мать утверждает, что кормит ребенка грудью. Клиническая картина: как ребенок на харчах на фабрике ангелочков[23]. Я говорю сердито: «Если вы пришли, чтобы получить свидетельство о смерти, – предупреждаю: не дам». Начинаю не обследование, а следствие. Оказывается, когда были гости, «мой» дал ребенку кусочек селедки и немножко пива. Я язвительно спрашиваю: «Может, и огурчик?» Замешательство. «Как сказать… это такой сумасшедший: может, и кусочек сливы».

В приступе хорошего настроения, за выпивкой детям дают «отведать». Ясно, никому дела нет, что в комнате клубы дыма от папирос, ребенок перегрет – открывают окно. Веселятся редко, и надо не теряться. Хватит забот, возни с ребенком – раз живешь. Самый меньшенький, оглушенный шумом голосов и музыкой, громко выражает свое беспокойство – и эту редкую минуту забавы родителей, желания радоваться нарушает назойливым писком. И ему суют, чтобы купить минуту покоя, не думая о том, что наказание скоро придет, болезнь ребенка повлечет за собой хлопоты, траты, ряд бессонных ночей.

Разумное питание ребенка – это часто мечта, раз заработок ничтожен, а потребности велики. Я где-то читал, что не дурная голова гонит бедняка к знахарю. Народ твердо знает, что в существующих условиях знание врача подводит. Врач говорит, что ничего нельзя сделать, или ставит невыполнимые требования. Знахарь утешит и подаст надежду. Нужны не лекарства, а чары.

<…>

Данный текст является ознакомительным фрагментом.