Душа как точка зрения

Душа как точка зрения

Впервые с изменениями и под названием «Озирание или обозрение?» опубликовано в журнале «Звезда» 2005, № 6.

В определенном смысле психотерапевтическое поле глубинной психологии похоже на поле ядерной физики, также уникального явления и также принадлежащего XX веку, — на поле, выросшее из открытия субатомной реальности. Оно сходно с открытием автономности психического: мы в психическом, а не оно в нас (Коперник, Дарвин, Фрейд, Юнг). Древние греки оставили нам два своих любимых изречения: «ничего слишком» и «познай себя». Психологи на своем пути часто сбивались в сторону, используя язык социологии, физиологии, теологии или философии. Со своей стороны Юнг вполне конкретно указал на существование психической реальности. Если есть реальность, т. е. и топос реальности, другими словами — психологическая территория. Мы двигаемся согласно этим указаниям, продолжая освоение этой территории, претворяя лозунг «Психическое — в жизнь!».

Разговор о психическом строится на том, что человек всегда — сознательно или бессознательно, а в этом и заключается суть вопроса, — помещает свою точку зрения в центр наблюдаемого явления: определяет свое местоположение. В конечном итоге, это и есть та цена, которую он платит за то, чтобы быть личностью, а не безличным познавательным агрегатом, не щепкой в океане экзистенции. Здесь пролегают пути индивидуации с многочисленными привалами идентификации: кризисами, амбивалентностью, патологизацией — и незаметной для каждодневного глаза сменой местоположения, приводящей к искушению заявить, что всякая личностная история есть история современная. С другой стороны, мы все больше приходим к пониманию того, что быть историком самого себя — значит преодолевать собственный эгоцентризм.

Сегодня мы подошли к осознанию того эгоцентризма, с которым взираем на окружающий мир, позволяющего перейти от инфантильной гордыни всемогущества к смирению. И здесь уместно вспомнить Фрейда, который говорил об унижениях, налагаемых новыми познаниями на человеческий нарциссизм и исцеляющих человечество от мегаломании.

Согласно Фрейду, первый удар по эгоцентризму явился следствием крушения геоцентризма в астрономии. До того Земля (наша планета) в различных языках как само собой разумеющееся соответствовала земле (почва, по которой ходим). И потому мыслилась как единственно возможная точка зрения. Многие первобытные племена наделяли себя коллективным именем, которое одновременно означало «люди», и это подразумевало, что никаких других людей нет и вовсе. Отсюда следовало, что не существует других народов, других людей, других земель, равно как и территорий за пределами Земли. С переворотом, совершенным Коперником, Земля перестала быть средоточием Вселенной, чтобы превратиться в одну из множества ее точек или топосов.

Следующий удар пришелся по антропоцентризму. В зоологии человеку было отведено такое же положение, какое занимает Солнце в Солнечной системе. С появлением книг Дарвина «Происхождение видов» и «Происхождение человека и половой отбор» человек узнал, что не является средоточием неизменных форм жизни. Что он всего лишь одно из звеньев в цепи бесконечного изменения этих форм и к тому же произошел от «низшего» существа, подобного обезьяне.

Автором третьего удара Фрейд назвал самого себя, ибо он, Фрейд, продемонстрировал, что человеческий разум не является хозяином даже в собственном доме, — нападению подвергся сам эгоцентризм.

На долю современной психологии выпало атаковать эгоцентризм в его собственной форме. По Фрейду, «Я» — часть психической структуры, которая, как мнится многим, является неким целым, действующим в сознательных категориях разума, чувства и воли, — сжимается до состояния лишь маленькой, видимой вершины того айсберга, который представляет собой весь механизм психического.

Огромная масса незримого — сны, фантазии, иррациональные побуждения — всегда была частью человеческой психики, но частью бессознательной. Открытие Фрейда привело к тому, что «Я» утратило центральное положение не только во внешнем мире, оно лишилось его и в мире внутреннем. Фрейд, однако, — как и Моисей, с которым он отождествлял себя в последние годы жизни, — лишь довел европейское самосознание до Земли обетованной, но сам туда не вошел. Через свой императив «Там, где пребывает „Оно“, будет „Я“» он так и остался со своего рода империалистическим «Я». Юнг завершил этот переход.

Бессознательное психическое состоит не только из забытых переживаний, оно содержит сам генетический код психического, существовавший еще прежде любого «Я», которое происходит из него, а не наоборот. Этот «код» является общим для всех, он содержит универсальный психический язык, засвидетельствованный мифами, сказками, легендами, патологическими манифестациями, сновидениями. Глубинная его часть в форме коллективного бессознательного объединяет психические свойства всего человечества, как некоего общего целого. На фоне бессознательного психического «Я» съеживается еще более, сопоставление делает его бесконечно малым. В этом отношении я сравнил бы Юнга с Колумбом, «открывшим» реальный образ психического для целой эпохи.

В обобщенном виде, сегодня мы имеем дело с психоцентризмом, который можно определить как неспособность носителя той или иной психологической доктрины признать (кроме своей собственной) валидность и когнитивную ценность других психологических воззрений и теоретических построений. Психологический декаданс, пришедший под видом постмодерна на смену идеологизированному материализму, выявил резко диссонирующие, но, тем не менее, связанные парадоксальным образом крайности. На одном полюсе постылая «трезвость» тоталитарного позитивизма — в частности, пресловутая «теория отражения». Надругом — «хмель» психотерапевтического иррационализма, грозящий «эмболией» психической инфляции, эдакий психотерапевтический дионисизм с собственной армией доморощенных неоколдунов и «энергетиков» самых разных мастей. Вкупе с этим в нашей новейшей истории на смену идеологическому академическому универсализму в психологии пришла психотерапевтическая технологизированная локальность.

В сфере психологической мысли естественно полагать, что каждая серьезная психологическая концепция или теория сопряжена со своим особым, только ей присущим языком. Разными предстают перед нами языки психологий Гербарта, Сеченова, Джемса, Дильтея, Челпанова, Фрейда или Выготского. Разные психологические теории оказываются порожденными разными языками. В свою очередь, разные языки обладают разной выразительной мощностью. Конечно, было бы замечательно научиться измерять толковательную силу того или иного языка, но мы этого до сих пор делать не умеем. Для разнообразных нужд мы выбираем наиболее удобные для себя средства выражения и все же пользуемся какими-то критериями языкового отбора.

Мы делим языки на элитарные (эзотерические), как правило, очень трудные для понимания, и на бытовые — для массового употребления.

Необходимость разных языков в психологии диктуется целым рядом причин. Во-первых, наш языковой выбор зависит от того, что, собственно, мы хотим сказать о человеческой психике. Что хотим узнать о назначении психического, о его работе? В психологии мы имеем дело с полиязыковой матрицей, и в этом смысле к профессионалам прежде всего следует отнести тех, кто владеет более широкой палитрой-полифонией психологических языков или, по крайней мере, в должной степени осознает относительность используемого ими самими психологического языка. Тех, кому открыт максимально возможный спектр звучания человеческой мысли о психическом. Критиковать другие психологические системы — значит, среди прочего, не принимать или не понимать языка, на котором они выражены. На каждом языке, в конце концов, оказывается выраженным то, что на нем можно выразить. Разумеется, это вовсе не означает невозможность критики как таковой. Психологические теории приходят и уходят, а критика остается. И каждый язык рано или поздно выговаривается и уходит в исторические кладовые культуры. Иногда, впрочем, старое оживает. Оживает, когда сказанное на старом языке обретает новое звучание на одном из новых языков. Так создается преемственность и психологической мысли. Мы все время то оглядываемся в прошлое, то забегаем вперед. Прошлое и будущее мысли всегда присутствует в нашем настоящем.

Каждый психологический язык имеет свою базовую систему представлений и, соответственно, свою систему понятий и свою систему аргументации. Каждый язык открывает возможность задавать собственные, особые — только ему свойственные — вопросы. Соответственно, каждый психолог высвечивает с помощью своего языка те или иные важные для него стороны психического бытия. И здесь нелишним будет напомнить известную формулу Витгенштейна о том, что «Границы моего языка означают границы моего мира».

Вышеозначенный список Фрейда можно продолжить и включить в него этно-, тео-, урба— и другие центризмы и их релятивизацию. Но наш путь пролегает в сторону языка души, и следующим шагом является опровержение антропоцентризма души.

«Душа» исстари выступала как эквивалент психического и самого человека вообще. Кроме того, душа традиционно представала в качестве предметной категории в философии, литературе, искусстве и религии. Представители этих дисциплин всегда сохраняли за собой право свидетельствовать о душе. В контексте архетипической психологии, заявившей вслед за Юнгом о необходимости возвращения души в психологию, Джеймс Хиллман и его сподвижники подвергли пересмотру неоплатонические и возрожденческие традиции и заявили, что душа есть психическая реальность, познанная самим психическим, отрефлектированная им в переживании, но отнюдь не сводимая к личному психическому — не обязательное его свойство. По сути дела, речь идет о завершении «психостроительства»: о возврате к высшему детскому представлению, возрождении интереса к первобытному, языческому, политеистическому, трансциливизационному или восточному, еще не искаженному и не пропитанному европейским нарциссизмом. Или иначе: о возвращении души обратно в психологию, откуда она силами академической психологии была изгнана в начале XX века. При таком подходе не составляет труда признать наличие «душевной субстанции» в животных, растениях или камне. Во всем присутствует душевная природа — вчера об этом говорил Дарвин, сегодня — архетипические психологи и психоэкологи. В преодолении антропоцентризма души мы смыкаемся со многими мыслителями и творцами в истории человеческой культуры: даосистами, платониками, буддистами, христианами… Мы пребываем в душе мира, мы в психическом, а не оно в нас. Иначе говоря, энергия, которой мы пользуемся, разлита в мире — и мы можем подключаться к ней, если можем настраиваться на те или иные энергетические токи и частоты, входя в резонанс с ними. Информационная революция последних десятилетий только подтверждает эту юнгианскую мысль.

Психику можно рассматривать как орган, который чувствует и вмещает в себя душу, но не тождествен ей: различие между психикой и душой сродни различию между цивилизацией и культурой, которая вторгается в цивилизацию и отдается ей. Цивилизация проявляет себя в ирригационных системах, памятниках, победах, строительстве городов, испытании на долговечность, в богатстве и власти, как сила, связующая все в общую цель. Культура гнездится в закрытых, порой изолированных местах: ее родина — деревня, монастыри, кельи, диссидентские котельные и сторожки, кухонные посиделки интеллигентов. Культура — это социальные дрожжи; зарождение и гниение происходят здесь одновременно, и процессы эти трудно отличимы друг от друга. Цивилизация работает, культура расцветает. Цивилизация смотрит вперед, культура оглядывается назад. Цивилизация становится историей, культура оборачивается мифом. Психика преимущественно обитает в городе, душа по большей части обнаруживает себя в деревне…