3. ОНТОЛОГИЧЕСКАЯ НЕУВЕРЕННОСТЬ

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

3. ОНТОЛОГИЧЕСКАЯ НЕУВЕРЕННОСТЬ

Теперь мы можем более точно определить суть нашего клинического исследования. Человек может обладать чувством своего присутствия в мире в качестве реальной, живой, цельной и, во временном смысле, непрерывной личности. Как таковой, он может жить в мире и встречаться с другими: мир и другие переживаются как в равной мере реальные, живые, цельные и непрерывные.

Подобная, в своей основе онтологически*2 уверенная, личность будет встречать все жизненные опасности — социальные, этические, духовные и биологические — с твердым ощущением реальности и индивидуальности самое себя и других людей. Зачастую для такой личности с подобным чувством своей неотъемлемой самости и личностной тождественности, неизменности вещей, надежности природных процессов, субстанциональности природных процессов, субстанциональности других очень трудно перенестись в мир индивидуума, чьим переживаниям чрезвычайно недостает неоспоримой самообосновывающей определенности.

Данное исследование касается случаев, где имеет место частичное или почти полное отсутствие убежденности, проистекающей из экзистенциального положения того, что я назову первичной онтологической уверенностью, — тревог и опасностей, которые, как я буду предполагать, возникают только с точки зрения первичной онтологической неуверенности: и последующих попыток разобраться с подобными тревогами и опасностями.

* Несмотря на философское использование слова «онтология» (особенно Хайдеггером, Сартром и Тиллихом), я употребил этот термин в современном эмпирическом смысле, поскольку он является наилучшим производным словом от слова «бытие» для прилагательных и наречий.

Литературный критик Лайонел Триллинг [47] указывает на весьма существенное отличие, которое бы мне хотелось отметить самому, между основополагающим экзистенциальным положением онтологической уверенности и положением онтологической неуверенности, сравнивая, с одной стороны, миры Шекспира и Китса, а с другой — Кафки:

«…для Китса осознание зла существует бок о бок с весьма сильным ощущением личной индивидуальности, и по этой причине оно проявляется менее отчетливо. Некоторым современным читателям, по этой же причине, оно покажется менее сильным. Точно так же современному читателю может показаться, что при сравнении Шекспира и Кафки — оставляя в стороне степень их гениальности и рассматривая обоих лишь как толкователей человеческих страданий и космической отчужденности — толкование Кафки более сильное и полное. И на самом деле, суждение может оказаться верным именно потому, что для Кафки ощущение зла не противоречит ощущению личной индивидуальности. Мир Шекспира, точно так же как и Кафки, есть та тюремная камера, которой назвал Паскаль этот мир, из которой заключенных ежедневно уводят на смерть. Шекспир не меньше, чем Кафка, навязывает нам жестокую иррациональность условий человеческой жизни, рассказанную идиотом историю, дурачащихся богов, которые мучают нас не ради наказания, а ради забавы. И не меньше, чем Кафку, Шекспира возмущает зловоние темницы сего мира;

ничто так не характерно для него, как омерзительные образы. Но в тюремной камере Шекспира общество гораздо лучше, чем у Кафки; военачальники и короли, возлюбленные и шуты у Шекспира до самой своей смерти живы и завершенны. У Кафки же задолго до приведения в исполнение приговора, задолго до начала зловещего судебного

процесса с осужденным происходит нечто ужасное. Все мы знаем, что это такое, — он лишается всего, присущего че- ловеку, за исключением своей абстрактной человеческой природы, которая, как и его скелет, никогда полностью не присуща человеку. У него нет родителей, дома, жены, ребенка, призвания и желаний; у него нет никакой связи с силой, красотой, любовью, остроумием, смелостью, верностью или славой — сюда можно причислить и гордость. Поэтому мы можем сказать, что знание Кафки о зле существует без противоречащего знания о здоровом и самообосновывающем „я“ и что знание Шекспира о зле существует с этим противоречием во всей его полной силе».

Мы находим, как указывает Триллинг, что Шекспир описывает персонажей, которые, очевидно, переживают самих себя реальными, живыми и завершенными, как бы их ни запутывали сомнения и ни разрывали конфликты. В случае Кафки дело обстоит по-иному. На самом деле, попытка сообщить, на что похоже живое существо при отсутствии подобной убежденности, по-видимому, характеризует творчество огромного количества писателей и художников нашего времени. Жизнь без ощущения жизни.

Например, вместе с Сэмюэлем Беккетом человек входит в мир, в котором не существует противоречащего ощущения «здорового и самообосновывающего „я“», чтобы смягчить — отчаяние, ужас и скуку существования. Именно таким образом обречены жить двое бродяг, ожидающих Годо:

ЭСТРАГОН: Всегда что-нибудь да находится, правда, Диди, чтоб создалось впечатление, будто мы существуем?

ВЛАДИМИР (нетерпеливо): Да-да, мы с тобой чародеи. Но не надо позволять себе отвлекаться от того, что мы решили, а то мы забудем.

К сходным вопросам обращался Фрэнсис Бэкон. Вообще говоря, очевидно, что обсуждаемое здесь нами с клинической точки зрения является лишь небольшим примером чего-то, Во что глубоко вовлечена человеческая природа и во что мы можем привнести лишь частичное понимание.

Начнем сначала…

Биологическое рождение есть определенный акт, посредством которого организм младенца ввергается в этот Мир. Вот он — новорожденный, новая биологическая сущность, со своими собственными путями, реальная и живая, с нашей точки зрения. А как с точки зрения ребенка? При обычных условиях физическое рождение нового живого организма в этом мире быстро запускает жизненные процессы, благодаря которым в течение удивительно короткого времени младенец начинает ощущать себя реальным и живым и приобретает чувство целостности своего бытия, непрерывности времени и местоположения в пространстве. Иными словами, за физическим рождением и биологическим приобретением жизни следует экзистенциальное рождение ребенка как реального и живого. Обычно такое развитие само собой разумеется, оно — фундамент той уверенности, от которой зависит любая другая уверенность. Нужно сказать, что не только взрослые видят детей реальными, биологически жизнеспособными сущностями, но и они сами переживают самих себя цельными, реальными и живыми личностями и сходным образом переживают других людей как реальных и живых. Это самообосновывающие данные опыта.

Значит, индивидуум может переживать свое собственное бытие как реальное, живое и цельное; как отличающееся при обычных условиях от остального мира настолько явно, что его индивидуальность и автономия никогда не ставятся под сомнение; как континуум во времени; как обладающее внутренней согласованностью, субстанциональностью, подлинностью и ценностью; как совпадающее пространственно с телом; и, обычно, как начавшееся в момент рождения или около того и подверженное уничтожению вместе со смертью. Таким образом, у человека есть твердая сердцевина онтологической уверенности.

Однако суть может быть не в этом. Индивидуум при обычных условиях жизни может ощущать себя скорее нереальным, чем реальным; в буквальном смысле слова скорее мертвым, чем живым; рискованно отличающимся от остального мира, так что его индивидуальность и автономия всегда находятся под вопросом. Ему может не хватать переживания собственной временной непрерывности. Он может не обладать ощущением личностной согласованности и связности. Он может чувствовать себя скорее несубстан-циоиальным, чем субстанциональным, и неспособным допустить, что вещество, из которого от сделан, подлинное, добротное и ценное. И он может ощущать свое «я» частично отлученным от его тела.

Конечно же, неизбежно, что индивидуум с подобным переживанием самого себя не может больше жить в «надежном» мире и не может надеяться «на самого себя». Вся «физиогномия» его мира будет соответственно отличаться от картины мира индивидуума, чье ощущение «я» надежно укоренено в здоровье и самообоснованности. Связь с другими личностями будет рассматриваться как обладающая в корне иной значимостью и функцией. Забегая вперед, мы можем сказать, что индивидууму, чье собственное бытие надежно в этом первичном эмпирическом смысле, связь с другими потенциально доставляет удовольствие; тогда как онтологически неуверенная личность занята скорее сохранением самое себя, нежели доставлением себе удовольствия:

обычные условия жизни угрожают ее нижнему порогу безопасности*.

Если достигнуто положение первичной онтологической безопасности, обычные условия жизни не составляют постоянной угрозы собственной экзистенции человека. Если же такое жизненное основание не достигнуто, обычные условия повседневной жизни представляют собой неизменную смертельную угрозу.

Если только это осознано, можно понять, как способны развиваться определенные психозы.

Если индивидуум не может принять как само собой разумеющееся реальность, жизненность, автономию и индивидуальность самого себя и других, ему приходится измышлять собственные способы быть реальным, удерживая себя и других в живых, сохраняя свою индивидуальность, прилагая все усилия, как он часто будет это выражать, чтобы не дать себе потерять свое «я». То, что для большинства людей является обыденными происшествиями, которые едва ли замечаются по причине их незначительности, может стать глубоко значимым, поскольку оно либо поддерживает бытие индивидуума, либо угрожает ему небытием. Подобный индивидуум, для которого элементы мира приобретают или уже приобрели иную иерархию значимости, чем у обычной личности, начинает, как мы скажем, «жить в своем собственном мире» или уже живет там. Однако неверно сказать, без осторожных оговорок, что он теряет «контакт с» реальностью и уходит в себя. Внешние события уже не задевают его так же, как других: но это не означает, что они задевают его меньше; наоборот, зачастую они задевают его намного сильнее. Как правило, суть вовсе не в том, что он становится «безразличным» и «ушедшим в себя». Однако, может быть, мир его переживания становится миром, который он уже не может делить с остальными людьми.

*Данная формулировка очень похожа, в частности, на формулировки Г. С. Салливана, Хилла, Ф. Фромм-Райхманн и Ариети. Федерн, хотя и выражается совсем по-иному, видимо, разделяет весьма близкую точку зрения.

Но до изучения такой эволюции будет весьма ценно охарактеризовать под тремя заголовками три формы тревоги, которые свйственны онтологически неуверенной личности;

поглощение, рызрывание и окаменение.

1) Поглощение

В ходе сеанса в одной психоаналитической группе произошел спор между двумя пациентами. Внезапно один из участников спора прервал его, заявив: «Я не могу продолжать. Вы спорите для того, чтобы получить наслаждение, одержав надо мной победу. В лучшем случае вы выиграете этот спор. В худшем — проиграете. Я же спорю для того, чтобы сохранить свое существование».

Данный пациент был молодым человеком, который, как я бы сказал, был здоров, но, как он заявил, его действия в этом споре, да и в остальной жизни, имели целью не получение удовольствия, но «сохранение его существования». Можно было бы сказать, что если он действительно вообразил, что поражение в споре угрожает его существованию, то он «в значительной мере потерял контакт с реальностью» и фактически является психически ненормальным. Но это означает просто посчитать спорный вопрос не требующим доказательств, не постаравшись понять пациента. Однако важно то, что, если вы бы подвергли данного пациента психиатрическому допросу, рекомендованному многими учебниками, через десять минут его поведение и речь открыли бы «признаки» психоза. Подобные «признаки» быстро проявляются у личности, предел основополагающей безопасности которой столь низок, что практически любые отношения с другими, какими бы незначительными или явно «безвредными» они ни были, угрожают ее погубить.

Твердое ощущение собственной автономной индивидуальности требуется для того, чтобы можно было относиться к людям как одно человеческое бытие к другому. Иначе же любые взаимоотношения угрожают человеку потерей индивидуальности. Одну форму подобных беспокойств можно назвать поглощением. При этом человек страшится отношений как таковых с кем угодно и с чем угодно, на самом деле даже с самим собой, поскольку его неуверенность в стабильности его автономии оставляет его незащищенным перед страхом потерять автономию и индивидуальность при любом взаимоотношении. Поглощение не так просто рассмотреть как нечто, происходящее совершенно невольно, несмотря на самые активные попытки индивидуума избежать этого. Индивидуум переживает самого себя как человека, который не утонет лишь благодаря постоянной, напряженной и отчаянной активности. Поглощение ощущается как риск быть понятым (то есть постигнутым, настигнутым, схваченным), быть любимым или даже просто быть увиденным. Ненависть к себе может страшить по другим причинам, но ненависть, как таковая, зачастую волнует меньше, чем уничтожение посредством поглощения любовью.

Основным маневром, используемым для сохранения индивидуальности под давлением страха поглощения, является изолирование. Таким образом, вместо полюсов отделенности и связанности, основанных на индивидуальной автономии, существует антитеза между полной потерей бытия посредством захвата другой личностью (поглощением) и полным одиночеством (изоляцией). Не существует третьей, безопасной возможности диалектических взаимоотношений между двумя личностями, уверенными в собственной основательности и на базе этого способными «потерять себя» друг в друге. Подобное слияние бытия может произойти «подлинным» образом лишь тогда, когда индивидуумы уверены в себе. Если человек ненавидит самого себя, он может желать потеряться в другом: тогда поглощение другим является бегством от себя. В настоящем же случае это вездесущая возможность быть напуганным. Ниже будет показано, однако, что самое страшное и усиленно избегаемое «в один момент» может смениться наиболее желаемым.

В психотерапии данное беспокойство ответственно за одну из форм так называемой «негативной терапевтической реакции» на явно верное истолкование. Быть верно понятым — значит быть поглощенным, заключенным, проглоченным, утопленным, съеденным, задушенным предполагаемым всеохватывающим постижением другой личностью. Одиноко и болезненно вечно пониматься неправильно, но по крайней мере с этой точки зрения в изоляции есть некая безопасность.

Поэтому любовь другого страшит больше, чем ненависть, или скорее всякая любовь ощущается как вариант ненависти. Быть любимым означает непрошенное обязательство. При терапевтическом лечении подобного человека самое последнее дело — выказывать больше «любви» или «заботы», чем у тебя имеется. Чем ближе собственные, по необходимости очень сложные побуждения психиатра попытаться «помочь» подобной личности к готовности «оставить его в покое» и фактически его не поглощать или к простому безразличию, тем больше надежды покажется на горизонте.

Существует множество образов, используемых для описания того, что угрожает индивидуальности, которые можно здесь упомянуть как близко связанные со страхом поглощения, например страх быть сожженным, утопленным и затянутым зыбучими песками. Постоянно повторяется образ огня. Огонь может оказаться неуверенным мерцанием собственной внутренней жизнеспособности индивидуума. И он может стать чуждой разрушительной силой, которая его уничтожит. Некоторые душевнобольные при обострениях говорят, что они все в огне, что их тело сгорает. Один пациент описывает себя как холодного и сухого. Однако он боится любого тепла и любой влаги. Он будет поглощен огнем или водой и во всяком случае погибнет.

2) Разрывание

Это самое сильное слово, которое я смог найти для крайней формы того, что Уинникотт определяет как столкновение с реальностью. Слово «столкновение», однако, не выражает всего ужаса переживания мира, который в любой момент может вторгнуться и уничтожить любую индивидуальность точно так же, как газ врывается и уничтожает вакуум. Индивидуум ощущает, что, как и вакуум, он совершенно пуст. Но такая пустота есть именно он. Хотя в других случаях он стремится к тому, чтобы эта пустота заполнилась, он боится, что это, возможно, произойдет, поскольку он стал чувствовать, что все, чем он может быть, это жуткое ничто этого самого вакуума. Тогда любой «контакт» с реальностью переживается как страшная угроза, поскольку реальность, переживаемая с такой позиции, обязательно взрывоопасна и, как связь при поглощении, является сама по себе угрозой той индивидуальности, которой предположительно способен обладать индивидуум.

Реальность, как таковая, угрожающая поглощением или разрыванием, является преследователем.

В сущности, мы все находимся лишь в двух-трех градусах Цельсия от переживания такого порядка. Случись даже легкий жар, и весь мир может обернуться преследующей, толкающей стороной.

3) Окаменение и деперсонализация

При использовании термина «окаменение» можно извлечь большое количество смыслов, содержащихся в этом слове:

1. Особая форма ужаса, при которой человек каменеет, то есть превращается в камень.

2. Боязнь, что это случится, то есть боязнь возможности превратиться или быть превращенным из живой личности и мертвый предмет, в камень, в робота, в автомат, без личностной автономии действия, в вещь, не обладающую субъективностью.

3. «Магический» акт, посредством которого можно попытаться превратить кого-то другого в камень; и, в расширенном смысле, акт, посредством которого человек отрицает автономию другой личности, игнорирует ее чувства, рассматривает ее как вещь, убивает в ней жизнь. В этом отношении, вероятно, лучше говорить о деперсонализации человека, или его овеществлении. К человеку относятся не как к личности, обладающей свободой воли, а как к вещи.

Деперсонализация является методом, повсеместно используемым в качестве средства общения с другим, когда он становится чересчур надоедливым или беспокоящим. Себе уже не позволяется реагировать на его чувства, и можно стать готовым рассматривать его и относиться к нему так, словно у него нет никаких чувств. Оба человека здесь стремятся ощущать себя более или менее деперсонализированными и стремятся деперсонализировать другого. Они постоянно боятся быть деперсонализированными другим. Акт превращения его в вещь для него действительно является окаменением. Перед лицом того факта, что с ним обращаются как с «вещью», его собственная субъективность может отхлынуть от него, будто кровь от лица. По существу, он требует постоянного подтверждения от других своего собственного существования в качестве личности. Частичная деперсонализация других широко практикуется в повседневной жизни и считается нормальной, а то и весьма желательной. Большинство взаимоотношений основываются на тенденции к частичной деперсонализации, поскольку человек относится к другому не с точки зрения знания о том, кем тот может являться сам по себе, но фактически как к человекообразному роботу, играющему некую роль в большой машине, в которой он сам тоже может играть какую-то иную роль.

Принято лелеять если уж не реальность, то на худой конец иллюзию, что существует ограниченная сфера жизни, свободной от такой дегуманизации. Однако может статься, что именно в этой сфере ощущается самый большой риск, и онтологически неуверенная личность переживает этот риск в крайне сильной форме.

Риск состоит в следующем: если человек переживает другого как обладающего свободной волей, он беззащитен перед возможностью переживать самого себя как объект его переживания, и тем самым ощущение собственной субъективности исчезает. Человека пугает возможность стать не более чем вещью в мире другого, не обладающим собственной жизнью, собственным бытием. С точки зрения подобной тревоги сам акт переживания другого как личности ощущается как фактическое самоубийство. Сартр блестяще описывает такое переживание в третьей части своей книги «Бытие и ничто».

Вопрос в принципе стоит вполне открыто. Человек может обнаружить себя оживленным, а ощущение собственного бытия — усиленным другим, или он может переживать другого как умертвляющего и обедняющего. Личность может начать превкушать то, что любые возможные взаимоотношения с другим приведут к худшим последствиям. Любой другой тогда является угрозой его «я» (его способности действовать автономно) не по причине того, что он может сделать или не сделать, но по причине самого его существования.

Некоторые из вышеописанных вопросов иллюстрирует жизнь одного химика, Джеймса, двадцати восьми лет.

Он все время жаловался на то, что не смог стать «личностью». У него не было «я». «Я являюсь лишь реакцией на других людей, у меня нет собственной индивидуальности». (У нас позднее появится случай подробно описать ощущение бытия не своим истинным «я», жизни ложным «я» — см. главы 5 и б.) Он чувствовал, что все больше и больше становится «мифической личностью». Он ощущал, что у него нет веса, нет собственной субстанции:

«Я просто пробка, плавающая в океане».

Этот человек был весьма озабочен тем, что не стал личностью; в этой неудаче он винил свою мать: «Я был просто ее символом. Она никогда не признавала моей индивидуальности». В противоположность умалению самого себя и неуверенности в самом себе он всегда находился на грани благоговейного страха быть раздавленным отвратительной реальностью, которую представляли собой другие люди. В противоположносгь его небольшому весу, неуверенности и бессубстанциональности они были твердыми, решительными, настойчивыми и субстанциональными. Он ощущал, что в любом вопросе, касавшемся других, существовала «большая шкала», чем у него.

В то же самое время на практике его было не так-то легко напугать. Он использовал два главных маневра для сохранения безопасности. Одним из них являлось внешнее согласие с другом (глава 7). Вторым — внутренняя интеллектуальная голова Медузы, которую он обращал к другим. Оба маневра, предпринятые совместно, охраняли его собственную субъективность, которую он никогда не раскрывал и которая, таким образом, никогда не могла найти прямого и непосредственного выражения. Быть скрытым — значит находиться в безопасности. Оба метода были придуманы для того, чтобы избежать опасности быть поглощенным или деперсонализированным.

Своим внешним поведением он предвосхищал опасность, которой постоянно был подвержен, а именно стать чьей-то вещью, притворяясь, что он не больше чем пробка. (В конце концов, какая вещь в океане находится в большей безопасности?) Однако в то же самое время он превращал в своих глазах другую личность в вещь, таким магическим образом сводя на нет любую опасность для себя, скрыто разоружая врага. Разрушая, в своих глазах, другую личность как личность, он лишал другого сил раздавить его. Истощая его личностную жизненность, то есть рассматривая его скорее как часть механизма, а не как человека, он уменьшал для себя риск того, что эта жизненность либо засосет его, ворвется в его собственную пустоту, либо превратит его в простой придаток.

Этот мужчина был женат на очень энергичной и веселой женщине, крайне деятельной, с сильным проявлением личного начала и собственным взглядом на все и вся. Он установил с ней парадоксальные взаимоотношения, при которых, с одной стороны, он был совершенно одинок и изолирован, а с другой — являлся почти что паразитом. Например, ему снилось, что он — моллюск, прилепившийся к телу жены.

Просто потому, что ему могло такое сниться, у него была еще большая потребность держать ее на расстоянии, ухитряясь рассматривать ее как машину. Он описывал ее смех, ее гнев, ее грусть с «клинической» точностью и заходил даже настолько далеко, что ссылался на нее как на «оно» — практика, приводящая своим воздействием в уныние. «Затем оно стало смеяться». Она была всего лишь «оно», поскольку все, делаемое ею, являлось предсказуемой, предопределенной реакцией. Например, он рассказывал ей (ему) обыкновенный смешной анекдот, и когда она (оно) начинала (начинало) смеяться, это указывало на ее (его) полностью «обусловленную», роботоподобную природу, которую он на самом деле описывал почти в тех же самых терминах, какими представители определенных психиатрических теорий обычно пользуются при описании всех человеческих поступков.

Сперва я был приятно удивлен его явной способностью отвергать сказанное мной и не соглашаться с этим, а также и соглашаться со мной. Казалось, это указывало на то, что у него больше собственного ума, чем он осознает, и что он не слишком боится выказать некоторую автономию. Однако вскоре стало очевидно, что его явная способность действовать как автономная личность в отношениях со мной отвечала его скрытому маневру рассматривания меня не как живого человека, личность с собственной самостью, а как своего рода робота, переводящее устройство, на вход которого он давал информацию и которое после краткого коммутирования выдавало ему вербальное послание. При таком скрытом наблюдении за мной как за вещью он мог казаться себе «личностью». Но он не мог поддерживать взаимоотношения личности с личностью, переживаемые как таковые.

Сновидения, в которых выражается та или иная форма описанного выше страха, достаточно обычны у подобных личностей. Эти сны не являются вариантами боязни быть съеденным, которые бывают у онотологически уверенных личностей. Быть съеденным не обязательно означает потерять свою индивидуальность. Иона вполне был самим собой, даже находясь в чреве кита. Иногда кошмары вызывают тревогу но поводу действительной потери индивидуальности, обычно потому, что в основном люди, даже в снах, по-прежнему встречают все те опасности, с которыми может столкнуться личность, которую атакуют или калечат, но основное экзистенциальное ядро которой само по себе не подвергается опасности. При таком классическом кошмаре спящий просыпается от ужаса. Но этот ужас не есть страх потерять «я». Так, пациент видит во сне жирную свинью, сидящую у него на груди и угрожающую его задушить. Он просыпается от ужаса. В худшем случае при этом кошмаре он боялся удушения, но никак не ликвидации своего бытия.

В сновидениях пациентов встречается оборонительный прием — превращение угрожающей фигуры матери или изображения груди в вещь. Один пациент постоянно видел во сне небольшой черный треугольник, направленный в угол его комнаты, который становился все больше и больше до тех пор, пока, как казалось, почти не поглощал его, — после чего он всегда просыпался от ужаса. Это был психически больной молодой человек, который в течение нескольких месяцев жил в моей семье и которого я, таким образом, был способен узнать довольно хорошо. Насколько я могу судить, существовала лишь одна ситуация, в которой он мог «дать себе волю» без опасений никогда не вылечиться: это случалось, когда он слушал джаз.

Тот факт, что даже во сне изображение груди было столь деперсонализировано, является мерой ее потенциальной опасности для «я», предположительно на основе пугающих изначальных персонализаций и провала нормального процесса деперсонализации.

Медар Босс [9] дает примеры нескольких сновидений, возвещающих о психозе:

«Одна женщина, которой еще не было и тридцати лет, как-то, когда она все еще чувствовала себя совершенно здоровой, увидела во сне, что сгорает в конюшне. Вокруг нее огонь, и при этом образуется толстая корка лавы. Отчасти снаружи, а отчасти изнутри своего собственного тела она видела, как огонь медленно тушится этой коркой. Внезапно она оказывается вне пределов пламени и, словно одержимая, бьет по огню дубинкой, чтобы разбить корку и впустить под нее воздух. Но спящая вскоре уставала, и она (пламя) медленно угасала. Через четыре дня после этого сновидения она начала страдать от острой шизофрении. В деталях сна спящая точно предсказала особый ход своего психоза. Сперва она потеряла гибкость, будто на самом деле бьла заключена в твердую оболочку. Шесть недель спустя она еще раз защищалась изо всех сил, чтобы не потух огонь ее жизни, пока наконец совершенно не угасла как духовно, так и душевно. Теперь же, через несколько лет, она напоминает выжженный кратер».

В другом сне происходит окаменение других, предвкушающее собственное окаменение спящей:

«…одна двадцатипятилетняя девушка видела во сне, как

она готовила обед для своей семьи из пяти человек. Она только что подала его и теперь звала к столу родителей, братьев и сестру. Никто не отвечал. Вернулся лишь ее голос, словно это было эхо из глубокой пещеры. Она нашла внезапную пустоту в доме жуткой. Она побежала на второй этаж дома искать семью. В первой спальне она увидела двух сестер, сидевших на своих кроватях. Несмотря на ее нетерпеливый зов они оставались в неестественно неподвижных позах и даже не отвечали. Она подошла к сестрам и захотела их встряхнуть. Вдруг она заметила, что они представляют собой каменные изваяния. Она в ужасе убежала и рванулась в комнату матери. Ее мать тоже превратилась в камень и, застыв, сидела в кресле, уставившись в пустоту остекленевшим взглядом. Спящая побежала в комнату отца. Тот стоял посредине кабинета. В отчаянье она бросилась к нему и, желая получить от него защиту, обняла за шею. Но он тоже оказался сделанным из камня и, к ее крайнему ужасу, превратился в ее объятиях в песок. Она проснулась от абсолютного ужаса и была столь потрясена пережитым во сне, что несколько минут не могла шевельнуться. Тот же самый жуткий сон снился пациентке четыре раза подряд на протяжении нескольких дней. В то время она явно была душевно и физически здорова. Родители обычно называли ее „солнцем всей семьи“. Десять дней спустя после четвертого повторения сна пациентка заболела острой формой шизофрении с проявлением тяжелых симптомов кататонии. Она впала в состояние, чрезвычайно похожее на физическое окаменение ее семьи, которое видела во сне. Наяву ее одолевали модели поведения, которые во сне она просто наблюдала у других людей».

По-видимому, является всеобщим законом, что в какой-то момент самых страшных опасностей можно избежать, предвосхищая их действительное появление. Таким образом, отказ от собственной автономии становится средством ее скрытой охраны; симуляция болезни или смерти становится средством сохранения жизненности. Превращение самого себя в камень становится способом не стать превращенным в камень кем-то другим. «Будь тверд», — призывает Ницше. Я считаю, что в определенном смысле, которого Ницше не имел в виду, стать твердым как камень и, таким образом, мертвым предвосхищает опасность превращения тебя в мертвую вещь другим человеком. Доскональное понимание самого себя (поглощение самого себя) является защитой против риска, связанного с засасыванием в водоворот постижения тебя другим человеком. Истребление себя своей собственной любовью предотвращает возможность истребления другим.

К тому же кажется, что предпочитаемый метод нападения на другого основан на том же самом принципе, что и атака, подразумеваемая в отношениях другого к тебе. Таким образом, человек, боящийся, что его собственная субъективность будет поглощена, разорвана или заморожена другим, зачастую предпринимает попытки поглотить, разорвать или убить субъективность другой личности. Процесс содержит в себе порочный круг. Чем больше человек пытается сохранить свою автономию и индивидуальность, сводя на нет человеческую индивидуальность другого, тем больше ощущается необходимость продолжать это делать, поскольку с каждым отрицанием онтологического статуса другой личности уменьшается собственная онтологическая безопасность, угроза для «я» со стороны другого усиливается, и, следовательно, ее приходится отвергать еще более отчаянно.

При таком поражении личностной автономии имеет место как неудача при поддержании ощущения самого себя в качестве личности вместе с другими, так и неудача при поддержании его в одиночку. Имеет место неудача при поддержании ощущения собственного бытия в отсутствие других людей. Это неумение быть самому по себе, неумение существовать одному. Как выразил это Джеймс:

«Другие люди снабжают меня моим существованием». Кажется, это находится в прямом противоречии с вышеупомянутым страхом того, что другие люди лишат его существования. Но какими бы противоречивыми или абсурдными они ни могли показаться, две эти установки существовали в нем бок о бок и на самом деле полностью характеризовали такой тип личности.

Способность переживать самого себя как автономного означает, что человек действительно стал осознавать, что он есть личность, отделенная ото всех остальных. Неважно, насколько глубоко я привязан в радостях или горестях к кому-то еще, этот человек не является мной, а я — им. Как бы одинок или печален ни был человек, он может существовать один. Факт, что другая личность в своей собственной актуальности не является мной, противопоставляется равным образом реальному факту, что моя привязанность к нему есть часть меня. Если он умирает или уходит, исчезает он, но моя привязанность к нему остается. И по крайней мере, я не могу умереть смертью другого человека вместо него, да и он не может умереть моей смертью. Коли на то пошло (так Сартр комментирует мысль Хайдеггера), он не может любить вместо меня или принимать за меня решения, и я сходным образом не могу делать этого за него. Короче, он не может быть мной, а я не могу быть им.

Если индивидуум не ощущает себя автономным, это означает, что он обычным образом не может переживать ни отделенность от другого, ни связанность с ним. Недостаток чувства автономии подразумевает, что человек чувствует, что его бытие переплетено с другим или что другой переплетен с ним в смысле пересечения границы действительных возможностей внутри структуры человеческих связей. Это означает, что ощущение онтологической зависимости от другого (то есть зависимости от другого ради самого своего бытия) заменяется ощущением привязанности к нему, основанной на подлинной взаимности. Предельные отстраненность и изолированность рассматриваются как единственная альтернатива моллюске- или вампироподобной привязанности, при которой жизненная кровь другой личности необходима для собственного выживания, и, однако, она представляет собой угрозу выживанию. Поэтому полюсами являются скорее полная изоляция и полное слияние индивидуальностей, а не отделенность и связанность. Индивидуум постоянно колеблется между двумя крайностями, каждая из которых в равной степени недостижима. Он начинает жить скорее как та механическая игрушка, которая обладает положительным тропизмом, вынуждающим ее двигаться к стимулу, пока она не достигает определенной точки, где встроенный отрицательный тропизм направляет ее в другую сторону, пока вновь верх не берет положительный тропизм; такие колебания повторяются ad infinitum.

Джеймс говорил, что другие люди необходимы для его существования. Еще один пациент при такой основополагающей дилемме вел себя следующим образом: он в течение месяцев оставался в изолированной обособленности от мира, живя один в комнате, существуя на скромные сбережения и грезя. Но, поступая так, он начинал ощущать, что внутренне умирает. Он становился все более и более пустым и наблюдал «прогрессирующее обнищание образа жизни». Большая часть гордости и чувства собственного достоинства при таком существовании замыкалась на себя, но, когда его состояние деперсонализации начинало прогрессировать, он на короткий срок окунался в общественную жизнь для того, чтобы получить «дозу» других людей, но без «передозировки». Он напоминал алкоголика, продолжающего внезапно устраивать пьяные оргии в промежутках между периодами трезвости, за исключением того, что в его случае у него было пагубное пристрастие — которого он боялся и стыдился, как любой раскаивающийся алкоголик или наркоман, — к другим людям. Через короткое время он начинал ощущать, что существует угроза быть пойманным тем кругом, в который он вошел, и он вновь удалялся в свою изоляцию в смущении от безнадежности, подозрений и стыда.

Некоторые из вопросов, обсужденных выше, иллюстрируют два следующих случая.

Случай 1. Тревога при ощущении одиночества

Затруднение г-жи Р. заключалось в боязни появления на улице (агорафобии). При ближайшем рассмотрении стало ясно, что тревога у нее возникает, когда она начинает ощущать себя самостоятельной на улице или где угодно. Она могла быть самостоятельной, пока не ощущала, что в действительности она одна.

Вкратце ее история такова. Она была единственным и одиноким ребенком. В ее семье не было открытого пренебрежения ею или враждебности. Однако она чувствовала, что родители всегда чересчур поглощены друг другом и никто не обращает на нее внимания. Она росла, желая залатать эту дыру в своей жизни, но ни разу не преуспела в становлении самодостаточной или погружении в собственный мир. Она всегда стремилась стать важной и значимой для кого-нибудь еще. Всегда был нужен кто-то еще. Предпочтительно она хотела быть любимой и обожаемой, а если нет, то лучше быть ненавидимой, чем незамеченной. Она хотела быть значимой для кого-то еще в любом качестве, в противоположность постоянным воспоминаниям о своем детстве, когда она не была по-настоящему важна для родителей, когда ее не любили и не ненавидели, не обожали и не стыдились.

Как следствие этого, она попыталась смотреть на себя в зеркало, но ей ни разу не удалось убедить себя, что она — это кто-то. Она так и не избавилась от страха, что там может никого не оказаться.

Она превратилась в очень привлекательную девушку и вышла замуж в семнадцать лет за первого человека, который действительно оценил ее красоту. Ей казалось характерным, что родители не замечали ничего происходящего с их дочерью до тех пор, пока она не объявила о помолвке. Она ликовала и приобретала уверенность в себе от теплоты мужниного внимания. Но он был офицером, и вскоре его отправили за границу. Она была не способна поехать вместе с ним. При этой разлуке она пережила настоящую панику.

Необходимо отметить, что ее реакцией на отсутствие мужа была не депрессия или печаль, при которых она бы тосковала или скучала по нему. Это была паника (как я предполагаю) из-за исчезновения в ней чего-то, что было обязано своим существованием присутствию мужа и его вниманию. Она являлась цветком, который завял за один недождливый день. Однако помощь пришла к ней благодаря внезапной болезни матери. Отец попросил ее срочно приехать, чтобы ухаживать за матерью. В течение следующего года, во время болезни матери, она, как никогда, была (по ее словам) самой собой. Она стала опорой дома. Не было ни следа паники до смерти матери, когда перспектива покинуть место, где она наконец стала так много значить, и присоединиться к мужу заняла все ее мысли. Опыт последнего года заставил ее впервые ощутить, что она теперь уже не ребенок своих родителей. В противоположность этому быть женой своего мужа казалось чем-то излишним.

Опять-таки нужно отметить отсутствие горя при смерти матери. В это время она начала обдумывать возможность жить в этом мире одной. Ее мать умерла, потом умрет отец, вероятно, муж; «после этого — ничего». Это ее не угнетало, а пугало.

Затем она присоединилась за границей к мужу и в течение нескольких лет вела довольно веселую жизнь. Она страстно желала всего внимания, которое он мог ей предоставить, но его становилось все меньше и меньше. Она была неугомонна и неудовлетворена. Их брак распался, и она, вернувшись на родину, поселилась в Лондоне, в квартире отца. Пока она жила с отцом, она стала любовницей и натурщицей одного скульптора. Так она жила несколько лет, прежде чем я увидел ее; тогда ей было двадцать восемь.

Вот как она говорила про улицу: «На улице люди идут по своим делам. Редко встретишь кого-то, кто тебя узнает. Даже если это происходит, они просто кивают и проходят дальше или в лучшем случае болтают с тобой пару минут. Никто не знает, кто ты такая. Каждый погружен в себя. Ты никого не волнуешь». Она привела пример, когда люди падали в обморок, а всем это было безразлично. «Всем было наплевать». Именно в такой обстановке и с этими мыслями в голове она ощутила тревогу.

Эта тревога заключалась в нахождении одной на улице или, вернее, в ощущении самостоятельности. Если она выходила не одна или встречалась с кем-то, кто ее действительно знал, ощущения тревоги не возникало.

В квартире отца она часто оставалась одна, но это было совсем другое дело. Там она никогда не ощущала себя по-настоящему самостоятельной. Она готовила. ему завтрак. Убирая постели, моя посуду, она как только можно тянула время. Середина дня была самой тяжелой. Но она была не против: «Все было знакомо». Существовали кресло отца и его полочка с трубками. Существовал портрет матери на стене, смотрящей сверху вниз на нее. Было так, словно все эти знакомые предметы каким-то образом освещали дом присутствием людей, которые владели и пользовались ими или сделали их частью своей жизни. Таким образом, хотя она находилась в квартире одна, она всегда была в силах неким магическим образом быть с кем-то. Но эта магия рассеивалась в шуме и анонимности деловитой улицы.

Лишенное чувствительности приложение к пациентке того, что зачастую должно являться классической психоаналитической теорией истерии, могло бы иллюстрировать попытку показать эту женщину как бессознательно, либи-дозно привязанную к своему отцу; с последующей бессознательной виной и бессознательной потребностью и (или) страхом наказания. Ее неудача при сокрытии долговременных либидозных отношений от отца, как показалось бы, поддерживает первую точку зрения, наряду с ее решением жить вместе с ним, так сказать, занять место матери, и тем фактом, что она, двадцативосьмилетняя женщина, проводила болыпую часть дня, думая о нем. Преданность матери во время ее последней болезни стала бы отчасти следствием бессознательной вины за соперничество с матерью, а тревога после смерти матери явилась бы тревогой из-за ее бессознательного желания смерти матери и т. д.*

Однако причину нужно искать не в ее «бессознательном». Она лежит на виду как у нее, так и у нас (хотя нельзя сказать, что эта пациентка не осознавала в отношении себя лишь очень немногое).

Ключевым пунктом, вокруг которого сосредотачивалась вся ее жизнь, является недостаток онтологической автономии. Если она не находится в присутствии других людей, которые ее знают, или если она не может успешно вызвать присутствие этого человека в его отсутствие, ее ощущение собственной индивидуальности покидает ее. Она паникует из-за увядания своего бытия. Для того чтобы существовать, ей нужен кто-то еще, верящий в ее существование. Насколько необходимо, чтобы ее любовником был скульптор, а она была его натурщицей! Насколько неизбежно, при данной основной посылке ее существования, что, когда ее существования не признавали, ее одолевала тревога. Для нее esse значит percipi, то есть быть увиденной, но не анонимной прохожей или случайной знакомой. Именно из-за этой формы ее рассмотрения она и окаменела. Если же она рассматривалась как анонимность, как никто, особо не волнующий, или как вещь, она и была, в частности, никем. Она была такой, какой ее видели. Если в какой-то момент не было никого, кто бы мог ее видеть, ей приходилось вызывать в воображении кого-то (отца, мать, мужа, любовника — в разные периоды жизни), кого она, по ее ощущениям, волновала, для кого она являлась личностью, и представлять себя в его или ее присутствии. Если человек, от которого зависело ее бытие, уезжал или умирал, не было повода для горя, а был лишь повод для паники.

*Крайне ценный психоаналитический вклад в изучение формирования «истерических» симптомов содержится в книге Сигала [44].

Нельзя перенести ее основную проблему в «бессознательное». Если обнаруживается, что у нее существует бессознательная фантазия стать проституткой, это не объясняет ее тревога в отношении хождения по улице или ее заботы о женщинах, упавших на улицах и не способных без посторонней помощи подняться на нога. Наоборот, бессознательная фантазия должна быть объяснена и понята с точки зрения центрального вопроса, заключающего в себе бытие ее «я», ее бьггие-для-себя. Ее страх быть одной не является «защитой» от инцестно-либидозных фантазий или мастурбации. У нее были инцестные фантазии. Эти фантазии являлись защитой от боязни быть одной, так же как и вся ее «фиксация» на бытии дочерью. Они были средствами преодоления ее тревога по поводу бытия самой по себе. Бессознательные фантазии этой пациентки имели бы совершенно иной смысл, если бы ее основополагающее экзистенциальное положение было таким, что у нее внутри находилась бы исходная точка, которую она могла бы оставить позади, как это было с погоней за удовольствиями. Так сказать, ее сексуальная жизнь и фантазии были попытками в первую очередь не получить удовольствие, а найти онтологическую уверенность. В любовных похождениях была достигнута иллюзия такой уверенности, а на основе этой иллюзии стало возможно получение удовольствия.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.