Глава 4 Тревога и ценность свободного выбора в жизни

Глава 4

Тревога и ценность свободного выбора в жизни

Ценность свободы, свободного выбора подчеркивается в экзистенциально-гуманистической психологии. Несвободный выбор человека, то есть выбор, сделанный им под влиянием долженствований, внешних моральных норм, или выбор, определяемый тревогой, не ведет к личностному росту. Свободная воля человека, свободный выбор новых путей и возможностей, то есть выбор в согласии с внутренними устремлениями, считается необходимым для личностного роста. Отмечается, что это не всегда легко, и реализация новых возможностей тревожит человека, содержит в себе некоторый вызов для него, требует напряжения сил и чревата неудачей. Человек может бояться не только неуспеха, но и успеха, как бы парадоксально это ни звучало; его может страшить сама возможность смочь, суметь. Однако если человек выбирает безопасность, покой и избегает тревоги, то его личностный рост останавливается. Избегание тревоги, отказ от движения сквозь нее означает отказ от развития. Такой тип человека воссоздан Гончаровым в образе И. И. Обломова: «Если на лицо набегала из души туча заботы, взгляд туманился, на лбу являлись складки, начиналась игра сомнений, печали, испуга; но редко тревога эта застывала в форме определенной идеи, еще реже превращалась в намерение. Вся тревога разрешалась вздохом и замирала в апатии или дремоте» [45].

Для продолжения личностного роста, по словам гуманистических психологов, нужно не избегать напряжения, а принять тревогу, связанную со страхом неопределенности, и идти сквозь нее. «Переживание тревоги, — по словам Р. Мэя, — показывает, что существует некая новая возможность бытия; некоторая потенциальность может реализоваться, но ей угрожает небытие» [46]. Для осуществления личностного развития человек должен выбирать новые возможности. В таком случае, если человек идет сквозь неизвестность, осуществляя свободный выбор личностного роста, тревога должна уменьшиться.

Пафос экзистенциально гуманистической психологии — в подчеркивании личного мужества, ответственности, свободы, и это вызывает симпатию. Однако, подчеркивая решимость, отвагу, стремление идти сквозь тревогу, как не обратить внимание на содержание выбираемых возможностей? Разве любая новая возможность и потенциальность ведет к личностному росту? Любая ли новая возможность является возможностью бытия, не является ли реализация некоторых новых возможностей, скорее, приближением к небытию, нежели к бытию?

Если мы обратимся к творческому опыту и интуиции русских писателей, выраженному в их творчестве, то увидим, что далеко не все новые открывающиеся возможности ведут к личностному росту.

Ф. М. Достоевский ясно показывает, что стремление Родиона Раскольникова к личностному росту и к реализации новых возможностей имело совсем иные последствия.

Помогла ли личностному росту Анны Карениной реализация ею новых открывающихся возможностей? Очевидно, не любая новая возможность и потенциальность достойна реализации, и осуществление некоторых внутренних устремлений приводит к росту тревоги и депрессии. Может быть, критерий здесь — достижение личного блага? Те возможности и потенциальности, которые ведут к личному благу человека, должны реализовываться, иначе он потеряет себя и будет проживать не свою жизнь? Но Каренина стремится именно к личному благу, к личному благу стремится и П. П. Лужин. Во главу угла он ставит достижение личного блага, для него такое стремление возведено в принцип, «поскольку уж и наука доказала естественность и нормальность заботы о личном благе» [47]. Получается, что наиболее личностно развитый, ответственный, свободный человек — Лужин?

В экзистенциально-гуманистической психологии, в «позитивной» психологии утверждается, что люди, строя свое благополучие, заботясь о себе, стремясь к личному благу, строят и благополучие других. Но разве опыт не подсказывает нам, что весьма часто люди, пытаясь построить свое собственное благополучие, разрушают благополучие окружающих и способствуют их неблагополучию?

Другой возникающий вопрос: можно ли считать выбор под влиянием страсти, спонтанный, искренний, казалось бы, соответствующий внутренним устремлениям человека, свободным выбором? В психологии широко распространено положение, что игнорирование эмоций, представляющих в сознании потребности, желания, мотивы, приводит к ложным жизненным выборам, совершаемым на основании внешних норм, а не собственных склонностей и интересов. А разве следование своим эмоциям не может приводить к ложным жизненным выборам, превратив человека в раба своих страстей?

Свободный выбор — это выбор, согласующийся с основными устремлениями человека, а не навязанными ему, но для такого выбора нужно верно понимать, чувствовать свои подлинные устремления. Не любое стремление, желание, которое кажется самому человеку подлинным, значимым, ценным для него, на поверку действительно оказывается таковым.

За выбором, который человек делает, стоит определенный проект желаемого им будущего. Делая выбор, принимая решение и реализуя его, мы строим определенное будущее. Разве редко случается, что по мере продвижения к желаемой будущей действительности, по мере реализации проекта, осуществления планов, человек понимает, что ему это не нужно? Понимает, что он заблуждался, полагая желаемую будущую действительность ценной для себя, понимает, что сделал неверный выбор, двигаясь по направлению к этой желаемой им реальности.

Осуществляя внутренние устремления, человек нередко полагает, что личностно развивается, становится аутентичным, подлинным. Формирование общественных представлений о ценности самореализации, ценности следования своим внутренним желаниям, своим собственным потребностям, без упоминания о необходимости оценки их содержания, не так безобидно, поскольку побуждает человека некритично относиться к своим устремлениям, желаниям. Именно так думал и понимал происходящее, например, герой рассказа Алексея Варламова «Балашов», использовавший новые возможности, открывшиеся вследствие некоторых благоприятных изменений в обществе, и погрузившийся в новую, интересную, богатую жизнь, полную новых впечатлений, переживаний и ощущений.

«У Балашова началась другая жизнь, он много ездил, скитался, часто менял места работы, <…> — это был вкус к жизни, жажда чего-то нового каждый день, нового человека, нового ощущения, нового переживания. И этот вкус к жизни Балашов ставил превыше всего — ни деньги, ни карьера, ни уют, ни почести, ничто так не влекло его, как ощущение полноты жизни, того, что она, жизнь, бесценна в каждом своем мгновении и от этого мгновения нужно взять как можно больше. Это было чудное, незабываемое время — люди разгибали спины, переставали бояться, теряли свою подозрительность и отчужденность, и среди этих людей Балашов был удачлив. Стремительный, он нравился своим огнем, привлекал многих, легко и без сожаления расставался с ними, рано вставал и мог долго идти, не зная толком, где приклонит голову на следующий день. <…> Изредка вспоминая о жене и людях, ей подобных, Балашов чувствовал жалость — Антонина осталась в прошлом и не сумела себя от него излечить. В самом деле, как можно было жить изо дня в день на одном и том же месте, делать одну и ту же работу, не зная ничего нового, пряного?» [48]

Однако в конце своей такой, казалось бы, богатой жизни, полной переживаниями, новыми впечатлениями, новыми связями, он, больной и брошенный всеми, оказывается у Антонины, пожалевшей его. Он пересматривает свою жизнь, переживает свое предательство, мается душевной болью: «Целыми днями он мучился и думал. Вспоминал свою жизнь и расспрашивал жену, как она жила без него в самые тяжкие годы, и сопоставлял, и высчитывал, и получалось так, что именно тогда, когда задыхался и умирал его маленький сын, он познавал сладкий вкус жизни. И, чем хуже и отчаяннее было Антонине, тем, как назло, по годам и числам, было легче и веселее ему» [49].

Богатство переживаний, богатство ощущений обернулись иллюзией, пустотой, жизнь, казавшаяся полной, на поверку оказалась бессмысленной и предательской.

Получается, внутренние устремления внутренним устремлениям рознь — главным является их содержание. Человек нередко честно верит в то, что подсказывают ему внутренние стремления, и следует этому. По замечанию К. С. Льюиса [50], своим внутренним устремлениям следует завистник, он верит любой лжи о том, кому завидует; пьяница верит, что еще одна рюмочка ему не повредит; вор думает, что иначе жить и нельзя, поскольку все воруют, и он не виноват, что у него возможностей воровать больше, чем у других. У каждого из них — своя правда, и они в нее верят. Они честно верят в то, что подсказывает им внутренние стремления, и следуют им.

Верный или неверный выбор определяется не тем, последовал ли человек внутреннему импульсу или внешнему побудителю, а в том, насколько по содержанию этот выбор близок объективно ценному, в том, насколько он соответствует духовному «Я» человека, его совести. Дело не столько в том, внешним советам или внутренним желаниям следует человек. Можно привести много примеров, когда мы жалеем о выборе, сделанном под влиянием родителей или следуя общественному мнению. «Жалею, что слушал советы, не всегда доверял себе…» «Жалею, что пошел в вуз под влиянием родителей. Область, им знакомая, помогли бы потом с работой.» «Жалею, что вышла замуж, боялась остаться одна.» «Жалею, что вступила в отношения с этим молодым человеком, но как-то интересно было. Да и принято, чтобы кто-то был.»

Действительно, такое влияние может увести человека от собственного призвания, собственного пути. И можно привести не меньше примеров, когда человек жалеет о собственном выборе, сделанном вопреки советам, вопреки традиционным представлениям, поскольку такой выбор также может противоречить его глубинным ценностям. «Жалею, что не послушал родителей в свое время, увлекся „красивой жизнью“.» «Жалею, что не послушал совета. Даже и не спросил, потому что в глубине души знал, каким он будет, и не хотел ему следовать.» «Жалею, что не послушала родителей и вступила в отношения с ним.»

Осуществляя выбор и принимая решение, человек поступает в соответствии с ценностями, которые он полагает значимыми и важными для себя. В процессе ценностного выбора можно выделить несколько моментов: выбор той или иной альтернативы, оправдание выбора, дискредитация отвергнутых ценностей и положительная оценка выбранных, принятие решения, оправдание принятого решения, осуществление решения. внутреннее оправдание выбора и принятого решения осуществляется в ходе работы переживания, направленной на перестройку ценностной сферы, дискредитацию отвергнутых ценностей и усиление, закрепление ценностей выбранных.

Впрочем, нередко человек ошибается, действует в соответствии с ценностями, не столь значимыми для себя. Осуществляя ценностный выбор, он нередко идет против совести, выбирает ценности, не очень значимые для себя, принимает решение об их реализации, действует и выстраивает свою жизнь в соответствии с ними. Такой выбор нередко воспринимается им как субъективно верный, правильный, свободный, и работа переживания направлена на оправдание принятого решения и подготовку к его осуществлению. Но при этом он все же не соответствует глубинным ценностям человека.

Приведем пример из психологической практики работы с женщинами, отказывающимися от ребенка. Молодая мать отказывается от новорожденного, полагая, что для нее в данный момент гораздо важнее другое. В ходе беседы она рассказывает, что «им с мужем многое нужно»: «Хочется квартиру хорошо обставить, машину купить». По ее словам, все знакомые хорошо живут, имеют машины, дачи, а им «приходится всё с нуля начинать». Она утверждает, что приняла окончательное решение отказаться от ребенка, так как не может его обеспечить. Консультант расспрашивает, что они с мужем купили, что собираются еще приобрести. Она рассказывает об этом довольно уныло. Выясняется, что планирования, тем более ожидания и радости от будущих покупок нет, она и не думает сейчас об этом. Ценности, провозглашаемые ею, по-видимому, не слишком для нее значимы. «Почему же вы выбираете их?» — «Я уже выбрала». — «Ведь вам нелегко, вы мучаетесь! Зачем, ради чего вы обрекаете себя на такое страдание? Вы ведь против чего-то в себе идете, вы хотя бы понимаете это?» Женщина соглашается с этим утверждением, кивает. «А надо ли это делать, тем более что вам это так тяжело?» — «Видимо, надо…»

Женщина выбирает «многое», отказываясь при этом от самого нужного, важного и дорогого для нее, и наблюдается поразительная настойчивость в осуществлении выбора и принятого решения. Она утверждает: «Пусть мне тяжело, пусть я буду мучиться! Я уже приняла решение и не изменю его!» (В дальнейшем они с мужем изменили свое решение и воспитывают малыша.)

В данном случае женщина поступает вопреки внешней норме (в обществе все же доминирует представление о том, что бросать своих детей не следует) и прислушивается к своим внутренним желаниям. Но почему же она так мучается? Очевидно, у нее есть и другие внутренние стремления, к которым она не прислушивается. А как определить, какие желания, стремления наиболее подлинные, аутентичные? Те, на осуществлении которых человек настаивает и которым следует? Если исходить из представления о том, что любой внутренний выбор человека является его подлинным, свободным выбором, которому надо поспособствовать, то нужно поддержать любой выбор женщины. Действительно, если мы отрицаем наличие совести в человеке, отрицаем его духовное достоинство, то нам следует принять любой выбор, на котором он настаивает.

Но разве редко случается так, что, чем меньше у собеседника уверенности в правильности выбора, тем настойчивее и убежденнее он отстаивает его правильность? Разве не может измениться оценка решения и выбора, на котором настаивает человек, на прямо противоположную, причем довольно быстро?

В рассмотренном случае нет никаких гарантий, что через некоторое время женщина не будет раскаиваться, не будет пытаться изменить ситуацию, не будет разыскивать брошенного ею ребенка. В таком случае она будет крайне негативно оценивать работу специалистов, поддержавших ее прежний выбор.

Выбор истинный, верный, подлинный и продуктивный происходит, когда обнаруживаются некие объективные ценности, глубинные, ключевые ценности личности. Когда человек пробивается к своей совести, он обнаруживает глубинное основание для сопоставления альтернатив. И вот когда такое основание человек обнаруживает, он делает выбор подлинный, о котором не жалеет. Оценка такого выбора со временем не меняется, и появляются силы на принятие и реализацию решения, и тревоги в душе нет. А когда это основание не найдено, человек выбирает что-то менее важное для себя, меньшее, чем потенциальные возможности бытия, меньшее, чем то, к чему призывают глубинные ценности.

У нас немало различных стремлений, желаний, когда мы выбираем нечто противоположное нашим глубинным ценностям; такой выбор часто воспринимается как верный, и он оказывает властное влияние на нашу жизнь. Оценка его как субъективно верного может, конечно, со временем измениться. Не всегда внутренние устремления человека соответствуют его духовному «Я», а внешние нормы — противоречат. Наташа Ростова приняла решение о бегстве с Курагиным вполне искренне и вопреки общественному мнению, и что, разве это решение соответствовало ее глубинным устремлениям? Нормы, традиции, «нельзя» и «не должно» могут не только мешать, но и помогать выбору, который соответствует духовному «Я». Дело в их содержании, — если они соответствуют духовно-нравственным ценностям, то следование таким нормам не мешает, а помогает человеку сделать верный выбор. Если мы признаем наличие совести, образа Божия в человеке, то не любой выбор является подлинным и верным. В таком случае возникает серьезный вопрос, каким образом можно поддержать голос совести, не навязывая, не морализируя, «не работая чужой совестью»? Психологическая закономерность заключается в том, что, отвергая «ценностей незыблемую скалу» (шкалу) и основанные на ней установления, нормы и традиции, пытаясь во всем утвердить свою волю, человек становится игрушкой страстей и навязчивых влечений разного рода. По замечательному выражению Гоголя, «свобода не в том, чтобы говорить произволу своих желаний: да, но в том, чтобы уметь сказать им: нет» [51].

Выбор, сделанный под влиянием страсти, нередко воспринимается как свободный, верный, подлинный. Однако «свобода» от совести, освобождение от нравственных ценностей оборачивается зависимостью от страстей и становится свободой разрушения личности, вследствие чего человек погружается в тревогу.

Традиции, общественные представления, нормы, основанные на нравственных ценностях, не противоречат свободе человека, не мешают, а помогают его свободному выбору. Потому тревога распространяется в переломные эпохи, когда формирующиеся новые общественные представления, утверждающиеся новые ценности противоречат тому, что для человека действительно важно, ценно, и он переживает чувство беспомощности и дезориентации. Тревога охватывает человека, когда обесценивается действительно объективно важное и значимое, когда он внутренне не согласен с формирующимися новыми общественными представлениями и нормами. Тревога связана с разрушением традиций, которые помогают человеку приблизиться к духовному в себе, к своей глубине. Если происходящие перемены согласуются с совестью человека, то тревоги нет, а если они вступают в противоречие с нравственными законами, то тревога возникает, несмотря на то, что на уровне сознания мы можем считать грядущие перемены положительными, полезными и необходимыми.

Например, А. А. Блок писал в дневниках о своих надеждах, связанных с переменами в начале XX века. Он слишком хорошо видел недостатки, несправедливость дореволюционной жизни, чувствовал правду возмущения трудовых людей, верил в приближение новой, живой, могучей и юной России. Революция вначале воспринималась им как торжество стихии музыки над серостью, приземленностью, пошлостью, и он приветствовал революционное обновление жизни, которое должно смести все старое, косное, ложное, мещанское. Он призывал слушать музыку революции, но в его стихах звучат тревожные ноты, например:

О, если б знали вы, друзья,

Холод и мрак грядущих дней!

(Блок А. А. Голос из хора)

Или:

Двадцатый век… Еще бездомней,

Еще страшнее жизни мгла

(Еще чернее и огромней

Тень Люциферова крыла).

(Блок А. А. Возмездие)

Тревога связана с осуществлением некоего не подлинного, не настоящего «Я». Не реализуя свое настоящее «Я», человек приближается к небытию, о чем и свидетельствует тревога. Реализация этого неподлинного «Я» может быть очень сильной, резко выраженной, но при этом возникает угроза небытия, которую мы переживаем как тревогу. Человек не живет в полную силу, не реализует дарованное ему. Тревога — это не борьба с небытием, тревога — следствие приближения к небытию. О каком же «Я» идет речь? Что такое подлинное и неподлинное «Я»? Каков этот таинственный путь к себе?

Данный текст является ознакомительным фрагментом.