МУЖСКОЙ МАНИФЕСТ

МУЖСКОЙ МАНИФЕСТ

Бытует мнение, что мужчины олицетворяют собою разрушительную, негативную стихию, а женщины — позитивно-конструктивную. Две американские умницы — Ч. Бенард и Э. Шлаффер в своей книге «Без нас вы ничто» (М., «Панорама», 1993 г.) пишут: «Если детям дать по коробке со строительными кубиками, то мальчики будут строить башни. А девочки будут строить дома… Мальчики строили возвышающиеся структуры и башни, чтобы к концу игры иметь возможность их разрушить. Девочки строили защищающие помещения, и радовались своему творению, и оставляли его до конца игры».

Далее читаем: «Мальчики предпочитали рассказывать о приключениях, героях, о боях и триумфах — и почти всегда заканчивали историю плохо. Сначала был ощутимый подъём, причём герой всё больше и больше переживал триумфы и в конце концов поднимался на самую вершину, чтобы затем сорваться вниз с крутого склона».

В историях же девочек «главное действующее лицо сталкивалось с целым рядом трудностей, которые оно преодолевало, чтобы в конце обрести счастье». Наши «аналитики» приводят кучу примеров мужских измен, когда годами построенное счастье в единочасье разрушалось и заявляют, что «после того, как мужчина построил для себя великолепную башню, им овладевает непреодолимое желание развалить её». Типа, мужчины вообще не умеют ничего строить, они только рушат. Наверное, более точной формулировкой мысли авторов была бы идея, что мужская способность к разрушению значительно превалирует над умением строить. Мальчики не умеют радоваться уже построенному, они неспособны это сохранить: подлинное удовольствие они получают при разрушении своей постройки. У мужчин вообще «аллергия к счастью»: «отождествление счастья с неволей — это специфически мужское состояние… Только нанося ущерб, разрушая, причиняя страдания и боль, многие мужчины чувствуют себя свободными и деятельными… Мужчины чувствуют себя пленниками не только в скучном браке или в мещанском особняке, они чувствуют себя пленниками на этой планете».

Занятно, что в конце-концов сами же тётки и проговорились, и сделали самый важный вывод, полностью их опровергающий (мы потом к нему ещё вернёмся) — но не заметили этого.

Очевидно, что мужское стремление разрушать напрямую связано с желанием воплотить в строительстве свою детскую фантазию. В сознании (даже самого маленького) мальчика носится некий смутный идеальный образ башни, который он и стремится воплотить. Мальчик мучается, пытаясь втиснуть этот внутренний образ в очередных несовершенных материальных формах. Но ведь в наличии у него есть только один набор кубиков. Именно поэтому он разрушает одну постройку и начинает другую.

Тот идеал, к которому стремится наш юный строитель, лежит вне реалий каждой очередной постройки. Она — лишь преходящее воплощение бесконечного идеального объекта. Именно на этот идеальный объект и направлено внимание играющего мальчика. Самая игра мальчика — уже есть поиск идеала. И поиск этого идеала, в реальности недостижимого, стремление воплотить фантазии, связанные со смутно ощущаемым идеальным образом и движут мальчиком, когда он разрушает только что отстроенную башенку.

Теперь нетрудно видеть, что у мужчин есть идеал, но лежит он вне не только конкретных объектов (например, построенных из детского конструктора), но и материального мира в целом. Стремление к воплощению идеала, к реализации того бесконечного, что в нас есть — вот что сквозит в этой «способности к разрушению». Таким образом, разрушение есть промежуточный этап в постоянном процессе строительства. Стремление разрушать только что построенное — да и разрушать вообще — более всего доказывает и творческие способности мужчины, и творческое его предназначение в этом мире.

Но женское сознание не умеет выйти за рамки убогой бабской конкретики. Женщина видит, что постройку в конце разрушили — и делает вывод, что строить не умеют вообще; что строители способны только к разрушению. И это так в первую очередь потому, что большинство женщин начисто лишены творческих способностей. Это дополнительно подтверждается тем типом конструкций, которые возводили девочки: однообразные маленькие домики, в которых можно просто жить, наслаждаясь незамысловатым женским счастьем, безусловно не несут никакой дополнительной смысловой нагрузки. Одноэтажная постройка утилитарна, она не даёт простора фантазии строителя. Для её постройки не нужно развитого воображения. Но это означает, что у её строителей нет ни того, ни другого. В то время как среди мужских башенок можно по-настоящему развернуться.

Более всего одноэтажные постройки доказывают, что женский «идеал» равен этому конкретному одноэтажному домику и, собственно, полностью исчерпывается этим последним. Однако можно ли говорить в этом случае об идеале? Это просто домик, и всё. Нету у женщин ни идеалов, ни какого-либо творчества. Есть только потребность в счастье, да мечта о домике. Идеал по самому смыслу должен быть идеальным, а не конкретным. И реализуется он путём лишь творческого поиска, а не однократным только построением, когда однажды сделанным довольствуются постоянно. Ибо творчество — это всегда стремление к воплощению идеала.

Более всего приведённый авторами пример доказывает, что мужчина — это строитель, просто ему не всегда удаётся полностью реализовать свой замысел, и тогда он рискует: разрушает и строит заново. Творчество, стремление к новому — связано с риском всегда. А вот женщина — это тот самый гоголевский мешок: «что положишь, то и несёт». И вовсе не случайно женщины не только не умеют, но и не любят рисковать. Женщинское представление о счастье всегда включает в себя отсутствие риска. Это наслаждение, покой и уверенность в завтрашнем дне.

Авторши с воодушевлением приводят пример художественного произведения, в котором «мужчина, который добился своих целей по всем критериям, какие только возможно себе представить, и мог бы быть счастлив, начинает всё разрушать. После того, как он построил для себя великолепную башню, им овладело непреодолимое желание развалить её. Его жизнь представляется ему скучной, и потому он быстро придумывает трагическую развязку». Ну ладно, фиг с ним, с отдельным мужчиной. Развалил он там всё, пусть его всякие дуры осуждают. Могут же в чём-то они быть и правы? Однако далее нам заявляют следующее:

«Если бы это касалось только его одного, мы могли бы посочувствовать этому человеку: ведь этот саморазрушительный импульс ужасен. Однако вполне понятно, что этот мужчина вовлекает в беду, которую он выбрал по своей воле, множество других (невинных) людей».

Обратим внимание, как интерпретируют эту историю бабы, как постепенно всё более и более сгущают краски в описании: начав с внутренней проблемы одного, они заканчивают бедой многих. Нашего бедолагу представляют кем-то вроде террориста-смертника, который и сам в силу своих непонятных мужских «заморочек» не хочет нормально жить, и разрушает жизнь всех окружающих. Особенно же часто авторши нападают на мужскую скуку: мол, все беды именно в ней, это из-за неё мужчины идут на неоправданный риск, и совершают непоправимые и зачастую пагубные ошибки.

Из всего этого повествователи делают вполне «закономерные» выводы: в обществе есть только одна полноценная сила, не создающая никаких проблем ни себе, ни окружающим. Именно женский эталон существования, да и сама женская система ценностей являются самыми здравыми, жизнеспособными и самыми конструктивными. Все бразды правления должны быть переданы женщинам.

Окончательный вывод, к которому вплотную подводят читателя авторы: те особенности мужчин, которые заставляют разрушать однажды так хорошо построенное, есть безусловный вред и для женщин, и для всего общества. С этими в корне порочными мужскими чертами нужно всячески бороться. И умудрённые жизнью авторши рассказывают нам, как.

Мальчиков следует воспитывать так, чтобы они не умели разрушать. С самого раннего детства их следует приучать играть в куклы, строить простейшие одноэтажные домики из конструктора, и сохранять их после игры. Во всём, в том числе и игрушечном строительстве, мальчиков следует учить брать пример с девочек, которые олицетворяют собой конструктивное, полезное для общества начало — поскольку разрушать девочки не умеют, а значит никому никогда плохо от них не бывает. Именно женщина с её любовью к счастью, покою и комфорту является эталоном человеческого существа.

Необходимо как-то ограничить мужчин во всех вредных их проявлениях — в том числе и законодательно. Мужчины должны быть такими, как «все», жить так, как живут «все», чтобы «всем» было хорошо. Упрощённо говоря, авторы предлагают нам всем строить одноэтажные удобные домики, и по-женски наслаждаться там миром и покоем. И ни к чему более не стремится. Потому что так удобно им, женщинам.

…Я прочёл эту книгу почти 10 лет назад. Всё это время она лежала на полке с литературой по психологии на самом видном месте, вверху, на уровне глаз, и проходя мимо, я временами подумывал: «Ладно, су*и. Когда-нибудь я всё равно займусь этой темой. Уж тогда я вам отвечу…» И я решил сделать это прямо сейчас.

Строя новую, оригинальную башню, мальчик создаёт то, чего не было. Нетрудно видеть, что и само строительство домиков как таковое — по отношению, например, к рытью землянок — также было изобретено мальчиками. А рытьё землянок — та же самая «башенка» по отношению к обустраиванию пещер. Сколько землянок обвалилось в процессе мужских экспериментов по их строительству?

И в то время, когда девочки играли в искусственные пещерки и заселяли туда игрушечных человечков, которые должны жить там «долго и счастливо», мальчики уже играли в маленькие земляночки. Рыли их и ломали, и придумывали тёплый тамбур, и всячески экспериментировали с многослойным бревенчатым покрытием потолка… И первым, кто начнёт вообще что-либо строить, это будет мальчик, а не девочка. Сама по себе девочка никогда ничего возводить не начнёт — в первую очередь потому, что не умеет ломать. И не является ли то, что женщина стремиться не разрушать, наилучшим доказательством того, что на самом деле создавать она не умеет?

Важно то, что мальчик умеет начинать каждый раз с «чистого листа», с пустого места. Важна даже не способность строительства как такового, а способность начать с нуля, умение не бояться создавать новое, потребность в реализации своего изначального замысла, некоей смутной идеи. И идея эта зарождается изначально всегда в мужской голове.

А девочка никогда не начинает с нуля. Она всегда строит одно и то же. Она видит первый этаж, который некогда возвёл мальчик, и начинает строить типа своё, постоянно и монотонно его воспроизводя. Дальнейшее строительство, всяческие эксперименты, неизбежно связанные с разрушением и риском, не интересуют её вообще: а зачем рисковать? И в одноэтажном домике можно быть счастливым. И если бы не было мальчиков с их «разрушительной способностью», то девочки были бы точно так же счастливы в тёплой землянке или «благоустроенной» пещере. Не умея возводить фантастические башни, девочки никогда не додумались бы до современных домов.

Любая медаль имеет свою обратную сторону. Разрушение только что построенного — вот плата за способность творить новое. Однако этот справедливый расклад женщины не готовы принять. Ты строй себе, но ломать потом не вздумай — говорят они.

Однако будем рассуждать дальше. Если бы мальчики не разрушали свои строения, то девочки не начали бы строить. Благодаря нашим творческим способностям, благодаря вот этому нашему стремлению к воплощению отвлеченного идеала что-то не просто строится, но существует вообще.

Идеал, к которому стремятся мальчики в своём строительстве, не существует в реале. Идея и идеал — это близкие, однопорядковые вещи. Поскольку строительство и последующее разрушение свидетельствуют вот о чём: так как только у мальчиков есть идеал, то и сама идея строительства могла зародиться именно у них, а не у девочек. У этих последних идеала нет, а есть просто пошлая потребность в реальном «домике» и реальном счастье. Идеал девочки, поэтому, просто равен её потребности, тождественен ей. Или сформулируем иначе: потребности у неё есть, а вот идеала-то и нет. Ну что это за идеал, который низведён до уровня материальной необходимости? Мир женщины исчерпывается потребностями в наслаждении, накоплении и размножении; ни тем, ни другим, ни третьим она рисковать не может, не хочет, и не умеет.

(Я бы даже добавил, идеал женщины равен ее нынешним потребностям. Именно этим и объясняется вся «изменчивость-переменчивость», меркантильность, желание выйти замуж или наоборот «насладиться свободой» и пр. Этим свойством, собственно, и диктуется ее выбор мужчин. Не хватает (патологически) денег (в смысле, ощущается потребность) — мой идеал щедрые и богатые, не хватает секса — идеальный мужчина для меня спортивный и темнокожий. Скучно — хочу веселого и не зануду. Пора сдавать сессию — ценю умных, хочу замуж и детей — нужен заботливый верный. и т. п. А мы, блин, трактаты пишем, пытаемся понять, как же попытаться ее понять. :))) Надо просто узнать, что она хочет и чего ей в жизни не хватало — и сразу будет ясно — нужен ты ей или… или она тебе со своими запросами. :)

Да и женщина в целом, взятая сама по себе, как гегелевская вещь в себе, «Ding an sich», равна лишь вот этому «одноэтажному домику», всё остальное — от лукавого. Это «всё остальное» придумали также мы. Это мы создали тот самый, блин, «идеал» женщины — но теперь существующий как вещь для нас, «Ding fuer uns». Мы создали его по канонам того самого нашего творчества. Мы выстроили этот идеал женщины и «вечной женственности» тем же самым способом, как строили в детстве очередную башенку. Собственно, это восприятие женщины как некоего необыкновенного существа — и есть одна из башенок, которую построили мы, мальчики.

Это мы нашли в материнстве некую мистику. Щас замочу вам Брюсова, «Habet illa in alvo»:

«Она ступает тяжело,

Неся сосуд нерукотворный,

В который небо снизошло.

Святому таинству причастна

И той причастностью горда,

Она по-новому прекрасна

… … … … … .

… она с безвестной грани

Приносит тайну бытия…

… … … … … .

Ночь — Тайна — Мрак — Неведомое — Чудо,

Нам непонятное, что приняла она…

… … … … … .

Ты охраняешь мир таинственной утробой…

… … … … … .

Пространство, время, мысль — вмещаешь дважды ты,

Вмещаешь и даёшь им новое теченье…

… … … … … .

Иди походкой непоспешной,

Неси священный свой сосуд,

В преддверьи каждой ночи грешной

Два ангела с мечами ждут…»

В каждом слове, в каждой строке — святость и божество. Откуда чё взялось, а?!

Именно благодаря мальчикам девочки могут воображать себя чёрт знает кем. «С тех пор, как поэты пишут и женщины их читают…, их столько раз называли ангелами, что они в самом деле, в простоте душевной, поверили этому комплименту» — говорит лермонтовский Печорин. И, замечу — в конце-концов в этот комплимент поверили и мы. И потому девочки — куда более приземлённые создания, чем о них думают. Кстати, сами они обо всём этом прекрасно осведомлены:

«Дознался я, что дамы сами,

Душевной тайне изменя,

Не могут надивиться нами,

Себя по совести ценя;

Восторги наши своенравны

Им очень кажутся забавны…»

— говорит Пушкин в черновых набросках к 4 главе «Евгения Онегина» (http://rvb.ru/pushkin/01text/04onegin/02edit/0853.htm). Кстати, парень построил классную «башню». Вы когда последний раз её перечитывали?

Без этой красивой выдумки нам скучно было бы жить. Скучно нам всем, не только мужчинам. Уж самой этой мужской скуке, и, возможно, в первую очередь именно ей, обязаны женщины тем, что их превознесли до небес. И если женщина склонна думать о себе как мистическом, таинственном существе в брюсовском смысле, как царице мира, блин, как супер-пупер-мега богине, то ей в первую очередь следует принять и того, кто этим званием её наградил — нашего брата, «не любящего скучать», и вечно чего-то там выдумывающего, строящего и разрушающего. И принять его полностью, целокупно, не кастрировано — то есть не лишённого творческих способностей, любви к риску и способности ломать. А коли это последнее женщина принять не готова — то пусть довольствуется миром в его первобытной, циничной, одноэтажной простоте.

Никакого неба никуда не снисходило. Ибо если так, то «небеса» «сходили» и в утробу лягушки, кобылы, и супоросной свиноматки… Гордиться беременностью может лишь существо, изначально ощущающее собственную неполноценность.

По статистике, именно женщины чаще всего подают на развод, то есть — разрушают собственное «одноэтажное строение». Ежедневное и ежечасное их недовольство действуют ничуть не менее деструктивно, чем наше мужское однократное разрушение. Возьмём для примера «Сказку о рыбаке и рыбке» Пушкина (http://www.rvb.ru/pushkin/01text/03fables/01fables/0799.htm). Вот прямо сейчас сходите по этому адресу и убедитесь: кто в ней разрушал, а кто строил? И у Пушкина же читаем: «И, право, — с нашей стороны Мы непростительно смешны: Закабалясь неосторожно, Мы их любви в награду ждём, Любовь в безумии зовём, — Как будто требовать возможно От мотыльков иль от лилей И чувств глубоких, и страстей!» (в набросках к 4 главе «Онегина»). Слова «любовь в безумии» выделены самим Пушкиным. Кстати, в черновом варианте сразу же вслед за тем идут две строчки, которые знают решительно все русские мужчины: «Чем меньше женщину мы любим…»

И вообще — никаких идеалов у женщины нет. Женщина — это оболочка, которую неким идеалом следует «наполнить». И наполняет женщину ни кто иной, как мужчина. Эта схема действует не только в плане деторождения (здесь она, пожалуй, особенно показательна), но и в любых других областях. И мужчине с его внутренней свободой, с его стремлением к идеалу и творческим духом следует подбирать себе хорошую, чистую «оболочку», а не драный, многократно использованный мешок.

А ежели мы совсем уж ударимся в философию (которая, кстати, тоже является одной из наших мужских башен, причём не самой плохой), если уж захотим рассмотреть Вселенную в целом, в её возникновении и дальнейшей эволюции (этой темой Кот увлекался ещё на втором курсе, хренову кучу идей понаделал, мля), если исхитримся задействовать наше «внутреннее зрение» и узреть, как именно вся Вселенная в целом — и эволюционно, и энергетически — актуализируется в данном объекте (да хотя бы в том же самом младенце в утробе матери), то мы увидим, что и в нашем мужском семени воплощена такая же по масштабам «тайна бытия». И даже маленький Брюсов тоже был заключен именно там. Учёные давным-давно доказали, что в сперматозоиде заключено гораздо больше информации, чем в яйцеклетке.

А если копнём глубже, то поймём, что в этих самых словах Брюсова (а точнее, в творческих способностях мужчин) реализуется то самое «подобие Божие»; творчество Бога-Творца продолжается, должно продолжаться в нашем земном мужском со-творчестве, «the show must go on». «Ибо мы соработники Бога» (1 Кор., 3:9). То есть вся Вселенная возвращается в нас, мужчинах, к самой себе.

Антропный принцип, а на самом деле — вторая, человеческая Ипостась Творца, принимавшая в сотворении мира самое деятельное участие… но олухи-богословы до сих пор этим не хотят заниматься. Андрюша так вообще размышляет о «Женщине в Церкви», нах… Так вот: антропный принцип строения Вселенной достигает высшей своей реализации именно в мужчине. Не говоря уже о том, что мужчиною был и Иисус Христос… И коль скоро Творец позволяет себе роскошь однажды «разрушить башенку» созданного Им мира, то, наверное, и мы можем что-то там разрушать — во имя того же самого творчества. Если из человечества будет кончательно вытравлен мужской творческий дух, если мир окончательно скатится к (женским) потребительским ценностям, то он обязательно погибнет. Именно в этом заключается истинный смысл Апокалиписиса. Помните? «…С нею блудодействовали цари земные, и вином ее блудодеянья упивались живущие на земле… И я увидел жену, сидящую на звере багряном, преисполненном именами богохульными, с семью головами и десятью рогами. И жена облечена была в порфиру и багряницу, украшена золотом, драгоценными камнями и жемчугом, и держала золотую чашу в руке своей…» (Откр., 17:2–4).

Творчество мужчины — это продолжение Божия миротворения (хотя и не всегда). Это вам не брюхо свиноматки…

Давайте немного уклонимся в сторону, и зададимся вопросом: а что плохого в этом женском — тёплом, тихом и уютном — счастье? Кстати: можно ли сказать, что первые люди в Эдеме были счастливы? Существовало ли понятие счастья до грехопадения?

В женских форумах тётки очень часто вопрошают: у меня муж — такой-то, имеет такие-то недостатки, не знаю, что делать: жить с ним, или разводиться? Ей чаще всего отвечают: главное — ваш личный комфорт. Поступайте так, чтобы вам было комфортно, то есть удобно. Какая-нибудь одна при этом обязательно заявляет: мне, например, комфортно быть одной.

Нетрудно видеть, что собственный комфорт при этом возводится в абсолют: у меня есть деньги, достаток, всяческие удобства, ребёнка там я себе завела, купила машину… Женская философия комфорта становится своеобразной религией: так и надо жить, чего ещё искать другого? Почему всё это может быть нехорошо? Кому от всего этого плохо?

Это женское счастье, этот «клеточный комфорт» — эгоцентричен, и в конечном счёте разрушителен. Потому что когда ищешь такого спокойного самодовольного счастья, принципиально исключающего риск, то думаешь о себе исключительно («Когда будут говорить „мир и безопасность“, тогда внезапно настигнет их пагуба» (1 Фес., 5:3). Все эти форумные тётки ищут комфорта лично для себя. Вот и тому мужику из художественного произведения, потерявшему жену и детей из-за молоденькой любовницы, предлагается оставить свою изначально «саморазрушающую» деятельность, потому что плохо от этого женщинам. При этом каково самому герою почему-то никого не интересует. Почему-то по умолчанию предполагается, что если хорошо каждой отдельной женщине, то «щастье» настигнет и сразу всех.

Девочка, которая строит свой одноэтажный домик, вовсе не думает о домиках других девиц, а равно и об этих последних. Она строит только свой домик. Женщина — хранительница очага. Своего очага, и только своего. И если довести эту схему «счастливых одноэтажных домиков» до логического завершения, то мы получим конгломерат никак не связанных, эгоцентричных, равномерно рассеянных бабских мирков. Этот мир как бы распадается, в нём нет никакой внутренней связки. Это мир атомизированных индивидуумов, каждый из которых ищет собственного комфорта, мир маленьких мирков, замкнутых на самих себя.

В мире, где царствует комфорт, единства быть не может. Этих людей ничто не связывает: комфорт может быть у каждого лишь свой. Мир женских ценностей — это мир по определению разобщающий, он разъединяет людей. И вовсе не случайно не существует женская дружба как массовое явление: женские ценности не включают в себя что-либо вне узкого своего мирка. Как неслучайно и то, что женщина ревнует своего мужчину: к его хобби, к его друзьям, к его делу… Да, собственно, ко всему, лежащему вне одноэтажного её домика. Как это ни парадоксально, но женские ценности, в конечном счёте также являются разрушительными.

Дружба — в высоком смысле этого слова — и есть символ объединения людей. Не может быть объединения людей по принципу «одинаковых домиков». Объединяет между собой лишь идеал, лишь идея. Тот, кто ориентирован на личный комфорт, на индивидуальное счастье в уютном одноэтажном домике, кто лишён идеалов, у кого нет своих, пусть даже плохоньких идей, не может дружить. Стремление к личному комфорту людей друг от друга отделяет. А стремление к построению чего-то своего, к реализации собственной идеи, всегда притягивает людей. Вокруг интересного мужчины всё время что-то происходит, пусть он разрушает, всячески куролесит — но с ним не скучно, к нему люди тянутся. Однако что есть интересный мужчина? Это человек, у которого есть свои идеи, то есть мужчина творческий. Умеющий разрушать.

Система мужских, то есть творческих ценностей не направлена на саму себя. Мужчина живёт не столько собственными, сколько мировыми проблемами. Мир мужчины — это мир, объединяющий других людей, включающий их в «орбиту своего влияния». Именно мужчина является «точкой роста» нашего мира: человека, семьи, человечества.

Отсутствие своих идей, неимение идеалов вне узкого своего одноэтажного мирка превращает женщин в послушных, безвольных единиц. Девочка строит одноэтажные дома… но это так потому, что и сама она — точно такой же одноэтажный домик. Узкое, однобокое стремление к материальным ценностям зомбирует её, делает существом духовно несамостоятельным. «Какая польза человеку, если он приобретёт весь мир, а душе своей повредит?» Стремление ко всё большему наслаждению и комфорту не просто лишает человека идеалов и идей, но погружает его в пучину самого пошлого, тварного детерминизма. Понимание любых реалий, лежащих вне плоского материального мирка становится для него невозможным. Даже мужчина, попавший в этот поток, стремительно перестаёт быть мужчиной. Вместо строителя из кубиков он сам превращается в кубик. Взгляните на американцев — все они стали жалкими кубиками в чьих-то могущественных руках. Но ведь женщина является такою изначально…

Женщина — не строитель, не творец, но кубик из конструктора. Именно поэтому понятие женской дружбы несёт противоречие в самом себе: ну как могут дружить, скажем, два одинаковых элемента в конструкторе? А два разных? Они — жертва обстоятельств, произвола внешнего строителя, который временно поставил их рядом. Женская дружба реализуется чаще всего именно по этому принципу.

«Нетрудно заметить, что движение к разрушению есть и у мужчин, и у женщин. Только у мужчин это как бы промежуточный этап в их деятельности: разрушение нужно для того, чтобы созидать дальше. В развитии, идущем путём законов той же самой диалектики (отрицание отрицания, или, что то же самое — евангельский пример зерна), разрушается старое, и на его развалинах выстраивается новое. Разрушение в этим мире происходит очевидно, оно как бы лежит на поверхности. Но в конечном счёте мужское разрушение созидательно.

А у женщин разрушение — это как бы закономерный итог всей их деятельности. Или, иными словами, тотальное строительство одноэтажных домиков неизбежно приведёт к разрушению всей цивилизации в целом (вспомним, что в благополучной Швеции почему-то самый высокий уровень самоубийств). Однако этот тип разрушения — окончательного и бесповоротного — на поверхности как раз и не лежит. То разрушение, которое привносят в наш мир женщины, не является очевидным. Женская деятельность лишь на первый взгляд кажется спокойной, безрисковой и для всех безопасной. Но на самом деле она разрушительна: на основе женских ценностей мир не может существовать, он неизбежно распадётся. И когда авторши жалуются на разрушительную деятельность мужиков, то на самом деле они чуют, что разрушительна в конечном итоге их, женская, работа по построению одноэтажных домиков. Женщины обвиняют мужчин в том, что более всего наличествует в них самих.

Каждая девочка оставляет после игры свою постройку потому, что она боится за свой кусочек личного счастья, за свой собственный одноэтажный комфорт. Так как она знает, что другого она построить не может. Женская деятельность вовсе не является созидательной, она, скорее, не неразрушительна».

Система мужских ценностей — мужских, говорю я, а не тех, что господствуют в западном потребильском обществе — это то, на основании чего объединяется, должен объединяться наш мир. Мир наших мужских ценностей не должен погибнуть, погребённый под бабским любостяжанием. Мы должны его сохранить. Мы не должны допустить нового грехопадения людей.

Ребята, что-то я заболтался с вами, теперь походу немного поработаю и по основной специальности, ладно?

Самое строительство — это тоже идея, это тоже некий «идеал деятельности», который не равен обыденному существованию: хождению на охоту, приготовлению пищи… Идеи чего-либо нового (самые разные), стремление воплощать их, да и творческие способности вообще — существуют благодаря тому, что в голове у мальчика есть идея разрушения. То есть некоторое внутреннее представление о небытии, о смерти вообще. Обратите внимание, что пишут американские тётки: идеи мальчиков чаще всего кончались плохо, то есть смертью главного действующего лица (пусть и героической). Идея смерти, равно как и связанная с ней идея разрушения предзаложена в голове у мальчиков. У девочек нет опыта смерти, и потому в их историях смерти нет. У мальчиков, замечу, тоже нет такого опыта, а вот смерть в их историях есть. Это ещё раз доказывает, что все мальчики — идеалисты. Они изобрели и самую смерть — построили её как идею, как своего рода «башню». То есть абстрактное мышление мальчика таково, что он выстраивает идею смерти как нечто реально существующее. По крайней мере, идея смерти для мальчиков точно существует. Но существует ли смерть? Существует ли небытие?

И вот именно в этом «разрыве» между строительством и разрушением, и осуществляется внутренняя наша способность порождать виртуальное, и существует наш мужской внутренний мир, все наши идеи и идеалы. Мужское творчество возникает в этом самом «зазоре» бытия и небытия. Или, выражаясь иначе, своими творческими способностями мы обязаны страху смерти. В нашей мужской голове существует идея небытия — именно как идея, и именно в голове, поскольку пока мы есть, небытия ещё нет, а когда небытие есть, то нас уже нет (Сократ). И наше творчество, идеальный мир, который существует в голове у мальчиков, а равно и стремление к его воплощению — ни что иное, как «виртуальное» преодоление нашей смертности.

Женское сознание не только избегает мысли о смерти — но эта последняя для женщин вообще не существует. Иначе говоря, женщины имеют укороченные мозги, «версия» их сознания оказывается даже не «триальной», но «урезанной», причём ровно наполовину: категория бытия, самое существование — для них есть, а вот небытия, смерти — как бы и нет. Эти блаженные существа живут, как будто они бессмертны. Идею смерти невозможно пощупать, от неё нельзя взять хоть что-то для повседневного бытового женского использования — как берут девочки для строительства только один первый этаж.

Иногда представляется, что традиционная мелочность женщины существует для того, чтобы избавить её от «мыслей по-крупному», о смерти. То есть — в конечном счёте, от духовности. Для девочек не существуют категории смерти, разрушения, несчастья — как не существует, кстати, и религии в целом: эта последняя распадается в женском сознании на отдельные «одноэтажные» домики — то есть сводится к «правильному» исполнению конкретных обрядов: освящение водички, вкушение просфорочки, покупка вербочки, размещение на стене иконочки… Именно их «выщипнуло» ограниченное женское мышление из целостной религиозной системы, из этой огромной башни, построенной мужчинами же, мужчинами.

Женское восприятие «отрезает» ровно «половину» нашей деятельности: самое строительство они готовы признать, а вот разрушение — нет. Оно для них нонсенс, его вообще не должно и не может быть, оно не существует. Эта странная, мистическая, непонятно откуда взявшаяся способность разрушать, как и самая способность к творчеству — за версту отдаёт каким-то ужасным тленом, ничего хорошего оно женщине не сулит. Но именно поэтому и привлекательно. Отсюда было бы интересно перейти к анализу самых глубин женского подсознания, где мужчина ассоциируется для женщины с чем-то враждебным и ужасным, с потерей самое себя (причём это так даже в традиционных обществах); где брак бессознательно воспринимается ею как похороны — женщины часто об этом говорят, да и вообще было бы интересно «раскрутить» эту тему. Но стоит ли уклоняться? Чтобы меня лишний раз ругнули за растянутость текста?

Итак, женщины видят и воспринимают ровно половину нашей мужской жизни: всё, что неподвластно их кастрированному восприятию неизбежно проходит через этот «фильтр». И оттого-то женщинам и не дана наша способность к творчеству, поскольку эта последняя связана с внутренним видением, с умением строить идеальные объекты внутри себя, со способностью вообразить себе разрушение. И — в конечном счёте — с (явным или латентным) страхом перед смертью.

Женщина как бы связана только с категорией бытия. Кстати, и «Ева» переводится как «дающая жизнь». И у неё есть свой собственный, очень удачный способ виртуального преодоления смертности — физическое рождение потомства. Способ настолько совершенный, что не нужно даже и сознание со всякими там идеями. В женском случае на место такого сознания, аналогом этого нашего «места для идеалов» становится матка. Которую тоже нужно ещё наполнить:) Вот откуда идут все женские «заморочки».

Само начало строительства, как новое действие, которого ещё нет, есть (мужской) идеал. У нас в мозгах есть нечто такое, чего в природе нет, чего осязают только умозрительно. Это мы придумали строительство как таковое. Придумали благодаря нашей способности видеть невидимое, благодаря нашей потенции в воплощении идеального: «он сочинял то, чего никогда не видел, но о чем наверно знал, что оно было» (Булгаков, «Мастер и Маргарита»). И это мы придумали всё остальное, пока девочки тупо воспроизводили однажды в них заложенное — нами же, нами. Не видеть этого, не понимать этой логической цепочки, ухватываясь за каждую разрушенную башенку, обвинять в этом разрушении мужчин — не что иное, как самое тривиальное бабство.

Скажу более: в этом проявляется и тотальный эгоизм и неблагодарность женщин за ту великую роль, которую играют на земле мужчины. Эту роль готовы похерить уже потому, что в ходе экспериментов какие-то из башенок неизбежно будут разрушены. Ну не бабство, а? А импотенцию, стало быть, нужно лечить кастрацией, перхоть — отрубанием головы… Только женщины могли додуматься до того, чтобы любую эпизодическую ошибку возвести в абсолют, поскольку кому-то от неё может быть когда-то там плохо. Следуя этой логике, природе следовало бы уничтожить всех хищников, которые поедают детёнышей и больных особей жертв: ах, как немилосердно! Но тогда не было бы эволюции вообще. И мы бы сейчас были даже не амёбы, но аминокислоты.

Однако давайте вообразим, что женщин не существует. Что бы тогда было (кроме множества мозолей у нас на кулаке;)? Нетрудно видеть, что мужское стремление к новому, наша потребность в достижении невозможного идеала (на то он и идеал, что в «реале» не достижим), начала бы постепенно вырождаться. И сейчас вам скажут, куда.

В направлении построения всё более и более абстрактных конструкций. Мужская деятельность выродилась бы в бесконечную погоню за «чистой идеей». Грубо говоря, мужчины не стали бы строить ничего законченного. Точнее, не так. Они просто строили бы и разрушали, наслаждаясь сами процессом строительства, одним полётом своего духа. А зачем что-то ещё и оставлять? Достижение идеала, спортивный азарт, с этим связанный, для мальчиков куда интереснее, чем закрепление готовых (и к тому же не вполне идеальных) конструкций. Для настоящего мужчины его принципы, идеальное, всегда важнее, чем материальное и связанное с ним наслаждение, покой, мир и персональный комфорт.

И здесь мы получаем парадоксальную идею: без женщин с их идиотски-земной, супер-реальной потребностью в (фигурально выражаясь) одноэтажном домике и одноэтажном счастье, на Земле не было бы вообще ничего, кроме самого строительства как самоценного процесса для окончательно «сдвинутых» на нём маньяков-мужчин. Строит мужчина, но закрепляет женщина. Она как бы придаёт некую весомость, основательность нашей деятельности. Благодаря тому, что сознание женщины «ополовинено» одной только категорией бытия, а смерти и разрушения для неё нет, — именно благодаря этому женщина существует как эффективный «противовес» мужчине. Она заставляет его хоть что-то оставлять, она уберегает от разрушения самое важное. «То, что мужчина отливает в гипсе, женщина закрепляет в мраморе». Это рассуждение тоже следует иметь в виду. (Кстати: угадайте, кто подсунул мне идею о том, что в сознании женщин нет категории небытия?;)

И должен заметить, что до самого последнего времени женщины были очень неплохим противовесом.

…Если все бразды правления будут переданы женщинам; если мужчинам законодательно запретят «скучать», то вся планета Земля со временем будет застроена одноэтажными домиками с наслаждающимися в них миром, покоем и безопасеностью «одноэтажными» потребителями с плоской одномерной психикой. В конечном счёте она окажется нежизнеспособна. Произойдёт какое-либо наводнение — и жители погибнут. Свайные постройки тоже должны придумать мужчины — путём того же самого разрушения каких-то своих детских башен. А если женщины додумаются до идеи свай «сами», то только потому, что сейчас знают, что эта технология есть. Благодаря кому, если не секрет? Кстати: а как насчёт землетрясения? В этом случае рассчитать сейсмостойские конструкции может лишь тот, кто неоднократно разрушал…

На всё это можно возразить, что в личной жизни всё обстоит не так. Мол, к чему разрушать старую башню? Не проще ли рядом поставить новую? Но ведь наша жизнь есть только один набор кубиков. Тот, кто строит — уже рискует…

Когда этот кусок был уже набран, пришла мне в голову одна мысль. Мы видели уже, что без мужчины женщина строить никогда не начнёт. А не обстоит ли дело точно так же и с эмоциональным миром? Почему бы не предположить, что если все превратятся в женщин, то эмоции как таковые вымрут вообще? И наш эмоциональный ряд существует не просто за счёт взаимодействия мужского и женского начала, но и каким-то образом также задаётся мужчиной? И вообще, своей эмоциональностью женщина обязана мужчине, а не природе? Мужчины их как бы пробуждают, они типа задают этакое эмоциональное «строительство башен», которое женщины лишь поддерживают, развивая вширь в одной плоскости? В наших эмоциях содержится культура предыдущих веков. Произведения искусства, да и культура в самом широком смысле слова — культурное наследие, существующее в нас «в снятом виде» — разве не обусловливает наше эмоциональное богатство? Разве не является культура той же самой башней? А кто её сотворил? Конечно, женщины гораздо лучше усваивают эмоциональное богатство нашей культуры. Но тогда получается, что в конечном счёте этим своим эмоциональным богатством они обязаны нам.

Вообще-то это просто догадка, идущая на чистой интуиции. Психологией эмоций Кот никогда не занимался. Рассматривайте эту идею просто как очередную башню:)

Естественно, в той книге дебильные «пиндосы» интерпретировали все свои примеры с точки зрения самого что ни на есть вульгарного фрейдизма: «мальчики строят фаллические, возвышающиеся структуры, девочки — запертые, маточные жилища». Уж тогда копали бы глубже, и обратили внимание на то, что мальчишеский рассказ в точности повторяет схему полового акта, причём именно мужского: взбираемся типа на гору, потом кайф, потом внезапное падение — типа расслабуха… Тогда могли бы заявить, что в основе любого развития лежит та же самая схематика нашего оргазма: мол, в основе всего сущего типа лежит секс.

А будь у наших пиндосов нормальные, творческие, умеющие обобщать и видеть самую сокровенную суть (то есть мужские) мозги, то додумались бы они до того, что в основе бытия лежит некая единая схема, лишь проявляющаяся частным образом в сексе. Однако западный рационализм вообще не любит и не умеет обобщать на этом уровне и в этом смысле он всё более тяготеет к тому же самому бабству; или скажу иначе: вообще западное мышление настолько кастрировано в духовном отношении, что в этом смысле приближается к обыденному женскому мышлению. Не приходило ли вам в голову, что Запад всё более эволюционирует в сторону господства женских ценностей, да и сам, всё более утрачивая боевой и творческий дух, понемногу превращается в женщину?

И эта «единая-схема-бытия-после» лучше всего описана, как ни странно, Иисусом Христом в притче о блудном сыне, и связана в первую очередь с Богом, наконец. А уж о той элементарной вещи, как связана эта схема с грехопадением первых людей, что окончательная структура её сформировалась как результат грехопадения, что это последнее она несёт «в снятом виде», и что в нашем мире проявляется во всех мелочах — да хоть в нашей музыкальной гармонии (те самые три «блатные» аккорда, где аккорд на доминанте стремится вернуться к тонике), да и вообще во всей нашей культуре, мне кажется, не додумается никто и никогда… А то! Предыдущую-то главу не читали…

Вернёмся к цитате из рассматриваемой книги: «Мужчины чувствуют себя пленниками не только в скучном браке или в мещанском особняке, они чувствуют себя пленниками на этой планете». Идеал, к которому стремится мужчина, именно идеален, и мужчина мучается, воплощая его в несовершенных земных вещах. Это означает, что этот идеал внематериален, внеприроден, и связан с категориями самого высокого, духовного порядка. А эти последние, в свою очередь — со страхом смерти, с ценностями религиозными, с идеями творения мира и человека, с Богом, наконец. Бог-Творец и является «идеалом» всех наших идеалов. Все идеалы — коль скоро они есть — некоторым образом коренятся в Боге. А иначе — откуда взялась их «идеальность»? Выражаясь упрощённо, Бог (как «идеал») типа «вожак стаи» всех наших идей. Не верите — в какой-нибудь из последующих работ я вам это докажу. В набросках всё уже имеется:)

Но к чему клоню-то? Нам, мужчинам, нужно создать свою идеологию. Мы тоже люди, а потому женское стремление к счастливому, спокойному, сытому и комфортному прозябанию в «одноэтажном неразрушаемом строении» касается не только их одних. И если наши «эксперименты с разрушением» касаются «окружающих», то и женское понимание одномерного монотонного счастья также затрагивает их окружение — то есть нас. Мы имеем право на свой творческий риск ничуть не в меньшей степени, чем женщины — на своё спокойствие. Мы имеем право на свою нишу в земном бытии. И это должна быть не маленькая ниша. Мы, мужчины, наше творческое стремление к идеальному, должны лежать в основе мировых процессов развития. Именно мужской творческий полёт, а не бабские потребительские ценности.

У нас, мужчин, есть право на грандиозный эксперимент под названием «человечество» уже потому, что первая обезьяна, поднявшая с земли камень, и сделавшая топор, была мужчиною. Всей историей, которую мы и создали, мы заслужили право на нынешние и будущие ошибки, на творчество и риск. Ибо без них не может существовать человеческая история. Помните это, господа мужчины. Нам есть за что уважать себя. И мы не можем, не должны позволить сбросить себя с этого пьедестала.

Нам нужно противопоставить что-то бабству с его «горизонтальным» пониманием эталона бытия как бесконечно разросшегося одноэтажного счастья в одноэтажном домике. Мужики, нам пора построить свою башню! И в основе её должна лежать безусловно не идея уюта, спокойствия и бесконечного накопления материального, как у женщин. Но нечто очень и очень идеальное. В общем, загрузил я вас по полной. А слабо поразмыслить дальше самим?…

Ценности — мужские и женские — существуют в реальности, точно так же, как «зелёное» и «мокрое». По поводу того, чем живёт женщина, нам ясно. Остановимся на ценностях мужских.

Типично мужское понимание (или, вернее, ощущение) могущества, которое мужчины зачастую переносят на их автомобиль и счёт в банке связано в первую очередь с чисто мужским ощущением собственной бесконечности, бессмертия. Оно связано более всего с Богом, а не с мужским фаллосом (хотя бывают всякие идиоты…), Фрейд вас всех обманул. Наше мужество связано с бесконечностью внутри нас, а не с внешним могуществом и богатством, которые столь нравятся женщинам.

И если мужчина ассоциирует свою силу с размером гениталий да с могуществом эрекции, то он более всего играет на руку женщине. Представление о том, что в основе всех психических процессов лежит сексуальность толкает мир в пучину женских ценностей и ведёт к тотальному господству женщины.

Наше мужское «я» на последней глубине связано с любимым творческим делом. Любое иное представление о самих себе уводит нас в сторону от реальности, подсовывает нам ложные ориентиры и ценности. И в конечном счёте ведёт к обабиванию и нас, и окружающего мира. Ибо миру с его бабством можем противостоять только мы.

Я утверждал, и продолжаю утверждать, что для Настоящего Мужчины в его Деле имеет значение в первую очередь азарт, желание быть лучшим, первым, стремление победить других, достичь совершенства, стать самым главным вожаком, а не та сумма денег, которую это самое первенство принесёт.

Эта привходящая нашего успеха, без сомнения, важна — но она не главная. Она как бы привнесена в мир женщиной.

Концепция, ассоциирующая нашу мужественность с богатством и сексуальностью играет на руку в первую очередь женщинам. Это дополнительно подтверждается огромной её распространённостью. Ибо теория, призывающая нас к творческой самореализации, к нахождению своего места в мире, к поиску и выстраиванию своего уникального «я» такого распространения бы никогда бы не получила.

Мужчина — не собственник, он прежде всего охотник. Азарт погони важнее для него, чем наличие трофеев в пещере… И если хорошенько поразмыслить, если довести это рассуждение до логического конца, то мы упрёмся в… христианство с его школой самоограничения и всяческого воздержания. Это мужское «охотничье стремление» в конечном счёте противостоит сексуальности.