I. МОИСЕЙ – ЕГИПТЯНИН

I.

МОИСЕЙ – ЕГИПТЯНИН

Лишить народ человека, которым он гордится как величайшим из своих сынов, не является делом, предпринимаемым с охотой или легкомыслием, и тем более, если сам являешься представителем этого невроза. Но мы не можем позволить, чтобы какие-либо подобные соображения побудили нас отказаться от истины в пользу того, что принято считать национальными интересами. Более того, можно ожидать, что выяснение ряда фактов приведет к расширению наших знаний.

Человек Моисей,[2] давший еврейскому народу свободу, установивший его законы и основавший его религию, принадлежит к таким далеким временам, что нельзя уклониться от предварительного исследования того, был ли он историческим персонажем или человеком из легенды. Если он жил, то это было в тринадцатом, а может быть и в четырнадцатом веке до нашей эры. У нас нет никакой иной информации о нем, кроме как из священных писаний и преданий Иудеев. Хотя вследствие этого окончательному разрешению вопроса и не достает определенности, тем не менее, подавляющее большинство историков высказываются в пользу той точки зрения, что Моисей был реальной личностью, и что Исход из Египта, связываемый с ним, действительно происходил. Справедливо утверждается, что если не согласиться с данной посылкой, то последующая история Израильского народа будет непонятна. Действительно, наука сегодня стала в целом более осмотрительной и намного терпимее относится к преданиям, чем в первые дни исторического критицизма.

Первым, что привлекает наше внимание в отношении фигуры Моисея, является его имя, которое на иврите звучит как Моше (Mosheh). «Каково его происхождение? – можем мы задать вопрос, – и что оно означает?» Как нам известно, ответ на этот вопрос дается во второй главе Исхода. Там говорится, что имя ему дала дочь египетского фараона, спасшая младенца от гибели в водах Нила, выдвинув при этом следующий этимологический довод: «Потому что я из воды вынула его»[3].

Это объяснение, однако, безусловно, является недостаточным. «Библейская интерпретация имени как «тот, которого вытащили из воды», – утверждает автор Иудейского лексикона[4], – является общераспространенной этимологией, с которой прежде всего невозможно согласовать активную форму иудейского слова – так как «Моше» может также означать «тот, который вытягивает». Мы можем поддержать это несогласие двумя следующими доводами: во-первых, абсурдно говорить о том, что дочь египетского фараона взяла имя из иудейского, и во-вторых, что воды, из которых был вытащен ребенок, вероятнее всего не были водами Нила.

С другой стороны, многие специалисты давно уже высказывали подозрение, что имя «Моисей» имеет египетское происхождение. Вместо перечисления всех тех специалистов, которые высказывались в поддержку этой точки зрения, я процитирую имеющий отношение к данному вопросу отрывок из сравнительно недавней книги The Dawn of Conscience («Заря совести») (1934) Бристеда, автора, чья работа History of Egypt («История Египта») (1906) считается классической: «Важно отметить, что его имя, Моисей, было египетским. Это просто египетское слово «мое», означающее «ребенок» и являющееся сокращением более полной формы таких имен: как «Амен-мос», что значит «Амона ребенок», или «Птах-мос», «Птаха ребенок», которые в свою очередь – сокращения полной формы «Амоном (подаренный) ребенок» или «Птахом подаренный ребенок». Сокращение «ребенок» скоро стало удобным упрощением громоздкого полного имени, и имя Мос[5], «ребенок», довольно часто встречается на египетских памятниках. Отец Моисея, без сомнения, поставил перед именем своего сына имя египетского бога, такое как Амон или Птах, это божественное имя в общем употреблении было постепенно утеряно, и мальчика стали называть «Мое». (Конечное s [Mose-s} взято из греческого перевода Ветхого Завета. В иудейском есть только «Моше»[6].

Я привел этот отрывок дословно и никоим образом не готов нести ответственность за его детали. Я также несколько удивлен тем, что Бристед не привел совершенно аналогичных производных от божественных, имен, фигурирующих в списке египетских царей, например: А-мос (Ah-mose), Тот-мос (Thoth-mose) и Ра-мсес (Ra-mose).

Следовало бы ожидать, что кто-то из многочисленных исследователей, признавших, что «Моисей» – имя египетское, также пришел бы к заключению, или по крайней мере, принял бы во внимание, что человек, носивший египетское имя, возможно, и сам мог быть египтянином. Что касается нашего времени, то мы без колебаний делаем подобные заключения, хотя сейчас люди носят не одно, а два имени – собственно имя и фамилию – и несмотря на то, что с изменением обстоятельств вполне возможна перемена имени или принятие нового, сходного с ним. Так мы совершенно не удивляемся, когда подтверждается, что поэт Шамиссо[7] по происхождению был французом, что Наполеон Бонапарт, наоборот был выходцем из Италии, а Бенджамин Дизраэли действительно был итальянским евреем, как и следует из его имени. Что касается античных и древнехристианских времен, можно было бы предположить, что заключение относительно национальности человека, основанное на его имени, вероятнее всего было бы намного более достоверным и фактически не вызывающим сомнений. Тем не менее, насколько мне известно, ни один историк не пришел к такому выводу в отношении Моисея – никто, даже из тех, кто, как и сам Бристед (1934, 354), готов согласиться с тем, что «И научен был Моисей всей мудрости египетской»[8].

Что помешало им сделать это, с уверенностью сказать нельзя. Возможно непреодолимое почтение к библейскому преданию. Возможно, сама идея, что человек Моисей мог быть кем-то другим, а не евреем, казалась им слишком чудовищной. Однако как бы там ни было, признание того, что имя Моисей – египетское, не рассматривалось в качестве достаточно убедительного доказательства его происхождения, и никаких Дальнейших выводов из этого сделано не было. Если вопрос национальности этого великого человека считать важным, то было бы желательно привлечь к рассмотрению свежий материал, который помог бы ответить на него.

Именно этому посвящена моя краткая работа. Место, предоставленное ей на страницах Imago, обусловлено тем, что она представляет практическое применение психоанализа. Без сомнения, доказательство, полученное таким образом, будет оценено лишь тем малым кругом читателей, который знаком с психоаналитическим мышлением, и который по достоинству сможет оценить его результаты. Однако для них, я надеюсь, оно окажется существенным.

В 1909 году Отто Ранк, который в то время еще находился под моим влиянием[9], опубликовал, следуя моему совету, книгу под названием Миф о рождении героя. В ней говорится, что «Все известные высокоразвитые народы… еще на ранней стадии развития начали прославлять своих героев, мифических правителей и царей, основателей религий, династий, империи и городов, одним словом, своих национальных героев, во множестве поэтических сказаний и легенд. Истории рождения и раннего периода жизни таких личностей в особенности окутаны фантастическими элементами, которые у различных народов, несмотря на их географическую отдаленность и полную независимость друг от друга, обнаруживают удивительное сходство, а отчасти даже буквальное соответствие. Этот факт издавна поражал многих исследователей» (с. 157). Если вслед за Ранком, мы составим (по методике, напоминающей методику Гальтона[10]) «среднюю легенду», отражающую существенные черты всех этих историй то получим следующую картину:

«Герой является ребенком весьма знатных родителей; обычно сыном царя. Его рождению предшествуют различные трудности, такие как воздержание, долгое бесплодие, тайная, из-за внешних препятствий или запретов, близость родителей. До рождения героя или перед зачатием происходит пророчество, через сновидение или оракула, предостерегающее о нежелательности его рождения и обычно таящее угрозу для отца или лица, его представляющего. Как правило, младенца предают воде в корзине, сундуке, бочке. Затем его спасают животные или люди низкого происхождения (пастухи) и вскармливает звериная самка или женщина-простолюдинка. Выросший герой находит своих знатных родителей весьма разнообразными способами; с одной стороны, он мстит своему отцу, а с другой – получает признание у других, и в конце концов, добивается высокого положения и почета» (с. 216).

Древнейшей из исторических фигур, к которой относится этот миф рождения, является Саргон Аккадский, основатель Вавилона (ок. 2800 г. до нашей эры). Для нас, в частности, будет небезынтересным привести рассказ, приписываемый ему самому.

«Я, Саргон, могущественный царь, Царь Аккада. Моя мать была весталкой, отца своего я не знаю, брат же моего отца жил в горах. Моя мать, весталка, выносила меня в моем городе Азупирани, расположенном на берегу Евфрата. В укромном месте она родила меня. Она положила меня в корзину из камыша и, залив крышку смолой, опустила ее в воду, которая не поглотила меня. Река принесла меня к Акки, водочерпию. Водочерпий Акки по доброте своего сердца вытащил меня из воды; водочерпий Акки вырастил меня как своего собственного сына; водочерпий Акки сделал меня своим садовником. Когда я работал садовником, меня полюбила Иштар, я стал царем и царствовал в течение 45 лет» (с. 168).

Наиболее знакомы для нас в серии, начинающейся с Саргона Аккадского, имена Моисея, Кира и Ромула. Но в дополнение к ним Ранк собрал из поэзии или легенд целый ряд других исторических фигур, о юности которых повествует подобная история, сходная или в целом, или в легко распознаваемых фрагментах, – включая Эдипа, Карну, Париса, Телефа, Персея, Геракла, Гильгамеша, Амфиона, Зета и других[11].

Исследования Ранка познакомили нас с происхождением и целью этого мифа. Мне необходимо лишь сослаться на них с некоторыми краткими примечаниями. Герой – это некто, у кого хватило храбрости восстать против своего отца и в конце победно побороть его. Наш миф прослеживает эту борьбу вплоть до предыстории героя, так как представляет его как рожденного против воли его отца и спасенного вопреки его злым намерениям. Предоставление воле стихий в корзине является несомненным символическим выражением рождения: корзина – это матка, а вода – мниотическая жидкость. Отношения родитель-ребенок представлены в бесчисленных сновидениях вытаскивания или спасения из воды[12].

Когда фантазия людей связывает обсуждаемый нами миф о рождении с какой-нибудь выдающейся личностью, то это служит для признания ее в качестве героической и для провозглашения того, что жизнь этой личности полностью соответствует характеру жизни героя. Фактически же, однако, источником такого поэтического вымысла является то, что мы знаем как «семейный роман» ребенка, в котором сын реагирует на изменение своего эмоционального отношения к родителям и особенно к отцу[13].

Самые ранние годы ребенка характеризуются громадной переоценкой отца; соответственно в сновидениях и сказках в роли родителей неизменно выступают король и королева. Позднее под влиянием соперничества и разочарования в реальной жизни ребенок начинает отделять себя от родителей и занимать критическую позицию по отношению к отцу. Таким образом, две семьи в мифе – аристократическая и простая – обе являются отражениями собственной семьи ребенка, какой она ему представлялась в последовательные периоды жизни.

Мы можем справедливо заметить, что эти рассуждения полностью объясняют широко распространенную и однородную природу мифов о рождении героев. Поэтому тем большего внимания заслуживает то, что легенда о рождении Моисея и отказе от него занимает особое место среди остальных, а в одном существенном отношении даже противоречит им.

Давайте начнем с двух семейств, между которыми по легенде разворачивается судьба ребенка. Как нам известно, согласно психоаналитическому толкованию, это одна и та же семья, которая отличается лишь в хронологическом отношении. В типичной форме легенды именно первая семья, та, в которой рождается ребенок, является аристократической и чаще всего царского ранга; вторая семья, в которой ребенок воспитывается, является бедной или переживающей плохие времена. Кроме того, это согласуется с обстоятельствами [«семейного романа»], которые обнаруживает интерпретация легенды. Лишь в легенде об Эдипе это различие сглаживается, ребенок, оставленный одной царской семьей, принимается другой царственной парой. Чувствуется, что едва ли случайно именно в этом примере подлинное положение двух семей лишь смутно представлено в самой легенде. Именно социальный контраст между двумя семьями и составляет миф – который, как мы знаем, предназначен для того, чтобы подчеркнуть героический характер великого человека – выполняя при этом и вторую функцию, которая приобретает особое значение, когда миф относится к историческим персонажам. Ибо миф может также служить для создания очевидности благородного происхождения героя, для возвышения его социального положения. Для мидийцев Кир был чужеземным завоевателем; но благодаря легенде об изгнании он становится внуком их царя. То же самое относится и к Ромулу. Если бы такой человек и существовал, то он должен бы быть авантюристом, выскочкой неизвестного происхождения; легенда же, однако, сделала его потомком и наследником царей Альба-Лонга.

С Моисеем все обстояло совершенно иначе. В его случае первая семья, которая в остальных мифах выступает как аристократическая, была достаточно скромной. Он был ребенком еврейских левитов. Но место второй семьи, бедной в других случаях, занимает египетская царская династия; дочь фараона воспитывает его как своего собственного сына. Это отклонение от типичного образца озадачивало многих. Эдуард Мейер[14], а вслед за ним и другие, полагали, что первоначально легенда была иной. Согласно их мнению, фараон был предупрежден пророческим сновидением[15], что сын его дочери принесет опасность ему и его царству. Поэтому после рождения ребенка бросили в Нил. Но он был спасен евреями и воспитан как их собственный ребенок. Затем по «националистическим соображениям» (как выразился Ранк[16]) в легенду были внесены изменения, с которыми и она и дошла до нас.

Однако, простое размышление показывает, что такая первоначальная легенда о Моисее, которая не отличалась от всех остальных, существовать не могла. Ибо она могла быть либо египетского, либо еврейского происхождения. Первый вариант исключается: у египтян не было никакого повода прославлять Моисея, потому что для них он не был героем. Следовательно, мы должны предположить, что легенда родилась у еврейского народа – то есть, что она в хорошо известной форме [т. е. в типичной форме легенды о рождении] относилась к личности их вождя. Но она никак не подходила для этой цели, ведь какая может быть польза народу от легенды, которая делала героя иностранцем?

Легенде о Моисее в известной нам форме заметно не хватает скрытого назначения. Если Моисей не был царского происхождения, то легенда не может сделать его героем, если она оставляет его еврейским ребенком, то никоим образом не возвышает его социального статуса. Остается действенным лишь один небольшой фрагмент всего мифа: утверждение, что ребенок выжил под давлением могущественных внешних сил. (Эта черта повторяется в повествовании о детстве Иисуса, где место фараона занимает царь Ирод). Таким образом, фактически мы вольны предположить, что в более поздний период кто-то, адаптировавший материал легенды, воспользовался удобным случаем, и неумело внес в рассказ о своем герое Моисее нечто, напоминающее классические легенды об изгнании и выделяющее героя, но в случае данных особых обстоятельств для Моисея не подходящее.

Наше исследование могло бы довольствоваться и этим неопределенным и, более того, сомнительным результатом, при этом он совершенно не приблизил бы нас к ответу на вопрос, был ли Моисей египтянином. Однако, есть еще другой, возможно, более обнадеживающий подход к оценке легенды об изгнании.

Давайте вернемся к двум семьям мифа. Как мы знаем, на уровне психоаналитического толкования они идентичны; тогда как на уровне мифа они разделяются на аристократическую семью и простую. Однако, если личность, к которой относится миф, является исторической, есть и другой уровень – уровень действительности. Одна из семей, в которой личность, о которой повествуется в мифе (великий человек), на самом деле рождается и вырастает, является реальной; другая является вымышленной, придуманной для достижения цели мифа. Как правило, простая семья является действительной, а аристократическая – вымышленной. В случае Моисея, кажется, ситуация несколько иная. И возможно, что новый подход приведет к прояснению: в каждом примере, поддающемся проверке, первая семья, из которой ребенок был изгнан, была вымышленной, а вторая, в которую он был принят, и в которой вырос – была реальной. Если мы наберемся смелости признать это суждение как универсально верное и применимое и к легенде о Моисее, тогда сразу же все проясняется: Моисей был египтянином – вероятно, аристократом – которого легенда должна была превратить в еврея. Таков наш вывод. Предание о воде занимает в рассказе законное место. Но чтобы соответствовать новому замыслу, его цель должна была довольно сильно измениться. Из способа принесения ребенка в жертву, оно превратилось в средство его спасения.

Отклонение легенды о Моисее от остальных подобных легенд можно объяснить одной особенностью его истории. В то время как обычно герой, в ходе своей жизни все более возвышается, героическая жизнь человека Моисея началась с того, что он спустился со своего высокого уровня и снизошел до Детей Израиля.

Мы начали с этого краткого исследования, что Моисей был египтянином. Мы видели, что первый довод, основанный на его имени, для многих убедительным не оказался[17].

Мы должны быть готовы к тому, что новый аргумент, основанный на анализе легенды об изгнании из дому, может быть не более успешным. Без сомнения, против него появятся возражения того плана, что обстоятельства создания и изменения легенд слишком неопределенны, чтобы оправдать наше заключение, и что предания, окружающие героическую фигуру Моисея, при всей своей путанице, противоречивости и очевидных признаках непрерывных и тенденциозных исправлений и наложений – непременно должны затруднить любую попытку добраться до сущности исторической правды, стоящей за ними. Лично я не разделяю этой позиции, но и не имею возможности доказать ее несостоятельность.

Если нельзя достичь большей степени уверенности, чем эта, то может возникнуть вопрос: зачем вообще я вынес на всеобщее рассмотрение это исследование? С сожалением должен признать, что даже мои оправдания по этому поводу не идут дальше намеков. Ибо если позволить себе увлечься выдвинутыми здесь двумя аргументами и серьезно отнестись к гипотезе, что Моисей был аристократом-египтянином, то открываются очень интересные и далеко идущие перспективы. Я полагаю, что при помощи некоторых, не очень отдаленных предположений, мы сможем понять мотивы, которые привели Моисея на столь необычный путь, и что близко с этим связано, понять возможную основу ряда характерных черт и особенностей законов и религий, которые он дал еврейскому народу; и мы даже подойдем к важным соображениям в отношении происхождения монотеистической религии в целом. Однако, такие веские выводы не могут быть основаны лишь на психологической достоверности. Даже если в качестве первой исторической опорной точки допустить, что Моисей был египтянином, то потребуется как минимум еще второй доказанный факт, чтобы защитить изобилие появляющихся возможностей от критики по поводу того, что ни – плоды воображения и слишком далеки от реальности. Это требование, вероятно выполнялось бы, если бы существовали объективные свидетельства того периода, к которому относят жизнь Моисея и Исход из Египта. Но их получить невозможно, и поэтому будет лучше умолчать о всех дальнейших следствиях предположения о египетском происхождении Моисея.