5 Темные принцы, таинственные чужеземцы Любовники из пустынь, преступники и вампиры

В 1959 году Дафна дю Морье опубликовала рассказ под названием «Опасный мужчина» (The Menace). Его главный герой – стареющая кинозвезда. Писательница объясняла: «На жаргоне киношников, а еще чаще у женщин, “опасный мужчина” значит сердцеед, любовник, человек с широкими плечами и вообще без бедер»[399]. Дю Морье всегда интересовало, что же привлекает женщин в мужчинах, и в этом рассказе она исследует стиль мужественности, который делал ее воображаемую кинозвезду, Бэрри Джинза, таким горячим в глазах поклонниц. Отчасти его успех обусловливался внешностью. «Но самое главное – у Бэрри был рот твердый и решительный, а под ним квадратная челюсть с ямкой на подбородке, сводившей с ума миллионы людей»[400]. Бэрри Джинз был немногословен, не любил общаться с женщинами и имел привычку натягивать на глаза свою мягкую фетровую шляпу. В его образе считываются отсылки к Джеймсу Кэгни, Джеймсу Мэйсону и Хамфри Богарту. Бэрри Джинз – эдакий мужчина в кубе, которого не обошла стороной мода на бифштексы с кровью, сон нагишом и прогулки в снегопад без пальто. Все повествование посвящено препарированию его суровой мужественности. В «реальной жизни» Бэрри живет под каблуком у суровой жены, которая контролирует его расписание и режим. Дю Морье задавалась вопросом: чем же была обусловлена мода на таких необщительных кинозвезд в межвоенные годы? Было ли мужчинам комфортнее держаться от женщин на расстоянии, отказываясь от ответственности за все заботы и сентиментальных ухаживаний? В истории дю Морье новые кинотехнологии – сенсорные программы, или «сенси», – регистрируют падение жизненных сил и сексуальной привлекательности Бэрри. Его спонсоры и пиар-отдел в панике, они пичкают беднягу стимуляторами, но ничего не помогает. В конце концов нужное воодушевление – что-то вроде психологической виагры – появляется из неожиданного и обыденного источника.

Дафна дю Морье выросла в театрально-литературной среде, а потому прекрасно знала подноготную мужественных образов. Воображение ее деда, Джорджа дю Морье, явило на свет наивного и преданного любовника Питера Иббетсона, а также манипулятора Свенгали[401]. Ее отец Джеральд, актер и менеджер, был любимцем женской аудитории[402]. Отношения в семье дю Морье были очень близкими и эмоционально сложными, члены семьи часто пользовались особым, известным только им одним кодовым языком. Маргарет Форстер, биограф Дафны, рассказывает, что под словосочетанием «опасный мужчина» писательница всегда подразумевала героя с определенной сексуальной привлекательностью[403]. «Пугающе опасный мужчина», соответственно, обладал сильной, внушающей тревогу привлекательностью.

Опасные мужчины действительно обладают особой сексуальностью. Известное описание Байрона, которое дала леди Каролина Лэм, пережило столетия, потому что оно лаконично и попадает прямо в точку. Она едва не сошла с ума от своей одержимости Байроном – во многом благодаря тому, что он был «злым сумасшедшим, с которым опасно иметь дело»[404]. Байронический герой задумчив и мрачен, он лелеет свою израненную чувственность и темные страсти, сочится тестостероном и очень привлекателен. Таков, например, Хитклифф из «Грозового перевала» Эмили Бронте, хотя его сложно в полной мере назвать героем – он слишком опасен в буквальном смысле слова, у него злые намерения. Мистера Рочестера из «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте с его распутным прошлым тоже можно отнести к типу опасного героя. Распутники казались особенно мужественными, крайне желанными, стоило им только в какой-то степени обуздать свои страсти и продемонстрировать потенциал к исправлению. Каждая женщина желает исправить распутника, считала Барбара Картленд, «каждая инстинктивно мечтает укротить дьявола чистотой своей любви»[405]. Картленд признавалась, что ее саму больше всего привлекали «высокие, темные и довольно трудные мужчины»[406]. Перевоспитать или поспособствовать изменению распутника в лучшую сторону мечтала и Кларисса Ричардсона, когда ее околдовал неразборчивый Ловелас. Однако реализовать эту мечту обычно получалось только у героинь текстов, авторами которых были женщины. В подобных произведениях девушки вдохновляли мужчин и управляли ими, поддерживая в самых сложных моментах. Таким образом мужественность превращалась в достижение, к которому приложила руку женщина. Так и в рассказе «Опасный мужчина» Дафны дю Морье: мужественность – это лишь отчасти выдумка, а отчасти результат работы целой группы помощников.

«Обольститель» (The Devil’s Cub), роман Джорджетт Хейер о неотразимом повесе, был впервые опубликован в 1932 году и с тех пор постоянно переиздавался[407]. Многие современные читатели считают роман лучшей из работ писательницы. Его главный герой, Доминик, маркиз Видаль, сын герцога Эйвона и его жены Леонии, персонажей более раннего романа Хейер («Тени былого»). Читателям дают понять, что у Эйвона была бурная молодость, но юный Видаль даже хуже отца. Он совершенно беспутен: много пьет, увлекается азартными играми и соблазняет женщин; любит жить в быстром темпе и еще быстрее водить. Он впервые предстает перед нами в первой главе, в сцене, где на его экипаж нападают разбойники. Видаль ловко бьет одного из них по голове и равнодушно бросает труп с проломленным черепом, чтобы не опоздать на вечеринку в Лондоне. Конечно же, Доминик ужасно красив. Волосы цвета воронова крыла, широкие плечи и рельефные ноги – просто находка для портного и камердинера, радость любимой мамочки[408]. Его заигрывания кажутся довольно безвредными, ведь пристает он только к распущенным женщинам классом ниже его. Доминик встречает свою половинку, энергичную Мэри Чаллонер, которая сначала пытается застрелить его, защищая свою честь, но постепенно учится любить его и управлять им. В ходе активного обсуждения «любимых героев Джорджетт Хейер», которое велось в интернете в 2012–2014 годах, некоторые читательницы признавались, что любили Видаля несмотря на его безрассудство и склонность к риску, а может быть, и из-за них[409]. Он – «герой, которому я очень и очень симпатизирую, хотя не должна бы», – написала читательница в одном из отзывов[410].

В романе «Нежданная любовь» (Venetia, 1958) Хейер погружается в исследование распутных байронических героев. Юную героиню романа, Венецию, представляют как девушку, которая

еще ни разу не была влюблена, и в двадцать пять лет ее надежды на пылкую страсть были весьма скромными. Единственным источником информации о романтической стороне жизни были книги, и если раньше она с уверенностью ожидала появления в своей жизни сэра Чарльза Грандисона, то здравый смысл очень быстро отучил ее от подобного оптимизма[411].

Читателей 1950-х такая характеристика героини не удивляла: в те годы возраст вступления в брак резко снизился. Молодые люди женились в совсем юном возрасте, и в двадцать пять лет девушки начинали волноваться о том, чтобы не остаться в старых девах[412]. Социальная жизнь Венеции скучна, у нее всего два невозможно «беспутных» ухажера: Эдвард Ярдли, унылый и стабильный мужчина, да Освальд Денни, слишком молодой мальчик, которому вскружил голову Байрон. Освальд укладывает волосы буйными прядями, повязывает вокруг шеи шелковые платки и упивается «темными страстями своей души»[413]. И Венеция, и автор относятся к нему терпеливо, с улыбкой. Чуть позже мы знакомимся с третьим мужчиной, лордом Деймрелем, владельцем соседнего поместья, где по рассказам местных жителей, постоянно происходят какие-нибудь распутства или стоит вульгарный шум. Здесь, по-видимому, до нас доносится эхо репутации самого лорда Байрона, известного своими шумными вечеринками в Ньюстедском аббатстве в начале 1800-х. Деймрель знакомится с Венецией неожиданно, когда та гуляет, собирая ежевику и наслаждаясь тишиной. Он высок и ладно сложен, «дерзок и вызывающ», едет на красивой серой лошади[414]. Его взгляд циничен, губы – как у байроновского Корсара – кривятся в улыбке. Он обвиняет Венецию в нарушении границы чужих владений, и та замирает на месте. А вот ее собаке, Фларри, мужчина тут же нравится[415]. Дальше сюжет развивается по правилам жанра, и вскоре у читателей не остается ни малейшего сомнения в том, что Деймрель будет единственным для Венеции.

Хейер умело играет со стандартными романтическими приемами и создает безупречную комедию нравов. Однако помимо этого она исследует стили мужественности, привлекательность байроновского прототипа как для мужчин, так и для женщин. Освальд только делает вид, что хочет быть похожим на Корсара, он это перерастет. Деймрелю же этот образ намного ближе. А вот его кузен и предполагаемый наследник Альфред – самый настоящий денди. В петлице он носит «цветок размером с капусту» и источает аромат масла для волос[416]. Но, что самое ужасное, на нем штаны «оттенка самой нежной примулы». Родственникам Деймреля, по-видимому, пришлось выбирать между «щеголем» и «повесой» в качестве наследника семейного состояния[417].

По законам жанра повесы должны меняться под влиянием девственниц с добрыми побуждениями, как бы неправдоподобно это ни звучало. Но Джорджетт Хейер пошла по иному пути. Венеция – персонаж проницательный. Она размышляет о двойных стандартах и о том, что мужчины и женщины по-разному переживают свою сексуальность; при этом девушка понимает, что некоторые женщины способны наслаждаться флиртом и даже рассматривать мужчин в качестве объектов желания. Ее мать – такая же светская женщина и просто игнорирует общественные нормы, которые мешают ей получать удовольствие. А может быть, целомудрие не всегда нужно считать главной добродетелью?[418] Привязанность Венеции к Деймрелю строится на дружбе, схожем чувстве юмора и физической привлекательности. Она смотрит на него сквозь розовые очки, но это не грозит ей опасностью. В любом случае, благодаря общению с Эдвардом Ярдли она поняла: слишком достойные люди бывают скучны. Она все ближе узнает Деймреля, начинает в него влюбляться и понимает, что «широкая осведомленность и доброта» мужчины дорогого стоят[419].

Привлекательность Байрона для современников отчасти определялась экзотикой, с которой был связан его образ. Экзотические образы в его стихах встречались постоянно. Широко известные портреты кисти Томаса Филипса изображают его в блистательном албанском платье и шелковом тюрбане красновато-коричневого цвета с золотом[420]. Байрон так радовался покупке этого костюма, что даже написал матери письмо, где назвал его «дивным». Поэт прекрасно понимал, какой у него сформировался образ, и знал, что этот костюм сделает его похожим одновременно на пирата-бербера и восточного султана[421].

Шарм чужаков намекал на другие миры: прошлые времена, все запретное и экзотическое; напоминал о восторге открытий и приключениях, связанных с воображаемым побегом от повседневности. По мере расширения британской экспансии в девятнадцатом веке привлекательность экзотики стала ощущаться на всех социальных уровнях. После смерти принца Альберта королева Виктория обнаружила, что ее привлекает мрачная и экзотическая фигура политика Бенджамина Дизраэли, англиканского неофита еврейского происхождения[422]. Воображение обоих будоражили истории Османской империи. Дизраэли называл Викторию своей «сказочной королевой», льстил ей титулом «императрицы Индии» и с рыцарским достоинством отправлялся в захватывающие дух внешнеполитические приключения[423]. Очарованная Виктория дарила ему примулы[424]. Когда в 1881-м Дизраэли умер, она прислала венок из примул с простой подписью: «Его любимые цветы»[425]. Привлекательностью еврейской экзотики пропитан роман Джордж Элиот «Даниэль Деронда» (Daniel Deronda, 1876). Молодой Деронда – красивый мужчина с таинственным прошлым, исключительной чувствительностью и неисчерпаемой моральной и духовной целостностью. Он относится к женщинам с уважением и стремится их защищать. Известные критики-мужчины вроде Генри Джеймса и Ф.Р. Ливиса не сочли этого героя романтичным[426].

Королева Виктория была близка и с Абдулом Каримом, мусульманином индийского происхождения, который служил при дворе с 1887 года. Он познакомился с королевой, когда ему было двадцать четыре года. Абдул был высок, строен и поразительно красив[427]. При первой встрече он поклонился и поцеловал ноги королевы. Он познакомил Викторию с карри, давал ей уроки урду и хинди. Королева называла его своим «мунши» (учителем или секретарем). Лаурицу Туксену она заказала написать портрет Карима маслом, а также заказала его портреты у художника-востоковеда Рудольфа Свободы и Генриха фон Ангели[428]. Такие близкие отношения между королевой и ее секретарем из Индии долгие годы провоцировали ревность и расистские комментарии, однако высоко ценились обоими участниками. Виктория была щедра с Каримом, одаривала его подарками и почестями. Когда королева умерла, Кариму по ее наказу было позволено присоединиться к похоронной процессии и видеть ее лежащей в гробу; однако после похорон Эдвард VII конфисковал у Карима все личные письма и выслал его[429].

Женщины разного общественного положения, скучающие в клетках домашнего хозяйства, мечтали о других мирах. Восток для жительниц Запада был плодородной почвой для фантазий – экзотический мир, в декорациях которого можно дать волю мечтам, находясь при этом на безопасном расстоянии. Королева Виктория никогда не бывала в Индии, хотя страстно коллекционировала индийские картины и произведения искусства и даже создала «комнату-Дурбар» в Осборн-Хаусе на побережье острова Уайт, декорирование которой доверили пенджабскому архитектору Бхаи Рам Сингху. Идея Востока вызывала в воображении мысли о сексуальном как у мужчин, так и у женщин: покладистые гурии и сексуальные рабы на заваленных подушками шелковых диванах, обитатели пустынь с ястребиным взглядом…

После смерти королевы Виктории подобные образы в кино и литературе стали появляться чаще и прорисовываться ярче. Шейх Э.М. Халл превратился в клише поп-культуры 1920–1930-х, однако свою мощь образ от этого не утратил. Э.М. Халл продолжила писать успешные романы в том же духе: «Сыновья шейха» (Sons of the Sheik, 1923), «Пустынный целитель» (The Desert Healer, 1925) и др. Луиза Жерар пошла по ее стопам и написала для издательства Mills and Boon книги «Раба султана» (A Sultan’s Slave, 1921) и «Сын Сахары» (Son of the Sahara, 1924). За следующие пятнадцать лет появилось огромное количество неизвестных писателей, публиковавших истории с подобными сюжетами в журналах вроде Peg’s Paper. Например, в 1939-м Peg’s Paper анонсировал «серию новых захватывающих публикаций» под названием «Зов Востока» (Call of East). На тот момент только вышла в свет «Невеста шейха» (Bride of a Sheik) – история об обреченной любви Джоан и «Ахмеда Бур Дина». Новый сюжет иллюстрировался изображением властной фигуры араба, возвышающейся над закованной в цепи девушкой. Ее волосы были уложены по последней моде, а соблазнительный свитерок идеально подходил к туфлям на высоком каблуке. «Он был безжалостен, он был прекрасен, – гласил слоган. – Она обожала его, но он родился на Востоке, а она – в Англии»[430]. Берберские и арабские костюмы стали новым символом мужественности, а мастерство верховой езды ценилось всегда. Шатры среди пустыни превратились в идеальные декорации для сцен пробуждения чувственности и знакомства с новыми, захватывающими дух удовольствиями. Очень важно было показать властность всех этих шейхов и принцев, доходившую иногда до того, что они заставляли своих женщин эти удовольствия получать. О дамской скромности придется позабыть, вряд ли кто-то обвинит вас в том, что вы поддались удовольствию. Очень важно также, что на самом деле контролировали все женщины – ведь мечтали-то именно они. Счастливый конец обычно был связан с тем, что у властного дикаря обнаруживались европейские или даже британские предки, происходило это обычно в самом конце книги. И хотя романы с представителями разных рас будоражили воображение читательниц, они редко заканчивались хорошо. Например, Ахмеда из «Невесты шейха» зарезала ревнивая рабыня Шелула, а Джоан в конце концов вернулась домой с крайне добропорядочным англичанином Дереком[431].

Одна из важных особенностей этого помешательства на Востоке – проекция желания на представителей небелых рас, которые представляются «другими», примитивными и экзотическими. С тех пор как в 1978-м Эдвард Саид опубликовал свой классический труд по этой теме, ученые вроде Билли Мелмана стали задаваться вопросом, почему мужчины и женщины ассоциируют Восток с разными вещами[432]. Австралийский ученый Сюй-Мин Део подробнейшим образом исследовала историю восточного романа, который возник еще в Средние века; а колониальная политика девятнадцатого века только подтолкнула его развитие[433]. В умах женщин политика в отношении воображения была многогранной и вмещала в себя как критику, так и восхваление патриархата. Западные женщины сочувствовали небелым женщинам в гаремах, жертвам ранних браков и индуистской традиции сати[434]. Но если мы разделим мужские и женские представления о темнокожих мужчинах, то уже не сможем обобщить, что западные люди считали их женственными. Белым женщинам зачастую казалось, что западные мужчины уступают любовникам из пустынь в чувственности и властной мужественности.

Сюй-Мин Део считает, что романы про шейхов стали менее популярны в 1930-х, однако потом снова завоевали свое место на книжных полках в 1970-х[435]. В Великобритании и США с новой силой расцвели мечты о налаженном быте – после ужасов войны в мечту превратилась даже простая домашняя гармония. Однако из общественного воображения любовники из пустынь полностью не пропадали никогда, и их образы иногда пробивались на поверхность, принимая весьма необычные формы. Например, в фильме «Каникулы в гареме» (Harum Scarum, 1965) Элвис Пресли слоняется по «Бабельстану» в бурнусе и с игриво завитыми под тюрбаном локонами. Он играет киноактера Джонни Тирона, решительно настроенного разрушить стереотип о восточных аутсайдерах. Герой Пресли влюбляется в прекрасную принцессу Шалимар[436].

Но покупатели любовных романов на массовом рынке Великобритании в 1960–1970-х изменились. Развивался туризм, и путешествия (по крайней мере, по Европе) стали доступны многим. Сногсшибательные итальянцы и испанцы стали конкурировать с арабами за место в любовных фантазиях женщин. Вайолет Уинспир, ставшая одной из самых популярных авторов издательства Mills and Boon в 1970-х, опубликовала книгу «Голубой жасмин» (Blue Jasmine, 1969). Это был один из первых ее романов. По сюжету героиня влюбляется в Касима бен Хусейна. Текст во многом был вдохновлен работами Э.М. Халл. Но в «Павлиньем дворце» (Palace of the Peacocks), другом успешном романе из раннего творчества Уинспир, привычные горизонты расширились и местом действия стал остров Ява[437]. Во многих последующих романах Уинспир герои имели европейское происхождение (например, в сагах про семьи Стефано, Романо и Мавраки). Интересно, что сама писательница жила в Саутенде и никогда в жизни не выезжала за пределы Великобритании[438].

В 1980–1990-е романы о пустынях пережили своеобразную эпоху возрождения, особенно на американском рынке – на фоне растущей политической нестабильности на Ближнем Востоке, международной напряженности и зависимости Запада от нефти. Сюй-Мин Део пишет, что романы Барбары Фейт – «Невеста бедуина» (Bedouin Bride), «Песнь пустыни» (Desert Song, 1984), «Пустынный песок» (Flower of the Desert, 1986), «Пустынный лев» (Lion of the Desert) и «Мужчина пустыни» (Desert Man, 1994) – по сути своей стали переосмыслением сюжетов и образов, связанных с Востоком. Фейт, по крайней мере в некоторой степени, оспаривала идею женского бессилия и изображала мусульманские семейные ценности в позитивном ключе[439]. Она предполагала, что художественная литература помогает менять американские стереотипы в отношении мусульманской культуры, основанные на представлении об арабах-злодеях[440].

Аналогичным образом можно оценить и работу английской писательницы Пенни Джордан, роман «Добыча ястреба» (Falcon’s Prey, 1982), опубликованный в издательстве Mills and Boon[441]. В этой истории героиня Фелиция связывается с относительно европеизированным арабом, Файсалом, но в итоге влюбляется в его дядю, шейха Рашида, который в отличие от племянника сохраняет верность традициям. Книга исследует различия в западных и восточных семьях, ценности и принятое в культуре отношение к женщинам. Автор создает образ большой семьи с Ближнего Востока, которая гарантирует своим членам защиту, но также и контролирует женщин. Однако в конце повествования побеждает клише: надменный и чрезмерно мужественный араб подчиняется любви относительно невинной европейской героини. По ходу книги Рашида раз пятнадцать называют «сардоническим» персонажем – это, пожалуй, самое заезженное определение в лексиконе писателей любовных романов. В невероятно успешном романе Ширли Конран «Кружево» (Lace, 1982) тоже присутствует араб, Абдулла, принц Сидона. Это богатый и невероятно привлекательный, но довольно пугающий герой с очень своеобразным эротизмом: его воображение и навыки как будто созданы для того, чтобы доставлять женщинам удовольствие[442]. Но на этом стереотипы заканчиваются, и счастливого конца не получается. Благодаря тому, что в «Кружеве» болезненное получение женщиной сексуальных знаний происходит в атмосфере независимости и эгоизма, роман получил статус «феминистского сексуального блокбастера»[443].

Но и у фантазий об экзотических темнокожих любовниках на киноэкранах и страницах любовных романов были определенные ограничения. В первую очередь они были связаны с тем, что создавались в основном для белых женщин: в западной культуре женщины с черной или даже не белой кожей редко выступали в роли сексуальных субъектов. Издательская компания Harlequin Enterprises в 2005 году создала дочернее отделение Kimani Press, основным направлением работы которого должен был стать выпуск книг со «сложными, душевными и чувственными афроамериканскими и мультикультурными героями и героинями». Уже в 2006-м Kimani выпустил первые любовные романы[444]. Но в двадцатом веке романтика и экзотическая расовая принадлежность редко пересекались, а если это происходило, то в основном подвергалось сильной стилизации – даже в воображении. В начале 1900-х задумчивый и прекрасный американский актер японского происхождения Сэссю Хаякава переживал, что его постоянно брали на однотипные роли экзотических злодеев или запретных любовников[445]. Романы с бронзовокожими арабами были очень эффектны, хотя (по крайней мере в первой половине века) у подобных любовных историй счастливый конец мог быть только в случае, если у мужчины обнаруживались западные предки. Шейх Э.М. Халл, как мы помним, оказался «потерянным» сыном английского лорда Гленкарилла[446]. Индийские принцы и раджи тоже подходили на роль романтических героев, если были достаточно богаты и разделяли традиционные для Британской империи ценности. Например, у них могло быть европейское образование, полученное в Итоне, Оксфорде или Кембридже.

Привлекательность образа жизни женщин, ищущих приключений и вступавших в крайне нетрадиционные отношения, стала очевидной после того, как книга Лесли Бланч «К диким берегам любви» (The Wilder Shores of Love, 1954) добилась невероятного успеха на литературном рынке[447]. Сюжет повествует о жизнях и желаниях четырех женщин: Изабель Бартон, Джейн Дигби, Эмми Дюбюк де Ривери и Изабель Эберхардт. Каждая из них обретает страсть и удовлетворение в путешествиях по Северной Африке и Ближнему Востоку. Жизнь Джейн Дигби стала олицетворением лучших романов о пустынях. В 1824 году она выходит замуж за английского аристократа и получает титул леди Элленборо. Ее жизнь полна сексуальных приключений, и это еще мягко сказано: она только и успевала менять любовников, в ряды которых попали даже баварский король Людовик I и бандит-герой, участник греческой революции. В свои сорок шесть Джейн все еще очень красива. Она отправляется в Сирию, где влюбляется в шейха Абдуллу Меджуэля эль Мезраба. Хотя Меджуэль на двадцать лет моложе Джейн, они заключают брак. Оставшуюся часть жизни Джейн в основном проводит на вилле, которую построила в Дамаске, или в шатрах посреди пустыни в компании своего возлюбленного кочевника Меджуэля. Их роман длится двадцать восемь лет, пока в 1881-м Джейн не умирает[448].

Героев с коричневой кожей публика еще принимала, а вот африканские образы чернокожих мужчин скорее пугали. Иными словами, оттенок кожи имел значение: между приятной экзотикой и недопустимой примитивностью лежала хорошо различимая граница. Феноменально успешная книга Эдгара Райса Берроуза «Тарзан, приемыш обезьян» (Tarzan of the Apes, 1914), экранизированная в 1918-м, обыгрывает идею белого человека, выращенного обезьянами, мужественность которого сформировалась в джунглях (Тарзан на самом деле был потерянным сыном английского лорда Грейстока). Его врагом становится Теркоз, непокорный самец черной обезьяны, который пытается похитить и изнасиловать белокожую Джейн[449]. Спасение белой женщины из лап черного соблазнителя – распространенная тема дешевых романов того периода. Немало подробностей в этот образ привнесли иллюстраторы книжных обложек. Так, на раннем издании книги «Любовь в джунглях» (Jungle Love) Луизы Жерар темнокожий африканец в одной набедренной повязке склоняется над лежащей без чувств белой красавицей-англичанкой[450]. Подобные образы вплелись и в фильм «Кинг-Конг», вышедший в 1933 году, хотя действие происходило на острове Черепа, а не в темных районах Африки[451]. Сила темной мужественности кажется угрожающей, одновременно пугает и привлекает. Вплоть до 1950-х и даже до начала 1960-х упоминание о Конго скорее вызвало бы ассоциации с барабанами, каучуковыми деревьями и сексом[452].

Сам факт привлекательности черных мужчин для белых женщин почти всегда вызывал социальное недовольство, особенно в первой половине двадцатого века. Безусловно, проекции и запреты стимулировали друг друга, только подливая масла в огонь сплетен и скандалов. Слухи о романах между богатыми – и сексуально свободными – белыми женщинами и черными знаменитостями распространялись как пожар. Певца Пола Робсона постоянно преследовали слухи о романах с Нэнси Канард и Эдвиной Маунтбеттен[453]. Нэнси Канард, влюбленная в чернокожего американского джазового музыканта Генри Кроудера, в 1931-м опубликовала эссе под названием «Черный мужчина и белая леди», в котором осуждала расизм (особенно со стороны ее собственной матери)[454]. Ходили слухи, что в 1930-х певец кабаре Лесли Хатчинсон, родившийся в Гренаде и ставший одной из главных звезд Великобритании в межвоенные годы, встречался с Эдвиной Маунтбеттен[455]. Невероятно привлекательный и обходительный «Хатч» был любимцем широкой публики, причем не только женской. Но ставки в подобных отношениях были высоки: их отрицали, скрывали, по их поводу подавали в суд за клевету[456]. Знаменитые романы, например отношения Серетсе Кхамы, сына главы племени бамангвато, который жил в Бечуаналенде, в то время находившемся под британским протекторатом, и англичанки Рут Уильямс в 1940-х (в 1948-м они поженились), пугали международное сообщество и жестко критиковались[457]. Обычные мужчины и женщины вроде молодой британки, влюбившейся в афроамериканского военнослужащего, с которым она встретилась в годы Второй мировой войны, тоже вынуждены были бороться с враждебностью и неодобрением. Подобные трудности отражались в фильмах того времени: они были выстроены вокруг проблем, связанных с межрасовыми отношениями. И все же в формат любовного романа того времени они не вписывались – ни в литературе, ни в кино[458].

Романтический флер окутывал образы не только иностранных принцев и смуглых чужестранцев – изгоев и преступников тоже романтизировали. Пираты и разбойники с подчеркнуто злобным характером постоянно появлялись в популярных любовных романах. Сюжет «Корсара» (Corsair, 1814) Байрона основывается на легендах о пиратах с варварских берегов шестнадцатого века. В семнадцатом и восемнадцатом веках пиратство процветало на вест-индских территориях, все шире распространялись истории о приключениях Черной Бороды (Эдварда Тича). Согласно некоторым описаниям, Черная Борода был высок, носил сапоги по колено и яркие костюмы из шелка и бархата. Он отрастил пышную черную бороду, в которую вплетал разноцветные ленты. Конрад, корсар Байрона, поражен «чернотой густых кудрей» и высокомерным изгибом губ. Этот образ – во многом результат его самопрезентации: «В его ухмылке Дьявол сам смеялся»[459]. Неподражаемая игра Эррола Флинна в «Одиссее капитана Блада» (Captain Blood, 1935) легла в основу нового типажа: мужчины непреодолимо красивого, поразительно гибкого, с прекрасными волосами, подстриженными под пажа, а не в стиле Греты Гарбо. Питер Блад в исполнении Флинна – идеальный романтический герой, полный достоинства и чтящий демократические ценности[460]. Придуманный Дафной дю Морье пират из «Французова ручья» (Frenchman’s Creek, 1941) Жан-Бенуа Обери – еще один пример совершенства: бесстрашный, лихой, образованный. У него утонченный вкус, он отлично рисует и увлеченно изучает жизнь птиц[461]. Герои-пираты хорохорились, хулиганили и соблазняли дам на протяжении веков. Джонни Депп достиг феноменального успеха в фильме «Пираты Карибского моря» (Pirates of the Caribbean, 2003) и его сиквелах, где он исполнил роль активно жестикулирующего капитана Джека Воробья. У него подведены глаза, зубы сверкают золотом, а в волосы вплетены кусочки оленьих костей. В исполнении роли Джека Воробья актер был вдохновлен множеством легенд. Известно, что Депп изучал образ Кита Ричардса, стареющей рок-звезды из группы The Rolling Stones[462]. Но и намеки на Черную Бороду заметны невооруженным глазом – например, заплетенная в бороде косичка[463].

Разбойники обладали не меньшей привлекательностью. В «Ньюгетском справочнике» (издание было выпущено в девятнадцатом веке как пример поучительной литературы) было полно подробностей о жизни людей, преступивших закон[464]. Среди разбойников особенно выделялся Клод Дюваль, которого называли «идеалом романтических леди». Француз Дюваль в семнадцатом веке наделал немало шума регулярными нападениями на дилижансы в окрестностях Лондона. В многочисленных историях о его преступных подвигах, которые сегодня мы назвали бы городскими легендами, периодически обращалось внимание на отличные манеры прославленного вора. Рассказывали, что когда в 1670 году Дюваля поймали, приговорили к смерти и повесили в Тайберне, его оплакивали толпы женщин. Эпитафия, выгравированная на его надгробии из белого мрамора, гласит:

Здесь покоится Дюваль. Читающий, если ты мужчина,

Опасайся за кошелек; если женщина – за сердце.

Много бед натворил этот человек; всех

Мужчин заставлял он вставать, а женщин – падать;

Здесь покоится второй завоеватель-нормандец,

Мужчины уступали его оружию, а женщины – губам.

Старая слава Тайберна, самый лихой вор Англии,

Дюваль, радость дам! Дюваль, горе дам[465].

Девятнадцатилетняя Джорджетт Хейер написала свой первый роман, «Черный мотылек» (The Black Moth, 1921), о лорде Джеке Карстерзе, молодом аристократе, который благородно взял на себя ответственность за поступки своего младшего брата-обманщика, из-за чего оказался в изгнании и стал разбойником[466].

1940-е стали своего рода золотым временем для разбойников в искусстве. В книге «Навеки твоя Эмбер» Кэтлин Уинзор есть герой по имени Черный Джек Маллард, который спасает Эмбер из Ньюгетской тюрьмы. Джек – разбойник, телосложением и нарядами напоминающий пирата Черную Бороду: огромный мускулистый мужчина с длинными черными вьющимися волосами. Поверх грязноватой белой рубашки с кружевом он носит голубой бархатный костюм, на поясе, рукавах и плечах украшенный атласными лентами цвета граната. Золотые кольца в ушах не делают его пижоном, а только подчеркивают его «почти угрожающую мужественность»[467]. В следующем году на свет появились новые герои: Джеймс Мэйсон сыграл роль учтивого сардонического разбойника, капитана Джерри Джексона, в «Злой леди» (The Wicked Lady, 1945), экранизации романа Магдален Кинг-Холл «Скелет злой леди» (The Wicked Lady Skeleton)[468]. Джексону очень шла темная шляпа, украшенная яркими перьями, а бархатный голос делал его образ особенно угрожающим. Вскоре на экраны вышла киноверсия романа «Навеки твоя Эмбер», в которой Джон Рассел ярко сыграл Черного Джека Малларда[469]. Вьющиеся волосы, подкрученные усы и мужественный торс в плотном костюме с пуговицами и лентами – все это создавало весьма гармоничный образ.

Этот образ был узнаваем даже спустя сорок лет. В 1989 году актер Хью Грант снялся в фильме «Леди и разбойник» (The Lady and the Highwayman) производства компании Gainsborough Pictures. В основу сценария легла книга Барбары Картленд «Купидон в дамском седле» (Cupid Rides Pillion)[470]. Люциусу Вайну в исполнении Гранта, которому от природы достался аристократический голос и пышная копна волос, недоставало сардонических черт, даже несмотря на то, что актеру очень шли серебряные кружева. Намного ближе к исходному типажу оказался Адам Ант – может быть, он даже немного перестарался, – когда скакал с зеркалом в образе разбойника-денди в клипе на песню «Stand and Deliver», снятом в 1981-м.

Разбойники (и даже Хью Грант в образе Люциуса Вайна) привлекали своей храбростью: их лица не знали страха, даже когда их вели на виселицу. Таких героев всегда изображали галантными и безрассудными: объекты страстных желаний и даже в каком-то смысле примеры для подражания – так их видели читательницы и зрительницы. Истории о пиратках и разбойницах будоражили кровь женской аудитории, привыкшей к общественным нормам, согласно которым женственность должна сдерживаться в рамках пассивности, кротости и определяться ими[471]. Но, может быть, подобные истории особенно вдохновляли в военное время, когда женщинам нужно было вести себя по-другому, проявляя сообразительность и храбрость. Барбара Скелтон в «Злобной леди» по ночам переодевалась в разбойницу и охотилась на путешественников. Каждым своим действием она рушила общепринятые представления о женственности. «Испанские морские владения» (The Spanish Main, 1945) – приключенческий фильм о пиратах, который воздал должное Анне Бонни, легендарной пиратке семнадцатого века, имя которой часто упоминалось вместе с именем другой морской разбойницы и ее подруги, Мэри Ред[472]. Легко понять, почему книги и фильмы о жизнерадостных храбрых мужчинах и женщинах, подрывающих традиционные представления, плывущих против течения, так привлекали публику, особенно учитывая пережитые людьми ужасы первой половины 1940-х.

Миры вампиров, существ еще более неземных по сравнению с преступниками и жителями экзотических стран, предлагали публике образы темных принцев или сексуальных кровавых принцев. Вампир мог оказаться даже блондином с нордическим типом внешности – но все равно обладал пугающей темной силой. Корни вампирской литературы уходят в том числе в сербские и центральноевропейские сказки. Известно, что Байрон, Джон Уильям Полидори, Перси и Мэри Шелли любили развлекать друг друга пугающими историями о сверхъестественном во время отдыха летом 1816 года на вилле Диодати, расположенной на берегу Женевского озера[473]. Дракула Брэма Стокера (1897) привнес много нового в мир призраков, ужастиков и готических отсылок, который был довольно предсказуемым до тех пор, пока во второй половине прошлого века формула ужаса, наконец, не стала изменяться[474]. Новые писатели – Энн Райс, «Мэрилин Росс», Шарлин Харрис и Стефани Майер – очень сильно повлияли на мир мистического искусства. Они сделали жанр крайне популярным: на сегодняшний день «паранормальный роман» можно считать одним из самых процветающих направлений популярной художественной литературы[475].

Книги Энн Райс закрепили в массовом сознании образ «элегантного, трагичного и чувствительного» вампира – человека, который тяготится мыслями о природе добра и зла. При этом он отлично выглядит и со вкусом одевается. Вампиры стали модными и даже приблизились к статусу супергероев – поэтически настроенных. Придуманный Райс вампир Лестат де Лионкур из бесчинствующего аристократа превращается в рок-звезду[476]. Барнабас Коллинз, вампир из популярного американского сериала «Мрачные тени» (Dark Shadows, 1966–1971), был способен даже на бескорыстный героизм. А в последующих текстовых и кинематографических интерпретациях вампир Барнабас становится еще сексуальнее: в 2012-м в одноименном фильме его сыграл обожаемый молодежью Джонни Депп. Кассовые сборы фильмов с его участием были просто огромными, и журнал People дважды объявлял его «самым сексуальным мужчиной на свете»[477]. Поистине ненасытный аппетит к вампирской литературе обнаружился у девушек-подростков[478]. Но и женщин постарше не минула чаша сия. Вампир Эдвард Каллен, которого в экранизации саги Стефани Майер «Сумерки» (Twilight Saga) сыграл Роберт Паттинсон, заставил маяться от страсти женщин всех возрастов[479].

Чем же это можно объяснить? Безусловно, отчасти помешательство на вампирских героях можно списать на физическую привлекательность Тома Круза, Джонни Деппа и Роберта Паттинсона, однако это, безусловно, еще не все. Пытаясь объяснить притягательность вампира Каллена, британская журналистка Таня Голд написала: он представляет собой «возлюбленного, которого молодая девушка одновременно хочет и боится» и при этом мечтает спасти – что-то вроде «Эдварда Рочестера с клыками»[480]. Стивен Кинг, известный американский писатель, предположил, как мы уже упоминали ранее, что истории вроде «Сумерек» вовсе не о вампирах и оборотнях, они о том, как «любовь девушки может сделать хорошим плохого парня»[481]. Во многом он прав. Однако в то же время фантазии девушек о собственном превращении в вампирш связаны также и с обретением власти. Именно власти многим современным девушкам и женщинам до сих пор отчаянно не хватает. Любовник-вампир с телом пылкого молодого юноши со сверхъестественными способностями, который целиком и полностью поглощен любовью только к вам, может очень много дать. Власть и защиту, богатство, красоту, восхищение, вечную молодость, любовь и преданность… на веки вечные… о чем еще может мечтать девушка?