II.1. Советско-польские отношения: декларации, противоречия, интересы

В июле 1940 г., сразу после покорения Франции, Гитлер дал распоряжение готовиться к агрессии против СССР, намеченной на 15 мая 1941 г. В декабре он подписал «План Барбаросса», который предусматривал разгром Красной Армии в течение пяти месяцев. С февраля 1941 г. началась переброска подразделений вермахта к советской границе, но неудачи Италии в боевых действиях на Балканах и военное участие в них Германии отсрочили нападение. Тем не менее, концентрация сил вблизи границ СССР продолжалась, о чем разведка Союза вооруженной борьбы собрала и передала обширные данные в Лондон. Уведомление об этом получил и советский посол, что было для Москвы одним из многих источников подобной информации. С 5 по 7 мая 1941 г. Гитлер посетил присоединенные польские земли и генерал-губернаторство, инспектируя готовность флота и вермахта к войне. Он побывал в Кракове, демонстративно посетил могилу Пилсудского, произнес речь о глубоком к нему уважении и идейном родстве с польским лидером{126}.

Свидетельством подготовки Германии к войне с СССР служила и «модификация» оккупационного режима в генерал-губернаторстве. Резко уменьшился вывоз поляков на принудительные работы в Германию (к середине 1940 г. – 990 тыс., к середине 1941 – 50 тыс. человек). Гитлеровцы отказались от массовых публичных экзекуций на улицах городов. Их перенесли в концлагерь в Освенциме близ Кракова, который действовал с июня 1940 г. В нацистской пропаганде проскальзывали «идеи» о европейском единстве немцев и поляков в борьбе против русских варваров и азиатов и даже о том, что гитлеровцы-де единственные защитники католицизма[519].

Весной 1941 г. Европа ждала начала войны между СССР и Германией. Обсуждали этот вопрос и на заседаниях польского правительства. В. Сикорский не был уверен в близкой войне, но на всякий случай принял решение, что Польша объявит нейтралитет. Прибывший в июне 1941 г. из Москвы в Лондон британский посол С. Криппс убеждал Сикорского, что вот-вот начнется война, которая упростит и изменит советско-польские отношения, поскольку возникнет общий враг – Германия. В это время англо-саксонские лидеры согласовали позиции. 27 июля 1941 г. Криппс уверял Молотова, что именно он побудил Черчилля за неделю до войны переговорить с президентом Рузвельтом об отношении Великобритании и США к приближавшейся войне. Черчилль, Криппс и американский посол в Лондоне Д. Вайнант составили известную речь о поддержке СССР, которую Черчилль произнес по радио в день нападения Германии на СССР[520].

22 июня 1941 г. в 4 часа утра против СССР было брошено 170 дивизий вермахта. Германский посол Ф. Шуленбург лишь в 5 час. 30 мин. официально уведомил НКИД об объявлении войны{127}. В речи, произнесенной 22 июня 1941 г., Гитлер объявил поводом для нападения несоблюдение Советским Союзом пакта о ненападении, а именно сосредоточение частей Красной Армии у восточных границ сферы германских интересов. Известно, что поначалу военные действия на советско-германском фронте сложились крайне неудачно для Красной Армии. Но слова Молотова, произнесенные по радио 22 июня 1941 г.: «Наше дело правое. Враг будет разбит, победа будет за нами!», общенациональная идея защиты отечества, выраженная в гимне этой войны: «Идет война народная, священная война!» сплотили в борьбе против агрессоров все слои советского общества. Созданный 30 июня Государственный комитет обороны (ГКО), который возглавил Сталин, получил всю полноту власти в государстве. В речи 3 июля 1941 г. Сталин назвал целью всенародной борьбы не только уничтожение опасности, нависшей над страной, но и «помощь всем народам Европы, стонущим под игом германского фашизма»[521].

Вступление Советского Союза в войну прояснило расстановку международных сил и размежевание двух военных группировок. В противостоянии гитлеровской Германии совпали национально-государственные интересы как демократических Великобритании и США, так и тоталитарного СССР. Сложились предпосылки для объединения в единый антигитлеровский блок государств с разным общественно-политическим устройством. Уже 12 июля 1941 г. было заключено советско-английское соглашение о совместных действиях в войне, прежде всего против Германии. 18 июля 1941 г. СССР подписал аналогичное соглашение с чехословацким правительством в эмиграции. Закладывался фундамент антигитлеровской коалиции. Следующий шаг к ее оформлению был сделан вступлением США в войну после нападения Японии 7 декабря 1941 г. на американскую морскую базу Пёрл-Харбор. Подписанием Договора между правительствами СССР и Великобритании 26 мая 1942 г. и Соглашения между СССР и США 11 июня 1942 г. о сотрудничестве и взаимопомощи в войне против агрессии завершилось создание коалиции, возглавлявшейся СССР, США и Великобританией. Так возникла «большая тройка», лидеры которой взяли на себя ответственность за исход войны и судьбы народов и стран, в нее вовлеченных{128}.

Заявления Черчилля и Рузвельта в поддержку СССР, сделанные в первые дни после нападения гитлеровской Германии, оказали влияние на изменение позиции польского правительства в эмиграции. Если 22 июня 1941 г. речь шла о том, что правительство Польши не будет сотрудничать с СССР, то 23 июня, выступая по радио, Сикорский (под давлением Черчилля) заявил о возможности возвращения к положению, которое существовало до 1 сентября 1939 г., т. е. о восстановлении дипломатических отношений с СССР. Советское руководство ответило согласием, заявив, что, если Сикорский пожелает, то Москва не возражает против подписания документа, аналогичного англосоветскому соглашению. 3 июля 1941 г. НКИД определил условия сотрудничества двух стран на военный и послевоенный период. Москва предлагала Польше помощь в создании национальных вооруженных сил на территории СССР под патронатом польского Национального комитета, признавала суверенитет и национальную независимость Польши и право поляков определять характер внутреннего устройства страны.

Посол в Лондоне И. М. Майский от имени Москвы заявил о готовности возобновить отношения двух стран, подписать соглашение о взаимодействии в борьбе с Германией, но при этом использовал тезис о консолидации всего польского народа в «границах национальной Польши», включая некоторые города и области, недавно отошедшие к СССР. Иными словами, речь шла о межгосударственном разграничении по этническому принципу. В ходе советско-польских переговоров при участии А. Идена, но, в первую очередь, параллельных встреч в Москве английского посла С. Криппса со Сталиным и Молотовым определялись принципы отношений двух стран{129}. Тогда же Сталин объявил о возможности амнистировать польских граждан, уточнял принципы отношений Красной Армии с будущей польской армией. Выяснилось, что стороны готовы согласовать позиции по текущим вопросам, касавшимся практической организации военного сотрудничества и создания армии в СССР. Но обнаружились и разногласия. Сикорский решительно возражал против создания некоего национального комитета. Далее, он заявил, что в советский плен в 1939 г. было взято 300 тыс. польских военнослужащих. Советская сторона возражала: такого количества военнопленных не было, и в настоящий момент в лагерях находится 20 тыс. человек. В ходе переговоров подтвердилась невозможность договориться о послевоенной советско-польской границе. Тем не менее, 30 июля 1941 г. компромисс состоялся: было подписано Соглашение о восстановлении дипломатических отношений и взаимодействии в войне[522].

Суть компромисса состояла в том, что решение вопроса о границе откладывалось до «лучших времен». Об этом свидетельствовала статья 1, где речь шла о признании правительством СССР утратившими силу советско-германские договоры 1939 г. «касательно территориальных перемен в Польше». Как показало будущее, стороны толковали ее текст каждая по-своему. Сталин не усматривал в нем признания Советским Союзом границы, существовавшей на 1 сентября 1939 г. Сикорский формулировку «договоры… утратили силу» трактовал как отказ Москвы от территориальных приобретений осени 1939 г. Тем не менее, зафиксированная в Соглашении «формула» на тот период, несомненно, устраивала обе стороны. Москва, понимая, что послевоенная советско-польская граница будет зависеть от исхода войны, уходила от заблаговременного ее определения, ничем не рискуя, и облегчала отношения с великими державами, союзниками Польши. Кроме того при взаимном желании партнеров вопрос о границе не мог служить препятствием для двустороннего сотрудничества, что было особенно важно для польского правительства, представители которого получали доступ на советскую территорию и возможности контакта со своими соотечественниками, организации помощи им. По советским данным от 2 ноября 1945 г., численность бывших польских граждан, находившихся в лагерях, спецпоселениях, ссылке и под арестом, в 1939–1941 гг. составляла 494 310 тыс. человек[523].

Частью Соглашения был протокол об амнистии «всем польским гражданам, содержащимся ныне в заключении на советской территории в качестве ли военнопленных или на других достаточных основаниях, со времени восстановления дипломатических отношений». Существовал и секретный протокол о том, что «различного рода претензии частного и общественного характера будут рассматриваться в порядке последующих переговоров между обоими правительствами».

Подписание Соглашения с СССР изменило расстановку сил в польском правительстве. «Географически» за Сикорского выступали представители западной части Польши, включенной в состав Германии (Великая Польша), и земель, до войны входивших в состав Германии (Нижняя Силезия). По политическим соображениям усилия Сикорского наладить отношения с СССР поддерживали на всех территориях оккупированной Польши представители СП, СЛ и ППС, кроме правых социалистов. Против действий генерала были сторонники «санации», пилсудчики и СН. Кризис в правительстве, возникший в связи с подписанием Соглашения с Москвой, окончился победой Сикорского, который сохранил свой пост. Представители «санации» и эндеции покинули кабинет[524].

Важнейшим пунктом Соглашения, развитым и закрепленным совместным Военным соглашением от 16 августа 1941 г., было обязательство сторон создать на территории СССР Польскую армию. По рекомендации советской контрразведки командующим был назначен генерал Войска Польского В. Андерс{130}. В будущей армии были заинтересованы оба правительства, хотя мотивация сторон далеко не во всем совпадала. В. Сикорский видел здесь путь к обретению реальной военно-политической силы на Востоке, что придало Польше вес на международной арене и усилило позиции правительства в отношениях с союзниками по коалиции. Несомненно, не упускалось из виду и то принципиально важное обстоятельство, что вступление польской армии на территорию Польши явилось бы важнейшей гарантией возвращения польского правительства из эмиграции. 8 марта 1942 г. в тайной и личной инструкции С. Ровецкому Сикорский писал, что, если возникнет перспектива прихода Красной Армии в Польшу, он приложит все старания, чтобы польская армия, сформированная в России, одновременно вступила в Польшу. Поэтому, полагал премьер-министр, надо сохранять формально дружественные отношения с Москвой[525].

Советская сторона на этапе позитивных изменений в отношениях с Польшей подходила к вопросу создания армии как к выполнению своих обязательств перед новым союзником. Это был политический аспект проблемы. Была и потребность, особенно острая в 1941 г. – начале 1942 г., в получении дополнительных воинских частей для участия в боях на советско-германском фронте, что специально оговаривалось в Соглашении: «Польские армейские части будут двинуты на фронт по достижении полной боевой готовности. Они будут выступать, как правило, соединениями не менее дивизии и будут использованы в соответствии с оперативными планами Верховного командования СССР». Существовали двусторонние договоренности о первоначальной численности армии (30 тыс. человек), ее национальном облике и суверенитете, обеспечении в меру возможности вооружением советской стороной, а также польским правительством. Последнее располагало обещанием США от 19 июня 1941 г. поставлять вооружение по ленд-лизу Польше как активно воюющей стране. Поскольку стороны намеревались формировать польские части из лиц, уже прошедших военную подготовку, достижение боевой готовности армии планировалось к 1 октября 1941 г. Советское руководство поручило обеспечивать контакты польского командования с советским командованием майору госбезопасности Г. С. Жукову{131}, который считался специалистом по польским делам[526].

Отметим, что сразу же возникли разногласия и острые проблемы. Обнаружились трудности с офицерским корпусом (19 августа Андерс получил список на 1658 офицеров[527]) и с вооружением польской армии. Недостаток по офицерскому штатному расписанию был заполнен офицерами, прибывшими из Англии, и подготовкой собственных кадров. Польская сторона не была удовлетворена выполнением Москвой Указа от 12 августа об амнистии польских граждан. Она настаивала на продолжении освобождения военнопленных из лагерей и тюрем{132}. Специально созданная польская Комиссия во главе с известным художником графом Ю. Чапским приступила к выяснению, сколько офицеров было взято в плен, кто и в каких лагерях находился или находится в данное время. Она сверяла добытые сведения с официально опубликованным списком польских офицеров, который предоставила советская сторона. Кроме того, по каналам подполья в оккупированной гитлеровцами Польше был проведен учет офицеров, находившихся в гитлеровских лагерях. Все данные сопоставили: первый список на 3 тыс. офицеров, не обнаруженных в советских лагерях, был готов к декабрю 1941 г.

Возникли большие трудности с вооружением польских частей. Когда летом подписывались документы о сотрудничестве, непросто было предположить развитие ситуации на советско-германском фронте. 8 сентября 1941 г. Сталин уведомил польского посла, что полностью выполнить обязательства по Соглашению возможности нет: СССР может оснастить только одну польскую дивизию. Вскоре, правда, удалось вооружить и вторую дивизию. Были предоставлены оружие и боеприпасы для обучения польских солдат. Тем не менее, 14 и 22 октября В. Андерс просил Сталина о создании новых польских дивизий, сверх предусмотренных в Соглашении. На 25 октября 1941 г. в польской армии числились уже не 30 тыс., а 41,5 тыс. военнослужащих.

Сталин удовлетворил просьбу, оговорившись, что препятствием может стать нехватка вооружения{133}. Отметим, что западные союзники, согласившись вооружать поляков, тем не менее в течение года не направили в СССР ни одного транспорта с вооружением для Польской армии. Так, вопрос о вооружении из организационной проблемы все больше превращался в предмет политических разногласий. Он был использован польской стороной для обоснования решения о выводе армии в Иран, поддержанного представителем президента США по ленд-лизу А. Гарриманом.

Трудности с вооружением Польской армии танками, противотанковыми и зенитными орудиями не были единственной причиной осложнений во взаимодействии сторон[528]. Оставались проблемы с пополнением кадрового состава армии. Возможным резервом могли быть депортированные вглубь СССР бывшие польские граждане, а также бойцы Красной Армии – этнические поляки, украинцы, белорусы, евреи, призванные из западных регионов страны в 1940–1941 гг. Наркомат обороны согласился было передавать их в польскую армию, но поскольку они как граждане СССР «уже приняли присягу», Молотов наложил на это запрет. Встал вопрос, кого можно считать польским гражданином, обязанным вступить в Польскую армию по мобилизации и призываться или через смешанные советско-польские пункты призыва, или через призывные комиссии, созданные при советских военкоматах. Польское правительство считало Указ Президиума Верховного Совета СССР 1939 г. о наделении советским гражданством всех жителей Западной Украины и Западной Белоруссии внеправовым актом, который к тому же ограничивал возможную численность призывного контингента. Остроту проблемы сняло сделанное в декабре 1941 г. советским правительством изъятие из-под действия Указа о гражданстве всех поляков по национальности, жителей некогда польских кресов, что позволило зачислять их в Польскую армию. Это была существенная уступка советской стороны. Возможно, сыграло свою роль полученное в конце октября 1941 г. от Сикорского известие о намерении вывести формировавшуюся армию в Иран. Такое развитие ситуации тогда, когда советское командование считало каждого солдата на фронте, шло вразрез с расчетами Сталина, и он, вероятно, хотел, заинтересовав поляков расширением призыва в армию, если не исключить, то отложить ее вывод из СССР. Это временно удалось сделать в ходе переговоров с В. Сикорским, посетившим Москву.

Премьер-министр Польши 3 декабря 1941 г. был принят Сталиным, который считал, что наступил переломный момент в отношениях СССР и Польши и его надо закрепить, решив все назревшие вопросы. Сикорский, со своей стороны, намеревался максимально сузить тему переговоров. Беседа лидеров, временами острая по форме (Сикорский пытался демонстрировать равенство «веса» двух стран{134}), сконцентрировалась по инициативе польской стороны на обсуждении положения поляков в СССР и вывода Польской армии из СССР. Несмотря на тяжелейшую военную и экономическую ситуацию (контрнаступление под Москвой начнется только через день, а пока вермахт стоит на расстоянии 30–40 км от советской столицы), Сталин выражал непоколебимую веру в победу над Германией: «Русские были в Берлине два раза, будут там и в третий раз». Он подчеркивал, что собственно военное участие польской стороны не имеет большого значения: «Мы не можем заставить поляков драться», если поляки «не хотят, то мы обойдемся и своими дивизиями», «В Иран, так в Иран! Пожалуйста». Это относилось и к будущему освобождению Польши от гитлеровцев: «Мы возьмем Польшу и передадим Вам через полгода. У нас войска хватит, без вас обойдемся. Но что скажут тогда люди, которые узнают об этом. А польским войскам, которые будут находиться в Иране, придется бороться там, где этого пожелают англичане».

Сикорский и Андерс, к этому времени уже выступавший не за участие в боях вместе с Красной Армией, а за вывод войск, были вынуждены снять с обсуждения этот вопрос, ведь только в СССР имелись национальные резервы для пополнения армии. Сталин, со своей стороны, согласился улучшить положение польского гражданского населения, предоставив на эти цели беспроцентный заем в 100 млн руб. В ходе переговоров он сделал ряд принципиальных замечаний: после войны польская граница на западе может пройти по р. Одер; Польская армия завоюет право первой войти в освобождаемую Варшаву; «ему, Сталину, безразлично, каким будет внутреннее устройство Польши, лишь бы было дружественное СССР правительство». Советский лидер тогда объявил: «У нас нет и не может быть таких целей войны, как навязывание своей воли и своего режима славянским и другим порабощенным народам Европы, жаждущим от нас помощи… Никакого вмешательства во внутренние дела других народов [не будет]!». По мнению Сталина, совместное участие советских и польских войск в сражениях на советско-германском фронте важно в основном не с военной, а с политической точки зрения, как подтверждение улучшения непростых отношений двух стран.

Сикорский, вопреки обещанию, данному У. Черчиллю, согласился оставить армию в СССР, получив согласие Москвы на вывод из СССР 25 тыс. солдат и всех моряков и летчиков для пополнения польских частей в Великобритании. Это предусматривалось военным соглашением от 14 августа 1941 г. Советская сторона согласилась на дальнейшее расширение польской армии до 96 тыс. человек и предоставление на ее нужды беспроцентного займа в 300 млн руб. Премьер снял с обсуждения вопрос о границе, хотя обещал к нему вернуться. Сталин, со своей стороны, говорил о возможности изменения линии общей границы и возвращении Львова Польше. Касаясь борьбы народа в самой Польше, Сикорский информировал Сталина, что в подходящий момент в Польше произойдет восстание[529].

Советское руководство уже тогда имело в виду вариант конкретных территориальных предложений Польше. Он был изложен в материалах, врученных А. Идену во время его визита в Москву 15–22 декабря 1941 г. СССР, заинтересованный в «установлении взаимного согласия… при решении послевоенных вопросов» между СССР и главной союзницей Польши – Великобританией, допускал возможность обсудить дополнительно «вопрос о Польше и ее государственных границах с СССР, с учетом установившихся дружественных союзных отношений между СССР и Польской Республикой, а также с учетом национальных особенностей населения». Советская сторона связывала решение вопроса о советско-польской границе с одновременным расширением территории Польши за счет Германии: «Восстановление Польши в границах 1939 г., с оставлением в пользу СССР территорий Западной Украины и Западной Белоруссии, за исключением районов с преобладающим польским населением (оставить в составе Польши город Львов, при условии передачи СССР Белостока и Вильно или, наоборот, передать Польше Вильно и Белосток, с оставлением Львова в СССР), а также – расширение территории Польши за счет западной части Восточной Пруссии»[530]. Это означало, что в конце 1941 г. Москва была готова на существенную корректировку советско-польской границы 1941 г. во имя ее закрепления в официальных советско-английских документах. Кроме того, она вводила в большую политику идею компенсации польских «потерь» на востоке территориальными приращениями на западе за счет Германии{135}. Предлагалось обсуждать пограничные вопросы на сепаратных советско-польских переговорах без вмешательства третьих стран. Наиболее подходящим моментом для этого считалось вступление польских частей в бой против гитлеровцев на советско-германском фронте, что стало бы залогом общей доброй воли.

Сикорский тоже был заинтересован решить все проблемы в ходе двусторонних переговоров, но еще до того, как Красная Армия дойдет до границ Польши. Польский премьер-министр покидал СССР, поздравив Сталина с разгромом гитлеровской армии и успешным советским контрнаступлением под Москвой. Это убеждало его, что надо заключить долгосрочный союз с Россией на антигерманской основе, навсегда покончить с довоенной политикой лавирования между двумя врагами и с авантюрами в отношении СССР вроде похода 1920 г. на Киев, «прокладывать дорогу в будущее, сглаживая отношения между нами». Однако генерал, докладывая на заседании правительства о поездке в Москву, утверждал, что не следует допускать СССР в Европу: «Польско-российская граница должна остаться тем, чем она была на протяжении веков, а именно границей западно-христианской цивилизации». Одновременно он был уверен, что сможет нейтрализовать расчеты польских коммунистов на приход к власти и освобождение с Востока: «слабенькая группка Ванды Василевской» не имеет поддержки польской эмиграции в СССР, коммунистический строй «совершенно не устраивает поляков», и Польша сможет дать отпор Сталину, если тот как победитель перейдет к «захватническому империализму». Премьер чрезвычайно высоко оценивал итоги своего визита, подчеркивая, что «Сталин в первый раз отказался от универсального коммунизма и признал принцип невмешательства во внутренние дела суверенных государств». Сикорский предпринял попытку развить этот успех, став четвертым участником переговоров о создании «большой тройки», но получил решительное «нет» от А. Идена[531].

Во время визита Сикорского в Москве была достигнута договоренность о сотрудничестве советской стороны с разведкой СВБ (с февраля 1942 г. – Армия Крайова, или АК) в глубоком тылу гитлеровских войск. Для передачи советскому Генштабу полученных разведданных была организована радиосвязь между Москвой и Варшавой{136}. По границе 1939 г. устанавливалась разграничительная линия действий партизанских отрядов, было дано обещание оказать содействие командованию Польской армии в налаживании эстафетной связи с Польшей. Вместе с тем Сикорский выступал за минимизацию советских контактов с польским подпольем. Комендант СВБ имел приказ энергично, вплоть до смертной казни, бороться с теми, кто сотрудничал с НКВД. Высадки советских парашютистов в тылу немецких войск на территории Польши расценивались Сикорским и Ровецким как нарушение советско-польских соглашений и суверенности польского правительства. Все военное сотрудничество должно было идти только через главнокомандующего, т. е. Сикорского[532].

По итогам визита Сикорского в Москву и переговоров со Сталиным 4 декабря 1941 г. была подписана Декларация о дружбе и взаимной помощи. Лидеры двух стран заявляли, что совместно с другими союзниками «будут вести войну до полной победы и окончательного уничтожения немецких захватчиков», окажут «друг другу во время войны полную военную помощь, а войска Польской Республики, расположенные на территории Советского Союза, будут вести войну с немецкими разбойниками рука об руку с советскими войсками. В мирное время основой их взаимоотношений будут доброе соседское сотрудничество, дружба и обоюдное честное выполнение принятых на себя обязательств»[533].

Однако 3 декабря 1941 г. под взаимные отношения двух правительств была заложена «бомба»: Сикорский и Андерс, выступавший в роли переводчика, передали Сталину поименный список на 3,5 тыс. офицеров, не обнаруженных польским командованием в СССР. В феврале 1942 г. Андерс в присутствии уже лично знакомого Сталину начальника штаба польской армии полковника Л. Окулицкого предоставил список на 8 тыс. фамилий. Так начиналась теперь широко известная история трагической гибели польских офицеров, или «Катынское дело». Первая итоговая Справка НКВД о судьбах 132 тыс. военнопленных составлялась к визиту Сикорского и датирована 3 декабря 1941 г. В ней утверждалось, что офицеры из лагерей Козельск-2, Старобельск-2, а также лагеря в Осташкове переданы в распоряжение Управлений НКВД соответствующих областей (о расстрелах в тюрьмах в этом и последующих документах не упоминалось). Сталин разыграл сцену телефонного запроса «в компетентные органы» о судьбе офицеров и сказал полякам: «Говорят, что все освобождены» и «бежали в Манчжурию». Явная абсурдность ответа усугублялась тем, что уже с конца 1940 г. польскому правительству была известна подлинная судьба узников Козельского лагеря. Тогда правительства Великобритании и США «советовали» Сикорскому не поднимать вопроса об этом военном преступлении. Польское правительство не могло, однако, знать всего объема трагедии. Германское же руководство после оккупации Смоленской области имело информацию о Катыни от польского подполья. Но в 1941–1942 гг., когда вермахт одерживал победы в России, эта проблема не была политически нужна Гитлеру и Геббельсу[534]. Она ждала своего часа.

Вернемся к итогам московских переговоров. В соответствии с договоренностью между Сикорским и Сталиным, на территории СССР и при содействии советских властей посольство Польши (переехавшее вместе со всем дипкорпусом из Москвы в Куйбышев) назначило 389 доверенных лиц для организации помощи польскому населению. По разным сведениям, было создано от 589 до 807 благотворительных учреждений (столовых, детских садов, школ, детских домов, домов инвалидов и т. п.). Средства и продовольствие, поступавшие из-за границы в помощь польским гражданам, ввозились без таможенных пошлин и транспортировались по льготным тарифам. Оказывалась помощь в создании продовольственных складов и распределительных пунктов. С сентября 1941 г. по апрель 1943 г. помощь деньгами и «натурой» получили более 270 тыс. человек. Есть сведения, что на благотворительные цели органы опеки израсходовали 114 млн руб.[535].

Однако взаимодействие местных органов советской власти и представительств посольства протекало не гладко. Сказывались политические трудности, которые нарастали в отношениях правительств из-за отказа поляков участвовать в боях на советско-германском фронте. Были проблемы с проведением амнистии, транспортные неурядицы в ходе переселения поляков с «северов» в более южные районы{137} разногласия по вопросам гражданства, и деятельности уполномоченных польского посольства на местах, которые кроме благотворительности присваивали себе прерогативы консульств и дипломатов. Все это не устраивало НКИД, а сбор польской стороной сведений о советской жизни и состоянии экономики в военное время расценивался органами НКВД как шпионаж.

Командование Польской армии, ссылаясь на недостаток вооружения и на неготовность боевых частей, отказывалось выступать на фронт. Андерс направил советской стороне просьбу о выводе всей Польской армии на Ближний Восток. Находясь в Лондоне, Молотов встречался с Сикорским 10 июня 1942 г. и пытался убедить его оставить армию на советско-германском фронте. Сикорский отговаривался тем, что «польская армия не может вступить в бой, не будучи вооруженной», заявил Молотову о желательности новой встречи со Сталиным, на что последовало принципиальное согласие[536].

12 июня 1942 г. Андерс получил предписание правительства: исходя из высших государственных интересов и целей в войне, армия должна остаться в СССР. Но давление Черчилля на Сикорского и на Сталина усиливалось, поскольку в Египте успешно наступали германо-итальянские части генерала Э. Роммеля, и войска союзников оказались в затруднительном положении. Черчилль намекал и на то, что от наличия мощного «кулака» на Ближнем Востоке зависит позиция Турции в отношении СССР. Сикорский уступил английскому премьеру. Советское правительство во имя единства действий союзников также дало согласие на эвакуацию армии Андерса в Иран и на Ближний Восток.

В августе 1942 г. эвакуировались около 44 тыс. польских солдат и офицеров и более 30 тыс. членов их семей. В результате в 1942 г. из СССР выехали, по данным НКИД на сентябрь 1943 г., 113 247 польских граждан (75 491 военнослужащий и 37 756 членов их семей){138}; по данным НКВД на ноябрь 1945 г., – 119 865 человек (76110 солдат и офицеров и 43 755 гражданских лиц). Андерс расписался под протоколом, где констатировалось, что «польское правительство вопреки соглашению между СССР и Польшей не считает возможным использовать на советско-германском фронте польские войска, сформированные в СССР»[537].

Советско-польское Военное соглашение от 16 августа 1941 г. о совместной борьбе против гитлеровцев фактически прекратило действовать. Произошло то, чего удалось избежать в июле 1941 г., когда СССР и Польша установили прямые межправительствен-ныеконтакты. Вывод армиисвидетельствовалозаинтересованностиВеликобритании{139} в блокировании этого соглашения, в устранении польских частей с территории СССР, а значит – и перспектив урегулирования спорных проблем путем советско-польского диалога. Незадолго до вывода Польской армии из СССР, а именно во время визита в Лондон в мае 1942 г., Молотов говорил о возможных советских уступках Польше, безуспешно убеждал англичан в пользе прямых, без посредников, советско-польских переговоров о границе, намекая на поиски Сикорским покровительства за океаном.

Оценивая факт вывода Польской армии из СССР, следует признать его, пожалуй, самой крупной политической ошибкой польского правительства в эмиграции: оно лишилось важного военно-политического инструмента, обеспечивавшего постоянное присутствие и участие Польши в сотрудничестве как с СССР, так и с Великобританией. Сразу после Сталинградской битвы последовало предложение Сталину вернуть Польскую армию в СССР и наладить взаимодействие подпольной Армии Крайовой (АК) с Красной Армией, но оно не было принято советской стороной[538].

Масштаб допущенной ошибки стал ясен уже в начале в 1943 г., когда обострились противоречия по вопросам советско-польской границы, гражданства и амнистии. В январе СССР восстановил действие Указа Верховного Совета 1939 г., по которому советскими гражданами считались все жители бывших польских кресов, без каких-либо изъятий по национальному признаку. Была свернута и система представительств польского посольства на советской территории. Все вместе взятое привело двусторонние отношения к состоянию, близкому к кризису. В прессе, как в польской подпольной, так и польской лондонской, «разнузданной», как ее называл Сталин, ширилась антисоветская кампания. Она шокировала даже вице-премьера польского правительства С. Миколайчика. Сведения о советско-польских противоречиях впервые появились и в советской печати. Газета «Правда» опубликовала 21 февраля 1943 г. острую статью А. Е. Корнейчука, в которой доказывалась безосновательность польских претензий на украинские и белорусские земли.

Напряженные советско-польские отношения и перспектива их развития по негативному сценарию вызывали беспокойство западных союзников, осознававших вполне вероятное усиление военно-политической роли СССР к концу войны. Еще в начале 1942 г. А. Идеи представил английскому кабинету меморандум, в котором писал: «Принимая, что Германия потерпит поражение, а немецкая военная мощь будет уничтожена… Позиция России на европейском континенте будет непоколебима. Российский престиж окажется столь великим, что установление коммунистических правительств в большинстве европейских стран будет весьма облегчено, а советское правительство, очевидно, приложит к этому старания». В 1942 г., советско-германский фронт для западных союзников становился, по мнению Ф. Д. Рузвельта, выраженному в письме к У. Черчиллю в октябре 1942 г., «нашей самой большой опорой» в противостоянии гитлеровской Германии. В конце декабря 1942 г., когда происходило решающее сражение под Сталинградом, А. Идеи убеждал правительство Великобритании в необходимости укреплять сотрудничество трех великих держав. «При отсутствии этого, – писал он, – мы окажемся перед перспективой мира, находящегося в состоянии колеблющегося равновесия, с великими державами, каждая со своим кругом клиентов, соперничающих между собой, что неизбежно создаст со временем состояние враждебности». Его заместитель А. Кадоган, сдерживая проявления антисоветской активности польских эмигрантов, стремился их образумить: «Судьба всех нас связана с военными успехами Советов»[539].

Советско-польские территориальные проблемы, не решаемые на двустороннемуровне, все отчетливей становились частью формировавшихся представлений глав «большой тройки» о конфигурации границ будущей Европы. Это понимали в «польском» Лондоне и стремились прояснить позицию западных союзников, воздействуя на нее в своих интересах. Между тем во время визита Сикорского в США, состоявшегося в конце марта 1942 г., Рузвельт пояснил собеседнику, что решения вопроса о границах можно ожидать лишь после окончания войны. В ходе очередного пребывания польского премьер-министра в США (4 декабря 1942 г. – 10 января 1943 г.) госдепартаменту был передан меморандум польского правительства, где доказывалась необходимость сохранить восточную довоенную границу Польши не только по экономическим, историческим и стратегическим, но и идеологическим причинам: «Должна быть линия, отделяющая коммунистическую концепцию мира, которую представляет Советский Союз, от идеалов западных демократий, опирающихся на права индивидуума. Эта демаркационная линия должна идти вдоль линии, установленной в Риге». Сикорский убеждал госсекретаря США С. Уоллеса, что если англосаксы ничего не предпримут относительно нерушимости этой границы, то у Сталина не останется сомнений, что они, Запад, не будут препятствовать реализации его намерений обрести доминирующие позиции в Восточной и Южной Европе. Сикорский не был понят президентом США, который убеждал его в необходимости урегулировать отношения с СССР и гарантировал в этом свою помощь Польше. Рузвельт не соглашался и на тот масштаб территориальных требований к Германии, которые выдвигала Польша. Госсекретарь прямо заявил, что вопрос о границах Польши надо согласовать не только с Западом, но и с Советским Союзом[540].

По возвращении в Лондон Сикорский переиначил и подверг переоценке содержание бесед и рекомендации Рузвельта, утверждая, что Польша может, «несомненно, рассчитывать на поддержку Рузвельта и его правительства не только в отношении России, но и в отношении Великобритании, поддающейся советскому давлению». Позиция Сикорского вызвала решительную критику в «польском» Лондоне. Посол в Москве Т. Ромер, обращаясь к правительству, доказывал, что имеется слишком мало аргументов («козырей») для организации международного обсуждения нерушимости границы на востоке и получения компенсации на Западе за счет Германии. После состоявшегося обсуждения итогов поездки в США в правительстве и с президентом Радкевичем, после отчета Раде Народовой Сикорский выразил готовность при условии полной поддержки союзников нанести визит в Москву для налаживания отношений с СССР. Генерал получил совет президента В. Рачкевича написать личное письмо Сталину[541].

Между тем после убедительной победы Красной Армии под Сталинградом, после успешного завершения в мае 1943 г. военных действий союзников в Северной Африке{140} основной вопрос войны состоял не в том, какой военно-политический блок победит, а как быстро будет достигнута победа.