Глава 6 Смирительная рубашка коллективизма

Как и в случае с этическими системами, существует два взаимоисключающих подхода к пониманию смысла существования государства, произрастающих из фундаментальных представлений о человеке. В рамках индивидуалистского подхода человек считается разумным существом, способным на продуктивную деятельность. Догадываетесь, какая политическая система благоприятствует такой деятельности? В рамках коллективистского подхода человек — это бессмысленное существо с кучей неудовлетворенных потребностей. Какая политическая система ориентирована на заботу об этих несчастных? Первый подход в свое время привел к созданию государства, основанного на соблюдении прав и свобод граждан, завещанных нам отцами-основателями США. Второй подход породил систему, основанную на самопожертвовании и коллективистском контроле, или так называемое социальное государство (читай: государство привилегий).

Сегодня США, как и другие страны Запада, тоже можно считать социальным государством. Власти обязаны обеспечивать благосостояние граждан, ведь в соответствии с принципами альтруизма каждый имеет моральное право на удовлетворение своих потребностей. Социальное государство располагает политическим механизмом реализации этого права. Если вам нечего есть, если вам негде жить, если у вас нет денег на образование и медицинское обслуживание, государство вам поможет.

В 1944 г. в своем ежегодном послании Конгрессу Франклин Рузвельт озвучил революционную идею, предложив принять новую программу, — так называемый «экономический Билль о правах», согласно которому государство должно было гарантировать гражданам право на полезную и оплачиваемую работу, право на доход, достаточный для покрытия потребностей в пище, одежде и отдыхе, право на достойное жилье, право на качественное медицинское обслуживание, право на социальное обеспечение в старости и в случае болезни, право на страхование от несчастных случаев и безработицы и право на хорошее образование1. Сегодня этот подход уже никого не удивляет. По мнению представителей Американского союза защиты гражданских свобод, «существует набор фундаментальных экономических прав <…>, необходимых для выживания. Например, бездомный, согласно Конституции, имеет право на жилище»2.

Альтруистический подход можно назвать светской версией библейской заповеди о любви к ближнему. «Будучи последователями Господа нашего Иисуса Христа и гражданами процветающего государства с мощной экономикой, американские католики призваны добиваться экономической справедливости», — заявили представители Конференции католических епископов США в 1996 г. Интересно, каким же образом? Сохраняя верность следующим принципам: «граждане имеют право на <…> удовлетворение жизненно необходимых потребностей в еде, одежде, жилье, образовании, медицинском обслуживании, незагрязненной окружающей среде и финансовой стабильности»3.

Иными словами, государство распределяет еду, одежду, жилье, медицинские услуги. Вот только прежде чем это сделать, оно экспроприирует богатство у тех, кто его производит. Под «экономическими правами» подразумевается право представителей определенных слоев населения требовать от государства, чтобы представители других слоев отдали им свои деньги. Патернализм — это контроль

Но если люди рассчитывают на помощь государства, значит, они не способны принимать самостоятельные решения. Они голодны? Нужно подсказать им, чт? именно они должны есть. И вот Министерство сельского хозяйства США разрабатывает рекомендации по сбалансированному питанию — так называемые «пищевые пирамиды» и «питательные тарелки». Школы, охваченные федеральными программами, обязаны придерживаться этих норм. По этой же причине производителям полуфабрикатов рекомендуют ограничить содержание соли в продуктах. В некоторых штатах ресторанам запрещено использовать для приготовления пищи трансизомеры жирных кислот, а мэр Нью-Йорка потребовал запретить продажу насыщенной сахаром газировки в больших стаканах.

Наши правители руководят нами как строгие отцы, запрещая то одно, то другое, — то азартные игры, то курение, то езду на мотоцикле без шлема, то продажу спиртных напитков по воскресеньям. По тем же соображениям социальные службы направляют мужчину весом 180 кг в психиатрическую больницу, в отделение патологии пищевого поведения, — для «лечения и в целях его же безопасности»4. Те же благие намерения заставляют работников благотворительной столовой Bowery Mission в Нью-Йорке отказаться от пожертвования в виде партии жареных цыплят, потому что в процессе жарки использовались трансизомеры жирных кислот5.

Где патернализм, там и контроль.

Социальное государство стремится контролировать не только малоимущих. Альтруисты считают беспомощным любого человека. Если никто из нас не способен удовлетворить свои потребности самостоятельно, обойтись чужих жертв, одной материальной помощи недостаточно. Нужно, чтобы государство указывало нам, как жить. Нужны сбережения на старость? Государство создает систему социального обеспечения. Правда, мы не имеем права отказаться от нее, чтобы копить деньги самостоятельно. Нужно отправить письмо или посылку? Государство и об этом позаботилось, но есть одна загвоздка: мы не имеем права регулярно пользоваться услугами частных служб доставки. А школы? Разве нам не нужны школы? И вот создается государственная система образования. Правда, если родители хотят, чтобы их чадо училось частной школе, они не могут вытащить из кармана государства деньги, которые сами туда и положили.

«Да-да, — не устают повторять коллективисты, — пусть за нас все делает государство. Как ребенок, если дать ему волю, будет есть на ужин не рыбу с брокколи, а мороженое с печеньем, так и взрослый, если предоставить его самому себе, вечно будет создавать проблемы, исполняя свои прихоти. Разве можно нам доверять? Мы же не знаем, как лучше, мы как малые дети». Автор статьи в New York Times выказывает беспокойство: «Что делать, если родители не способны сделать правильный выбор? <…> Многие из них плохо информированы и пассивны»6. Да, но как быть с инициативными родителями, готовыми собирать информацию самостоятельно? Таких почему-то относят к меньшинству, их считают исключением из правил. А по законам альтруизма исключительным всегда можно пожертвовать в пользу «нормального». Получается, что мыслящими людьми можно пожертвовать ради тупоголовых.

Государство проявляет патернализм, указывая, как мы должны решать проблемы, которые прекрасно могли бы решить самостоятельно. Нам говорят: садясь за руль, нужно пристегиваться, в помещениях должны быть установлены датчики дыма и т. д. Как будто мы сами этого не знаем! А еще нас заставляют платить за государственные школы, библиотеки, общественный транспорт и театры, даже если нам все это не нужно.

Социальное государство — это государство-регулятор. Во имя «общего блага» оно опутывает нас бюрократическими процедурами и душит любую инициативу. Хотя важнейшей функцией государства должна быть борьба с правонарушителями, оно этим не занимается. Позвольте повториться: органы государственного регулирования по существу не борются с правонарушениями. Регулирование продажи табачных изделий никак не связано с вредом, который курение наносит нашему здоровью. Частный игорный бизнес запрещают вовсе не для того, чтобы уберечь граждан от разорения.

Или вспомним так называемые «кредиты до получки», предоставляемые малоимущим или недобросовестным заемщикам под «грабительские» проценты. Государство считает, что такие кредиты слишком тяжелой ношей ложатся на плечи нуждающихся в деньгах. Государство не одобряет их, хотя никто не скрывает и не навязывает условий кредитования. Проценты действительно высоки, но ведь высок и риск невозврата кредита. В некоторых штатах подобные операции запрещены законом как слишком обременительные для заемщика. Но кто так решил? Не заемщики и не кредиторы. Сделка устраивает обе стороны. Но таков уж патерналистский подход: мы не ведаем, что творим.

Государство не уважает ни заемщиков, ни кредиторов. Оно вообще не слишком высокого мнения о людях. Вот как регулятор комментирует историю с заемщиком, который набрал кредитов «до получки», а когда не смог вернуть деньги в срок, обвинил кредиторов в том, что те не отказали ему в предоставлении кредита: «Представьте себе, что на улице нехороший дядя предлагает ребенку конфету. Нет, он не хватает дитя в охапку и не запихивает в машину, чтобы похитить. Он просто предлагает лакомство, от которого ребенок не в силах отказаться»7. Чиновник уверен, что в этой истории виноваты обе стороны: одна сторона неразумно берет, а другая — неразумно дает деньги в долг, и никто не задумывается о том, а сможет ли заемщик их вернуть. Но тут, по всем законам жанра, появляется «добрый папочка» в лице государственного чиновника, устраивает обоим взбучку и… забирает конфету себе.

На самом деле регулятор пытается запретить не мошенничество, которое и без него запрещено множеством законов и подзаконных актов, а самостоятельные поступки самостоятельных людей. Чиновник не просто предполагает, что люди иногда поступают неразумно и необдуманно, — нет, он уверен, что люди вообще не способны думать. Он считает нас слепыми котятами, которые не выживут без его заботы.

О бессилии человеческого разума писали многие философы. Это и Платон с его прекрасно разработанной концепцией «царства идей, или форм», которые можно постичь только особым, мистическим образом. Это и Юм с его скептическим отношением к способности человека мыслить. Это и Кант, считавший, что наше сознание не способно воспринимать мир таким, каков он на самом деле. Можно вспомнить и Гегеля с его диалектической логикой и противоречиями. Этот список можно продолжить, включив в него современных философов-постмодернистов, утверждающих, что все наши убеждения — результат субъективных предрассудков, которые мы не способны преодолеть. Во всех этих теориях прослеживается одна и та же мысль: человеческое сознание не способно познать истину.

Поэтому мы нуждаемся в государстве-няньке, которая запрещала бы нам есть слишком много соленого или сладкого. Поэтому рестораны теперь обязаны указывать в меню калорийность блюд, хотя не всякому клиенту это интересно. Поэтому мы не имеем права пользоваться услугами флористов, косметологов и даже продавцов газировки, не имеющих государственной лицензии. Власть ведет нас по жизни за ручку как нянька, которая точно знает, что нужно ребенку.

Вся современная культура насквозь пропитана патернализмом. В моду вошло новое течение — бихевиоральная экономика (она же экономика поведения), которая, как пишет журналист из New York Times, «ставит под сомнение привычные представления о том, что человек способен на рациональное экономическое поведение». Он отмечает, что «адепты этого течения находят эти представления смехотворными». Бихевиоралисты призывают государство удерживать нас от глупостей. Например, продолжает автор статьи, лица, страдающие хроническими заболеваниями и вынужденные постоянно принимать лекарства, часто забывают вовремя обратиться к врачу за рецептом, из-за чего их состояние может ухудшиться. Бихевиоралисты советуют брать с таких больных плату за лекарства на год вперед потому, что в этом случае они якобы не будут забывать получать рецепты»8.

В вашингтонских кругах пользуется популярностью недавний бестселлер Nudge («Подталкивание»). Его авторы, двое экономистов-бихевиоралистов, считают, что люди не понимают, что им полезно, а что — вредно, и поэтому государство должно подталкивать их в нужном направлении. Например, некоторые любители искусственного загара засыпают в солярии и получают ожоги. Поэтому, считают ученые, производители соляриев должны позаботиться о функции автоматического отключения оборудования. Позвольте, но разве мы не вправе сами решать, нужен ли нам солярий с функцией автоматического отключения? Бихевиоралисты считают, что нет. Люди не способны принимать разумные решения:

Существует два типа мышления: интуитивное, не зависящее от нас, и рациональное, т. е. рассудочное. <…> Интуиция досталась нам в наследство от далеких предков, живших во времена, когда планету населяли рептилии, а людей не было и в помине. <…> Когда человек принимает решения интуитивно, не думая, в нем просыпается древний ящер9.

В качестве примера авторы книги приводят героя мультсериала «Симпсоны» Гомера:

Гомер приходит в оружейный магазин, чтобы купить пистолет. Продавец говорит, что ему придется подождать пять дней — таков закон. «Пять дней? — восклицает Гомер. — Я в ярости! Будь бы у меня пистолет, я бы вас застрелил на месте!» Цель этой книги — показать, как сделать мир проще и безопасней для таких как Гомер, ведь все мы немного гомеры симпсоны10.

Поскольку в каждом из нас сидит Гомер Симпсон, мешающий мыслить рационально, государство должно нас опекать и защищать, — но не от преступников, а от нас самих, потому что, как герою мультсериала, нам не хватает мозгов.

Государственный контроль обуславливается отнюдь не искренней заботой о людях. Все дело в отношении к нам. Нас пытаются представить беспомощными, управляемыми существами, хотя нам есть что возразить на это. Каких бы глупостей мы ни натворили, мы знаем, что у нас был выбор. Возможно, сегодня мы оказались слепы, не подумав о возможных последствиях. Но мы всегда можем прозреть, — для этого нужно просто начать думать. Сегодня мы можем плыть по течению, идти на поводу у эмоций, но мы знаем, что способны встряхнуться, сконцентрироваться. Сегодня мы спим, но можем проснуться и мобилизовать все свои интеллектуальные ресурсы. Люди знают, что способность действовать по собственной воле заложена в них природой. Человеческий мозг — не мозг рептилии, и поведение людей не определяется древними инстинктами. И поступок того же Гомера Симпсона — результат его выбора. Он — не машина и не ящерица.

Не только внутренний голос говорит нам об этом. Посмотрите вокруг, и вы увидите, какой скачок сделало человечество за свою историю. Пещерный человек превратился в ученого, он исследует далекие планеты и субатомные частицы. Развитие науки, новые технологии и производства, колоссальный багаж знаний, постоянно растущий уровень жизни — все это плоды человеческого интеллекта. Там, где прежде была голая пустыня, сегодня раскинулись мегаполисы. Тянутся ввысь небоскребы, гудят заводы, по тротуарам гуляют люди, по скоростным трассам мчатся машины, — и все благодаря нашей способности мыслить. Как бы неразумно порой ни поступал человек, это не значит, что он вообще не может поступать разумно, и разум прекрасно уживется с интуицией. Важно, что мы способны поступать разумно, ведь именно от этого зависит наше выживание.

Те, кто продолжает настаивать на том, что человек — существо неразумное (кстати, чиновники иногда с этим не соглашаются, ведь иначе придется признать, что нами правят идиоты), просто ищут оправдания своему стремлению к власти. Людям нужна плетка, уверяют они. Разумеется, эта плетка должна быть в их руках. Жертвы государственного вмешательства

Все знают, к чему приводит ограничение свободы слова. От цензуры страдают не только издатели, но и читатели. Она ущемляет права обеих сторон. Но, как ни странно, когда речь заходит о государственном регулировании экономической деятельности, многие почему-то считают, что страдает только бизнес, а потребитель только выигрывает.

На самом деле и в этом случае страдают обе стороны.

На свободном рынке каждый может покупать и продавать что хочет. Если покупатель и продавец заключили сделку и ударили по рукам, значит, и тот и другой согласились с ее условиями. Если вы заправляетесь на бензоколонке самообслуживания, где принимаются только наличные, значит, вас устраивают цены и качество обслуживания. Вас никто не заставляет покупать бензин именно здесь, вам лишь предлагают товар, которого не было без данного продавца. Поскольку для поддержания жизни необходимо производство товаров и услуг, мы платим за них по доброй воле, становясь участниками акта купли-продажи. Каждый может стать владельцем бензоколонки или нефтяной скважины, но никто не имеет права навязывать условия сделки.

Акт купли-продажи возможен лишь с согласия обеих сторон. Если условия сделки вас не устраивают, ваши права не нарушаются. Вы просто остаетесь при своих интересах. Отказываясь покупать товар, произведенный не вами, вы ничего не теряете.

А вот если в сделку вмешивается государство, вы несете убытки. Любое ограничение, наложенное на продавца, рикошетом отзывается на покупателе. Запрет на бензоколонки самообслуживания или кредиты «до получки» ущемляет права как поставщика, так и потребителя услуг, поскольку обе стороны лишаются возможности принимать решения, исходя из личных интересов.

А как быть с теми, кто выступает за государственное регулирование? Казалось бы, их выбор тоже следует уважать. Действительно, как быть с автовладельцем, не желающим самостоятельно заливать бензин в бак? Или с квартиросъемщиком, мечтающим о государственном регулировании арендной платы, — ведь тогда он мог бы платить за жилье вдвое меньше? Вопрос интересный. Но у нас есть право выбора, только если речь идет о нас самих или о нашей собственности. Никто не может выбирать то, что лишает права выбора другого человека. Когда клиент требует предоставления услуги против воли поставщика, он ведет себя как вор, который не покупает и не продает, а просто берет то, что добровольно ему никогда бы не отдали. Требования квартиросъемщика, требующего снижения арендной платы, невозможны на свободном рынке, зато вполне правомерны в государстве всеобщего регулирования.

На свободном рынке выигрывают обе стороны. Если же рынок регулируется государством, кто-то теряет ровно столько, сколько получает другой. Правда, получает ненадолго — ведь в долгосрочной перспективе государство-регулятор не способно помочь даже тем, кого считает объектом своей заботы. Воровать (как при поддержке закона, так и без оной) неразумно. Если о права человека вытирают ноги, страдают все. Паразитизм, ставший экономической политикой, никому не приносит пользы.

Да, но ведь государство должно же хоть о чем-то заботиться? Если не об экономике, то, может быть, о такой важной вещи, как здоровье граждан?

Ничего подобного. Именно потому, что здоровье — величайшая ценность, заботу о нем ни в коем случае не следует доверять чиновникам.

Жизнь — это тоже выбор. Путь к достижению поставленных целей сопряжен с рисками. Мы не вечны и не всеведущи, и должны быть готовы к неудачам, потерям, болезням и, наконец, к смерти. Риск неизбежен, только мертвым ничего не грозит. Поэтому приходится постоянно оценивать свои решения с точки зрения возможных рисков. Это касается как повседневных решений (например, стоит ли сегодня играть в теннис), так и жизненно важных (например, стоит ли делать операцию на сердце). Разумный человек делает все для минимизации риска и повышения шансов на успех. Опираясь на жизненный опыт и ценности, мы решаем, стоит ли рисковать. Даже если для принятия взвешенного решения нужны специальные знания, которых у нас нет, решение в конечном счете все равно остается за нами. Врач может поставить диагноз, автомеханик — найти причину неисправности автомобиля, но решать, как лечиться и стоит ли платить за ремонт, все равно придется вам, предварительно взвесив возможные последствия, — как и в обыденной ситуации, например, когда мы решаем, стоит ли товар тех денег, которые за него просят. Оценивая риски и принимая решения, мы продвигаемся вперед и получаем все новые блага, делая свою жизнь лучше.

Вмешательство государства приводит к прямо противоположным результатам.

Как только на горизонте появляется наш «защитник», ничего хорошего не жди. Если мы гоняем на мотоцикле или карабкаемся по крутой лестнице, значит, нам это нужно, мы осознанно идем на риск. Но вот регулятор запрещает опасные модели мотоциклов и крутые лестницы (или вообще все мотоциклы и лестницы), и мы лишаемся того, ради чего стоило рисковать. Любая норма, связанная с безопасностью, лишает нас возможности рисковать в той мере, в какой мы хотим. Государство решает за нас, ограничивая наш выбор.

Рассмотрим, например, результаты работы такого уважаемого ведомства, как Управление по контролю за качеством продовольствия и лекарственных препаратов.

Объявляя какой-то препарат опасным для здоровья, Управление не спрашивает нашего мнения. Решение принимается наверху. Глазом моргнуть не успеешь, как лекарство уже исчезло с аптечных прилавков. (Мы будем говорить в основном о лекарственных препаратах, а не о продуктах питания, но механизм вмешательства один и тот же.)

Если задача Управления заключается в том, чтобы убеждать население в безопасности того или иного препарата, почему оно прибегает к запретам? Видимо, потому, что чиновники знают: люди не доверяют государству. Если бы они полностью полагались на мнение государственных (а не частных) экспертов, то не покупали бы лекарства, которые Управление считает небезопасными. Почему бы не перейти на разрешительную систему, дав людям возможность самим ориентироваться на фармацевтическом рынке?

Но дело в том, что Управление, как и любой регулятор, умеет только стучать кулаком по столу, запрещать и ограничивать. Единственная функция этого ведомства (в отличие от свободного рынка, который никого ни к чему не принуждает) заключается в том, чтобы изымать препараты из продажи. Задача не в том, чтобы оградить нас от подделок, а в том, чтобы помешать принимать решения самостоятельно.

Взять, к примеру, историю с препаратом «лотронекс», назначаемым при таком неприятном расстройстве, как синдром раздраженного кишечника. Препарат был одобрен и почти год свободно продавался в аптеках. Его покупали более 300 000 больных. Но в один прекрасный день Управление запретило продажу лекарства из-за его побочных эффектов. В результате у 70 больных, переставших принимать лотронекс, началось воспаление толстой кишки, а три человека умерли. Как пишет New York Times, «по утверждению врачей и самих больных, заменить этот препарат нечем, поскольку он был самым эффективным. Хотя данное заболевание и не считается смертельным, многие больные жалуются, что без приема лотронекса у них начинается диарея, и жизнь становится не в радость. Лотронекс был для них скорой помощью».

В статье приводится история одного такого больного:

Кори Миллер, 30 лет, архитектор из Атланты, знал о побочных эффектах лотронекса, в том числе предположительно приведших к смерти нескольких человек, но сам он переносил препарат хорошо. Более того, лотронекс ему помог. Мучительные спазмы и диарея прекратились, т. е. исчезли клинические проявления заболевания. По словам Миллера, этот препарат был для него спасением»11.

Тем не менее препарат изъяли из продажи. Сотни тысяч таких же страдальцев, как Кори Миллер, оказались в безвыходном положении. Лекарство-то было, но его нельзя было купить из-за запрета, наложенного несмотря на то, что положительный эффект от приема препарата явно перевешивал вредные побочные эффекты. Управлению по контролю за качеством продовольствия и лекарственных препаратов подыграла организация Public Citizen, по требованию которой как раз и рассматривался вопрос о запрете лотронекса. В Times появилась статья, написанная все в том же патерналистском тоне: «[Public Citizen считает] что синдром раздраженного кишечника — не настолько серьезное заболевание, чтобы принимать опасный препарат, а положительный эффект лотронекса не перевешивает риски, связанные с побочными эффектами. <…> Не стоит принимать лекарство, которое может стать причиной многих заболеваний. Синдром раздраженного кишечника — расстройство неприятное, но не смертельное»12.

Но Кори Миллер, как и многие другие, не согласился с этим мнением. Как следует из той же статьи в Times, узнав, что лотронекс вот-вот запретят, он «решил запастись им впрок, уговорил врача выписать ему несколько рецептов и обошел 20 аптек, скупив все запасы препарата». Это значит, что Миллер и его лечащий врач не поверили, что «положительный эффект от приема лотронекса не перевешивает риски, связанные с побочными эффектами». Эти двое предпочли сами решать, что делать, — принимать препарат, несмотря на возможные побочные эффекты, или мучиться без него. А государственное ведомство лишало их возможности выбора13.

Управление по контролю за качеством продовольствия и лекарственных препаратов никогда не думало и не думает о больных. В случае с лотронексом чиновники даже не потрудились потребовать отзыва фальшивых исков к производителям препарата и опубликовать информацию о результатах его приема. Одним словом, людей лишили возможности выбора. Управление продемонстрировало полное равнодушие к больным, отняв у них лекарство, которое им помогало.

По какому праву государство так с нами поступает? Ведь человеческая жизнь — не общественная собственность. Мы имеем право выбирать то, что выбираем, и самим решать, ст?ит ли идти на риск. Даже если допустить, что чиновники руководствуются исключительно гуманными соображениями и что они все они — честные и порядочные люди, разве это дает им право злоупотреблять властью, принимая решения за нас? Почему рядовой гражданин должен слушаться их, если точно знает, что лекарство ему помогает? (Кстати, сами медики и эксперты Управления нередко расходятся во мнениях.) Наконец, почему никто не считается с мнением лечащих врачей, которые знают о своих пациентах куда больше, чем государственное ведомство? Почему мы должны спрашивать у кого-то разрешения? Производлство безопасных продуктов как эгоистическая потребность

Но мы так и не ответили на вопрос о том, нужно ли контролировать производителей. Если бы не было Управления по контролю за качеством продовольствия и лекарственных препаратов, кто защитил бы нас от поддельных лекарств, продаваемых в погоне за прибылью?

На самом деле лучшей гарантией безопасности и высокого качества продукции является именно забота о получении прибыли. Любая уважающая себя компания наращивает доходы не для того, чтобы всучить нам ненужный товар и тут же уйти с рынка. Высокое качество продукции — необходимое условие процветания бизнеса. Покупатель должен быть доволен, — только тогда он снова купит товар, а значит, компания будет расти и развиваться.

Любое коммерческое предприятие дорожит своей репутацией, иначе конкуренты вытеснили бы его с рынка. Чем строже покупатель подходит к вопросам качества и безопасности продуктов, тем выше планка. Это выгодно производителю, так как способствует укреплению репутации фирмы. Где вы предпочтете полакомиться гамбургером — в уличной палатке или в старом добром ресторанчике, имеющем мишленовские звезды? Будете ли вы считать одинаково безопасной продукцию двух мясоперерабатывающих предприятий только потому, что оба они имеют государственные сертификаты?

На свободном рынке процветают производители, качество продукции которых соответствует заявленному, а все остальные прогорают. Если компания заботится о своем добром имени, она будет тщательно следить за качеством товара, ведь достаточно одного промаха, чтобы испортить репутацию, которая создается годами. При капитализме процветает только бизнес, рассчитанный на длительную перспективу. Попытавшись срезать путь к цели, вы долго будете пожинать горькие плоды.

Возможно, компания, выпускающая дрянной товар, тоже гонится за прибылью, но делает она это как-то странно. Ведь чем больше ты заботишься о своем добром имени, тем больше зарабатываешь.

Чиновник далек от реального мира, от рынка, где все решают спрос и предложение. Чиновник не способен понять очевидную вещь: коммерческая компания, в отличие от государственной, не может позволить себе потерять клиентов. Чиновнику невдомек, почему в Federal Express качество обслуживания выше, чем в Почтовой службе США, а в Hertz к людям относятся иначе, чем в Министерстве транспорта. Список можно продолжить, но во всех случаях в частных компаниях всегда будет прав клиент, а в государственных — государство.

Только в больном мозгу бюрократа могла родиться мысль, что в погоне за прибылью частные компании готовы забыть о безопасности продукции, будь то самолеты, здания, строительные краны, продовольствие или лекарства. На самом деле именно в этих отраслях наиболее выгодно подходить к вопросам качества со всей ответственностью. Чем больше клиента волнует безопасность и качество продукции, тем более он заинтересован в том, чтобы иметь дело с лучшей компанией. В условиях свободной конкуренции предприятиям приходится постоянно повышать качество и надежность товаров. Компании наперебой предлагают потребителям товары все более высокого качества по все более низким ценам. Они делают это не ради «общего блага», а исключительно ради личной выгоды. Они вынуждены отвечать запросам клиента. Фармацевтические компании используют новейшие результаты научных исследований, внедряют современные технологии производства, тестирования препаратов и даже упаковки. Они делают это не по требованию чиновников, а для неуклонного повышения качества продукции. То же самое можно сказать обо всех звеньях производственно-сбытовой цепочки — врачах, больницах, медицинских изданиях, аптеках и т. д. Все они вынуждены заботиться о своей репутации.

Оценивая безопасность товара или услуги, мы принимаем во внимание не только возраст компании-производителя или поставщика. Существует множество организаций, специализирующихся на предоставлении участникам рынка соответствующей информации. Это, прежде всего, частные организации, занимающиеся вопросами качества продукции, такие как Underwriters Laboratories, журнал Good Housekeeping, Бюро по улучшению деловой практики, журнал Consumer Reports, VeriSign и другие. Они тестируют продукцию самых разных отраслей, начиная от бытовой техники и кончая автомобилями. Очевидно, что частные компании прекрасно справились бы и с экспертизой лекарственных препаратов (что они и делали до появления Управления по контролю за качеством продовольствия и лекарственных препаратов). На основе экспертных заключений врачи могли бы рекомендовать пациентам прием того или иного препарата. Помимо всего прочего, частные экспертные организации конкурировали бы друг с другом, и мерилом их профессионализма была бы их репутация. В отличие от государственных учреждений, частные организации использовали бы не запретительные меры, а методы убеждения, представляя доказательства надежности экспертизы.

Любой производитель сверяет свои интересы с интересами потребителя. Успех любого предприятия зависит от его способности предложить продукт, пользующийся спросом. Если бы тот же лотронекс продавался на свободном рынке, медики, несомненно, рекомендовали бы его пациентам. Что касается побочных эффектов, то у врачей была бы возможность выбора: если бы они считали, что риска слишком высок, они не прописывали бы препарат.

Побочные эффекты есть у любого препарата, но это не значит, что все они опасны. Ведь это все-таки лекарство, а не жидкость для прочистки водопроводных труб, прием которой гарантирует летальный исход. Взять, к примеру, аспирин. Примерно у 2 % принимающих этот препарат может развиться внутреннее кровотечение. Зная об этом, вы посоветуетесь с врачом и решите, стоит ли вам принимать аспирин. Врач пропишет его вам, если он вам помогает, а риск минимален. Никто не скрывает побочных эффектов, никто никого не обманывает, — за исключением тех случаев, когда производитель намеренно дает ложную информацию.

Разумеется, мошенников нужно наказывать. Если производитель скрывает риск возникновения кровотечения от приема аспирина или если вместо аспирина вам продают пустышку, налицо факт мошенничества и требуется вмешательство государства. Принятие законов против мошенничества в сфере торговли абсолютно оправданно, но отдельные случаи мошенничества — не повод для тотального государственного контроля.

При наличии соответствующей законодательной базы государство должно вмешиваться только в том случае, если есть доказательства того, что мошенничество готовится или имеет место. Не имея доказательств, нельзя выдвигать обвинения и требовать от бизнеса доказательств его невиновности. Подозрения, даже вполне обоснованные, не могут служить доказательством. Если кто-то под маркой аспирина продает пустышку, это не значит, что все производители аспирина — преступники. Если одного производителя уличают в подделке, это не значит, что чиновник должен требовать от каждого производителя доказательств того, что он выпускает качественную продукцию. Ничем нельзя объяснить огромное количество превентивных мер, принимаемых в рамках государственного регулирования. Если кто-то садится за руль в пьяном виде, это не повод вводить сухой закон. Если кто-то рассылает по почте споры сибирской язвы, это не повод вскрывать все почтовые отправления.

Понятно, что заинтересованность в получении прибыли не гарантирует безопасность конкретного продукта. Но дело в том, что гарантировать ее в принципе невозможно. Поскольку на рынке работают не ангелы, руководитель любой старой компании, имеющей прекрасную репутацию, однажды может махнуть на все рукой, польстившись на солидный куш. Да, люди не всегда ведут себя честно. Но не только производители — и государственные чиновники тоже. Причем они-то делают это совершенно безнаказанно.

Стоит частной компании оступиться или смошенничать, и она мгновенно потеряет клиентов. Но если окажется, что работник Управления по контролю за качеством продовольствия и лекарственных препаратов нечист на руку, его самого уволят, но Управление будет продолжать работать как ни в чем ни бывало.

Представим себе, что рынок стал по-настоящему свободным. Сравним работу частной экспертной компании на таком идеальном рынке с работой Управления. Как вы думаете, эксперт какой их этих двух организаций будет вымогать взятки? Или откажет производителю в лицензии только на том основании, что тот ему не понравился? Кто — частный эксперт, заинтересованный в сохранении деловой репутации (ведь иначе клиенты обратятся в другую компанию), или работник Управления, который держит «частников» в ежовых рукавицах и может предъявлять им любые требования? Ведь Управление — монополист, и только от него зависит, сможете ли вы производить свой товар.

А теперь представим себе «бабочку», компанию-однодневку. Допустим, ей нужно получить лицензию на производство сомнительного препарата, или она хочет утопить конкурента, лишив его лицензии. Спрашивается, кого будет легче подкупить — частного эксперта, чья прибыль напрямую зависит от доверия клиентов, или государственного чиновника, живущего на деньги налогоплательщиков? Если главным двигателем частного бизнеса является прибыль, получаемая в результате эффективной работы, значит, именно частный бизнес больше заинтересован в том, чтобы работать честно.

Существует и еще одно важное отличие частных компаний от органов государственного регулирования. Цель частной компании — производство. Цель регулятора — вмешиваться в производство, превращая начатое себе на радость и в собственных интересах дело в сплошное мучение. Регулятор ведет себя как умудренный опытом папаша, стремящийся оградить своих чад от опрометчивых поступков. Он вообще больше любит запрещать, чем разрешать, и самое страшное для него — разрешить то, что на самом деле надо было запретить.

Никто не похвалит Управление по контролю за качеством продовольствия и лекарственных препаратов за то, что оно разрешило тот или иной препарат. Даже награда, которую ежегодно вручают лучшим работникам ведомства «за отличную работу и мужество, проявленное в области здравоохранения», присуждается тем, кто торпедировал или блокировал появление на рынке какого-либо лекарства. Бывший руководитель Управления Александр Шмидт как-то заметил: «Не помню, чтобы нас хоть раз ругали за отказ в выдаче лицензий. Зато случаев, когда нас критиковали за их выдачу, не счесть»14.

Как показывают результаты исследований, из-за проволочек с выдачей разрешений на производство лекарственных препаратов, которые давно продаются в других странах, в США ежегодно умирают тысячи человек15. Люди страдают и от отказа в выдаче разрешений на производство новых эффективных препаратов, и от того, что из-за бюрократических препон некоторые лекарства так и остаются неразработанными. Таковы результаты работы Управления. Чиновников не волнует, что из-за их запретов страдают и умирают люди. Больше всего на свете они боятся, что их будут ругать за то, что они дали препарату зеленый свет.

В свое время производители талидомида[11] учли все пожелания Управления, но его сертификация в США откладывалась: государственного эксперта беспокоили данные о том, что длительное применения препарата может вызывать периферический неврит. Заметьте: про влияние препарата на внутриутробный плод не говорилось ни слова. Фармацевты и сами были заинтересована в предотвращении той ужасной трагедии, которая разразилась позднее. Но на тот период, когда разрабатывался талидомид, ее невозможно было предвидеть. Причиной несчастья было отсутствие научных знаний в этой области, но никак не алчность или невнимание разработчиков к неизученным на тот момент побочным эффектам. Оказалось, что применение талидомида в период беременности ведет к врожденной патологии плода.

Производитель лекарств может учесть лишь то, что известно науке. Накопление знаний в области медицины — процесс сложный и ответственный. Нужно собрать все данные, касающиеся данного препарата, а это очень непросто. Нужно установить, какие болезни поддаются лечению при помощи этого лекарства, а также выявить возможные побочные эффекты. Нужно понять, как новое лекарство сочетается с другими препаратами и как оно будет воздействовать на сопутствующие заболевания. Некоторые свойства препарата могут остаться неизученными, и о них никто не узнает, пока множество больных не пройдет курс лечения. На это уходят годы. Даже самых длительных испытаний на животных может оказаться недостаточно. Такова цена риска, на который мы идем, надеясь на то, что новое лекарство нам поможет.

Что касается талидомида, то даже если бы он был испытан на беременных самках животных, ученые все равно не узнали бы, что он опасен для человека. Результаты исследований, проведенных после разразившемуся скандала, показали, что талидомид не оказывает вредного воздействия на эмбрионы животных. (Кстати, безобидный аспирин смертелен для эмбрионов животных и абсолютно безопасен для человеческих. Если бы в то время, когда создавался этот препарат, существовали такие органы? как Управление по контролю за качеством продовольствия и лекарственных препаратов, мы бы наверняка остались без этого универсального лекарства.)

Именно регулятор становится причиной наших страданий, которых можно было бы избежать. Он требует, чтобы мы отказались от лекарств, которые помогали нам и, следовательно, улучшали качество нашей жизни. Лишив нас права самим оценивать все плюсы и минусы лекарств, «защищая» нас от вредных побочных эффектов (хотя на самом мы наносим себе больше вреда, отказываясь от приема лекарства), он отравляет нам жизнь. Нас принуждают двигаться по самому трудному пути. Чиновники игнорируют наше мнение, полагая, что мы не способны сами разобраться, что нам полезно, а что вредно. Личные интересы и способность мыслить критически

Возникает закономерный вопрос: а каким же образом сам регулятор определяет, что хорошо, а что плохо? Если простые люди могут ошибаться и действовать импульсивно, потому что в каждом из них сидит маленький Гомер Симпсон, то разве чиновники от этого застрахованы? Почему они себя считают взрослыми рассудительными людьми, а нас — беспомощными детьми?

На этот вопрос можно дать только один ответ: все они — альтруисты.

Личные интересы альтруисты считают разрушительными с точки зрения не только нравственности, но и мышления. Человек, что-то делающий для себя, не способен объективно оценивать свои поступки. Хочет ли человек немного позагорать или, что гораздо серьезнее, вылечиться от рака, — в любом случае он не способен мыслить логически. Он не задумывается о последствиях, проводя слишком много времени в солярии или принимая вредное лекарство. Иными словами, все мы — рабы своих желаний и не в состоянии предвидеть опасности.

Но если забота о личных интересах лишает нас разума, кто за нас подумает? Только лицо незаинтересованное. Трезво оценить ситуацию способен лишь тот, у кого нет личной заинтересованности. Но кто же это «незаинтересованное лицо»? Коллектив, т. е. государство. Поскольку коллективистское государство не преследует эгоистических целей, только оно способно принимать решения, защищающие наши интересы.

Например, вы можете заняться благотворительностью и отдать свою почку тому, кто в ней нуждается, но не можете продать ее этому человеку. Это запрещено законом. Почему? Да потому, что, если вы думаете о деньгах, значит, вы не думаете о людях. В США около 100 000 человек ждут очереди на пересадку почки, но помощь приходит только к 15 % нуждающихся. Каждый год из-за этого умирают несколько тысяч больных16. И хотя есть немало (гораздо больше, чем умерших, не дождавшихся пересадки органа) желающих продать свою почку, федеральные чиновники запрещают это делать. Донор не имеет права получать деньги за органы, а отчаявшийся реципиент не имеет права платить за них. Пускай больной до конца жизни сидит на гемодиализе или даже умрет, но купить орган ему не позволят. Государство считает, что, когда мы руководствуемся личными интересами, нам нельзя доверять принятие серьезных, ответственных решений.

Приведем другой пример. Многие американцы высказываются против натурализации иммигрантов, опасаясь, что вновь приехавшие сядут им на голову. Еще бы, ведь платить социальные пособия, лечить и учить их детей придется за счет «коренных» налогоплательщиков. Почему бы не успокоить обеспокоенных американцев, разрешив иностранцам въезд без права натурализации и получения государственной помощи? Пусть приезжают самые предприимчивые, способные заработать себе на жизнь люди. При такой постановке вопроса каждый потенциальный иммигрант, прежде чем покинуть родные пенаты, тщательно взвесит все за и против. Кто-то предпочтет эмигрировать, пусть даже не рассчитывая на государственную поддержку. А кто-то никуда не поедет. Пусть все — и граждане США, и иммигранты — действуют в личных интересах, но не за чужой счет. Но власти и слышать об этом не хотят, считая такую политику по отношению к иммигрантам несправедливой. Они боятся, что, если иммигрант останется без поддержки государства, он может пожалеть о своем решении. Именно поэтому США обычно отказываются принимать людей, желающих просто жить и работать в стране. В результате несостоявшиеся эмигранты вынуждены влачить нищенское и бесправное существование у себя на родине.

Такие же ложные предпосылки лежат в основе любого государственного вмешательства. Коллективисты уверены, что любая частная компания думает только о сегодняшнем дне, не опасаясь банкротства. Поэтому практически все приходится контролировать. За безопасность полетов отвечает Федеральная авиационная администрация, за безопасность лифтов — Министерство жилищного строительства и городского развития, за безопасность дорожного движения — Министерство транспорта, за безопасность сельскохозяйственной продукции — Министерство сельского хозяйства и т. д. Чиновники считают, что и производители, и потребители заботятся только о сиюминутных личных интересах, а вопросы безопасности и качества продукции их не волнуют. Поэтому регулятор должен защищать их, самоотверженно трудясь ради общего блага, всякий раз принимая объективные и правильные решения.

Та же ложная предпосылка лежит и в основе двойных стандартов, применяемых при оценке деятельности государственных учреждений и частных компаний. Авиакатастрофа, взрыв на нефтяном месторождении, — любая авария на частном предприятии неизменно объясняется нарушениями техники безопасности. После каждого такого случая долго говорят о необходимости усиления государственного контроля или даже национализации. Но обрушение городской дамбы или моста, пустые жилые кварталы, постепенно превращающиеся в трущобы, обычно объясняют скудостью городского бюджета. Но разве не проще приватизировать эти объекты, чем постоянно жаловаться на нехватку финансовых ресурсов?

В финансовом кризисе 2008 г. принято обвинять банки, выдававшие дешевые ипотечные кредиты людям, которые были не способны их выплачивать. Но почему не был наказан ни один из государственных чиновников, допустивших это безобразие? Все, кто превозносил Fannie Mae и Freddie Mac — квазигосударственные структуры, созданные для размещения кредитов по ставкам, немыслимым на свободном рынке; все, кто рукоплескал Федеральной резервной системе, дающей деньги на кредиты по искусственно заниженным ставкам (естественно, очень привлекательным для заемщиков); все, кто призывал снизить размеры кредитного обеспечения (чтобы выполнить распоряжение Министерства жилищного строительства и городского развития, призывающего сделать доступность жилья национальным приоритетом); все, кто требовал от банков предоставления кредитов представителям беднейших слоев населения; все, кто потакал непрофессионализму и спасал от банкротства ипотечные компании только потому, что те «слишком велики, чтобы разориться», — все эти люди не только не понесли никакой ответственности за содеянное, но и были назначены руководить перестройкой финансовой системы, чтобы подобная катастрофа больше не повторилась.

Махинации Enron Corporation с финансовой отчетностью и пирамиду Бернарда Мейдоффа, построенную по «схеме Понци», объясняли пороками капитализма. В результате был усилен контроль за деятельностью компаний, акции которых торговались на бирже, и хедж-фондов. Но никого не возмущают финансовые авантюры федеральной власти, которые тому же Мейдоффу и не снились. Например, с пенсионными сбережениями проворачивают такие операции, за которые любой «частник» давно оказался бы на скамье подсудимых. Вместо того чтобы держать пенсионные взносы на индивидуальных счетах, их по мере поступления выплачивают сегодняшним пенсионерам. Чем не пирамида Понци? Сегодня размеры долговых обязательств пенсионного фонда превышают $20 трлн. Такую дыру не заткнешь налоговыми поступлениями. Долговая нагрузка на каждую американскую семью составляет около $200 00017. Каждые две недели из пенсионных денег вымывается сумма, несопоставимая с ущербом от пирамиды Мейдоффа18. Среднестатистический пенсионер получает гораздо меньше, чем он накопил бы, вложив свои деньги в частную компанию, а не доверив их государству-транжире19. Власти не слишком беспокоятся по этому поводу. Зато стоит только намекнуть, что граждане вправе самостоятельно решать, как копить деньги на черный день, они поднимают крик, и какой!

Все действия регулятора основаны на уверенности, что решения, принимаемые в личных интересах, безответственны и вредны, а решения, принимаемые за нас «незаинтересованными лицами», правильны. Стоит только дать нам волю, считают эти «лица», как общество сразу разделится на бессовестных производителей и безмозглых потребителей. Мол, эгоизм ни к чему хорошему не приводит, потому что делает нас зависимыми от эмоций. А эмоции, как известно, ослепляют человека, лишая возможности мыслить критически.

Но и тут поборники патернализма все ставят с ног на голову. Человек способен добиться успеха только будучи свободным. Только личный интерес пробуждает наш разум и способность думать о будущем. А необходимость заботиться о благе общества лишает нас надежды на это будущее.

Эмоции неизбежны, если дело касается наших личных интересов, особенно связанных с базовыми ценностями. Но они не мешают человеку думать, если он умеет держать их в узде. Эмоции всегда спонтанны, но поступки спонтанными быть не должны. Не следует доверяться чувствам, если они противоречат разуму.

Эмоции играют огромную роль в нашей жизни, но думать они только мешают. Эмоции — это подсознательная реакция, связанная с нашими прошлыми размышлениями или чувствами. Они не могут заменить процесс мышления. Находясь под воздействием эмоций, мы не способны объективно оценивать факты и трезво решать, можем ли мы позволить себе новую машину, стоит ли голосовать за национализацию здравоохранения и т. д. Чтобы разобраться во всем этом, требуется холодный рассудок. Только он позволяет нам увидеть реальную картину и понять, что правильно, а что нет. Только зная это, мы можем действовать в своих интересах.

Если у вас нашли серьезную болезнь, вы, разумеется, постараетесь найти лучшего врача, лучшее лекарство и лучшую больницу, какую только можете себе позволить. Руководствуясь личными интересами, вы постараетесь обдумать порядок действий. Вы не откажетесь от обследования, даже если оно будет сопряжено с болезненными ощущениями. Вы захотите узнать, каковы его результаты, даже если при этом вы будете чувствовать страх. И во всех своих действиях вы будете опираться на факты, оценивая шансы на успех.

Кто-то, оказавшись в подобной ситуации, запаникует, зароет в голову в песок и постарается отогнать от себя нехорошие мысли. Не исключено, что он даже откажется от лечения, заменив его хождением в церковь и молитвами, или начнет заливать горе алкоголем. Разумеется, эти люди будут действовать отнюдь не в своих истинных интересах. Не решаясь взглянуть в лицо действительности, человек отказывается соблюдать личные интересы и, следовательно, бороться за жизнь.

Если мы хотим стать настоящими эгоистами, мы не будем слушать альтруистов, а постараемся думать. Рассуждать, опираясь на факты! Думать и оценивать последствия своих поступков, не позволяя чувствам ослепить себя. Думать, т. е. ставить перед собой цель и добиваться ее.

Если же за дело берется «незаинтересованное лицо», т. е. патерналистское государство, побеждает иррациональное начало. Как уже было отмечено выше, невозможно привести ни одного убедительного аргумента в пользу необходимости применения административных рычагов ради абстрактной общественной пользы. Нет никаких оснований для того, чтобы распоряжаться доходами и жизнью сограждан. Речь может идти только о сиюминутной политической выгоде.

Если бы вы решали вопросы, связанные с пенсией, самостоятельно, вы выбрали бы то, что вам больше всего подходит. Прежде всего вы оценили бы свои личные обстоятельства (финансовое положение, состояние здоровья, предполагаемые расходы), затем условия страхования (размеры отчислений и выплат, репутацию страховой компании, предложения других страховщиков). И только после этого вы решали бы, отвечает ли предлагаемая услуга вашим интересам. Но до тех пор, пока за нас решают социальные службы (которые распоряжаются не своими, а нашими деньгами); до тех пор, пока наши доходы и расходы рассчитываются не на основе нашего финансового положения и условий страховки, а от политической конъюнктуры; до тех пор, пока государство обеспечивает сегодняшних пенсионеров, приставив пистолет к виску будущих (обещая им платить пенсии, приставив пистолет к виску представителей следующего поколения), система пенсионного страхования будет оставаться бестолковой и неэффективной. Это и неудивительно, если учесть, что ее разрабатывали люди, сильно смахивающие на Гомера Симпсона. В отличие от эгоистов, преследующих личные интересы, альтруисты-патерналисты действуют неразумно, и последствия их деятельности оказываются катастрофическими.

Главная ошибка поборников патернализма заключается в убеждении, что людей можно облагодетельствовать насильно. Но для нормальных здравомыслящих людей благо — это то, что они сами считают благом. Как невозможно убедить человека силой, так невозможно и осчастливить. Блага нельзя навязать. Заставь человека насильно играть на скрипке, и он ее возненавидит. Посели аскета в лучшем номере отеля «Ритц-Карлтон», и он окончательно возненавидит роскошь. Нельзя заставить человека ценить даже саму жизнь. Если больной страдает от неизлечимого недуга и решает уйти из жизни, можно ли его облагодетельствовать, насильно удерживая в этом мире? Можно привязать его к кровати, можно насильно лечить и кормить, но ценить жизнь его не заставишь. Нельзя сделать человека счастливым, лишив его возможности выбора.

Насилие, даже совершаемое с благими намерениями, остается насилием. Чтобы жить, человек должен иметь возможность наблюдать, оценивать, выносить суждения, принимать решения, — одним словом, мыслить. Насилие лишает его этой возможности. Нельзя заставить человека мыслить по указке или под дулом пистолета. Если его лишают возможности самостоятельно думать, решать, что хорошо, а что плохо, и действовать по собственному разумению, его лишают главного инструмента выживания.

Контролировать экономику или человеческое сознание — значит подавлять личность. Запрет на продажу лимонада без лицензии или лекарственных препаратов без одобрения регулятора, на доставку почтовых отправлений без разрешения государства — то же самое, что запрет на публикацию в газете без санкции сверху. Как пишет Айн Рэнд, «Свобода мысли невозможна без свободы политической. Политическая свобода невозможна без свободы экономической. Свободная мысль и свободный рынок не существуют друг без друга»20. Разум как жертва безумия

Как я уже писал выше, патернализм — производная коллективизма. На первый взгляд может показаться, что регулятор действительно заботится о благополучии каждого отдельного человека. Судите сами: он требует, чтобы мы не забывали о ремнях безопасности, потому что опасно не пристегиваться; потребляли меньше жиров, потому что это вредно для здоровья; принимали только разрешенные лекарства, потому что запрещенные вредны. Где же тут требование подчинить личные интересы коллективным? Разве государство мешает нам оставаться эгоистами?

Разумеется, мешает.

В социальном государстве личность ничего не значит, человек рассматривается как средство для достижения целей коллектива. Нам постоянно твердят: «Общество заботится о ваших интересах, учит и лечит вас. Для вас работает общественный транспорт и Почтовая служба, вам гарантирована пенсия. Поэтому вы тоже должны служить обществу. Общество — сложный механизм, который нужно поддерживать в рабочем состоянии. Вы должны вписаться в этот механизм, в котором каждый винтик выполняет свою функцию». Общество заботится о нас как расчетливый крестьянин, который откармливает свиней и кур, чтобы те, в свою очередь, снабжали его ветчиной и яйцами.

Поборники патернализма считают, что человек не в состоянии понять, что полезно, а что вредно. По сути это означает, что им все равно, хорошо человеку или плохо. Точнее говоря, в их лексиконе вообще нет такого понятия, как «благо отдельного человека». По их мнению, хорошо то, что хорошо для общества. Примером может служить деятельность Управления по контролю за качеством продовольствия и лекарственных препаратов.

Это учреждение судит о лекарствах совсем не так, как ваш лечащий врач, который решает, стоит вам их принимать или нет. Например, клинические испытания показали, что иресса — препарат, предназначенный для лечения рака легких, помогает не всем пациентам, а только тем, кто, например, никогда не курил. Но ведь помогает! Тем не менее через несколько лет после одобрения препарата Управление запретило его. О причинах запрета сообщалось в прессе: «Данный препарат помогает не всем больным»21. (Курсив мой. — Питер Шварц.)

Такова суть коллективизма: личность — часть единого организма, состоящего из взаимозаменяемых клеток. При такой постановке вопроса не имеет значения, что некоторым больным препарат помогает. Коллектив — это все люди, причем подчиняющиеся общим правилам. На одну чашу весов государство равнодушно кладет очевидную пользу для некоторых (и оценивает ее как несущественную), на другую — вред (неочевидный) для всех больных. Если вы оказались в меньшинстве, которому иресса может помочь, то даже если вы умираете и лекарство — ваша последняя надежда, у вас все равно его отнимут, потому что препарат «помогает не всем больным».

Исследования показали, что противоопухолевый препарат «авастин» останавливает рост раковых клеток в среднем на три месяца. Но экспертная комиссия при Управлении решила, что польза от него ничтожна по сравнению с целым букетом побочных эффектов. В результате средство, предназначенное для лечения рака молочной железы, было изъято из продажи. И никто не вспомнил о тех, кому авастин помогал. Последовала акция протеста. Вот что писали в газетах: «Десять женщин, принимавших авастин и утверждающих, что они до сих пор живы только благодаря этому препарату, умоляют Управление по контролю за качеством продовольствия и лекарственных препаратов и экспертную комиссию этого органа не запрещать лекарство. В акции приняла участие группа активистов общественных организаций, занимающихся борьбой с раком»22. Одна женщина, которая пошла на поправку именно благодаря авастину, пожаловалась журналистам: «Как же так? Собирается комиссия из шести человек <…> и решает, что мы относимся к статистически ничтожному меньшинству. Что я скажу своим дочерям? Младшей четыре года, старшей — семь»23.

Нетрудно догадаться, какое объяснение могли дать эксперты, и оно вскоре было озвучено: «Задача Управления — защитить как можно больше пациентов. Иногда нам приходится принимать решения, ущемляющие интересы части пациентов, но мы делаем выводы на основе общей картины»24. Иными словами, комиссия делает свои выводы, руководствуясь «благом для коллектива».

Посмотрим, как все это работает на практике. Любой человек в состоянии сам решить, стоит ли принимать тот или иной препарат. Он взвесит все за и против. Он сравнит эффективность различных препаратов при лечении данного конкретного заболевания, учет побочные эффекты (например, головокружение, которое в зависимости от рода занятий может оказаться нежелательным), взвесит риски (например, при приеме препарата, не прошедшего полных клинических испытаний, но способного замедлить развитие заболевания). Индивидуальные показания к приему препарата невозможно определить на основе его коллективной оценки, ведь коллективного больного не существует. Лекарственные средства нельзя рассматривать с точки зрения их общественной полезности. Каждый случай индивидуален: тот же аспирин кому-то поможет избавиться от головной боли или предупредить инсульт, а у кого-то вызовет внутреннее кровотечение или анафилактический шок. Одно и то же лекарство может привести к развитию новых заболеваний или даже к смерти или продлить жизнь на многие месяцы. Как рассчитать «коллективную» полезность или вред препарата? Ведь живут и умирают конкретные люди. Но Управление выносит решения «на основе общей картины», и, как это всегда бывает при коллективистском подходе, одних людей приносят в жертву другим. В результате даже безнадежный больной лишается последнего шанса — лекарства, которое запретили как «слишком опасное».

Кем и ради кого жертвуют? Чтобы ответить на этот вопрос, рассмотрим другой препарат — «флибансерин», который Управление тоже запретило. Флибансерин, воздействуя на центральную нервную систему, помогал женщинам со сниженным сексуальным влечением. Хотя клинические испытания показали, что прием препарата способствует росту сексуальной активности, их результаты были расценены как «недостаточно убедительные, чтобы игнорировать возможные риски» (комментарий главы экспертной комиссии Управления)25.

Это был особый случай. Управление не просто лишило женщин и их лечащих врачей возможности самим взвесить все плюсы и минусы препарата. Проблема лежала гораздо глубже, и ее сформулировала дама-профессор, специалист в области психиатрии, активно выступавшая против выпуска флибансерина. Она заявила, что, хотя препарат и может помочь некоторому количеству женщин, но им могут заинтересоваться и многие из тех, кому он не показан, ведь многие женщины страдают от сниженного полового влечения, не требующего медицинского вмешательства. В силу своего невежества и отсутствия информации они могут решить, что достаточно принять таблетку, и их сексуальная жизнь станет такой, как в книжках про любовь. Но жизнь — не литература»26.

Заметим, что речь идет не о запрете подделки (в этом случае производитель ответил бы по всей строгости закона). Регулятора заботит совсем другое: он хочет запретить эффективное лекарство, боясь, что кто-то начнет им злоупотреблять. Регулятор стремится уберечь женщин от заблуждения, вызванного не лживой рекламой, а их собственными ложными представлениями о данном препарате. Но ведь заблуждаться можно относительно любого лекарства!

Если бы Управление действительно беспокоила недостаточная информированность потребителей того или иного препарата, оно могло бы публиковать результаты своих исследований, чтобы пациенты вместе с лечащими врачами владели всей полнотой информации, необходимой для принятия решения о применении препарата. Но это противоречит доктрине альтруизма: ведь если просто предоставить всю информацию о лекарстве, интересы «нуждающихся» все равно не будут соблюдены. Да, Управление может подробно информировать население о лекарственных свойствах препарата и напомнить о необходимости проконсультироваться с врачом. Но ведь люди могут не прислушаться к рекомендациям! Они могут пропустить ценные советы мимо ушей, потому что в них проснется Гомер Симпсон. Ведь многие упрямо верят, что одна таблетка способна исцелить их от всех недугов и сделать их сексуальную жизнь такой же бурной, как в книжках про любовь. Если у людей есть свобода выбора, всегда найдутся обиженные — те, кто не желает полагаться на разум.

Допустим, вы серьезно больны и хотите принимать еще не разрешенное к продаже лекарство. Вы собрали кучу данных, проанализировали информацию и получили представление о шансах на успех и возможных побочных эффектах. Вы детально обсудили схему лечения с врачом. Вместе с ним вы взвесили все за и против и решили, что лекарство принимать стоит. Вы подошли к этому вопросу серьезно и вдумчиво, но… Вам не позволят лечиться — ради блага тех, кто может принять необдуманное решение. Вашими интересами придется пожертвовать, потому что государство должно позаботиться о тех, кто не желает думать.

Это касается не только медицины, но и любой другой области, где правит дух коллективизма. Вы можете использовать себе во вред как мышеловку (что не так уж страшно), так и, например, паевой инвестиционный фонд (а это уже серьезно). Если так случилось, значит, вы не потрудились заблаговременно приобрести необходимые знания. Такие ошибки дорого нам обходятся: спрут-регулятор обвивает нас своими щупальцами. Ради того, чтобы защитить интересы «нуждающихся», он будет контролировать каждый ваш шаг.

Никого не волнует, что запрещенное лекарство может оказаться вашим единственным шансом на спасение. Вам все равно не позволят его принимать, и вовсе не ради вашего блага (потому что какая вам польза от запрета нужного лекарства?), а ради блага общего. Поборники патернализма заботятся о вашем благополучии, заставляя вас выполнять долг перед обществом. В сущности, вас действительно ограждают от ошибки, — но не от ошибочного понимания своих интересов, а от ошибочного представления, что ваши интересы — это ваши личные интересы, а не интересы общества. Поборники патернализма следят за тем, чтобы вы делали то, что действительно полезно для вас. А ваше благо, как учит альтруизм, состоит в жертвенности.

Коллективисты утверждают, что человек должен жертвовать собой ради общества, а общество — это «нуждающиеся». А самые «нуждающиеся» — это те, кто не хочет нести ответственность за собственную жизнь, уповая на государство, которое и защитит их, неразумных. Поэтому государство контролирует и продажу лекарств (чтобы их не принимали те, кому это противопоказано); и пенсионное обеспечение (чтобы будущие пенсионеры не промотали свои сбережения); и выбор общеобразовательных учреждений (чтобы уберечь родителей от неверного шага); и наше пищевое поведение (ведь некоторые совершенно не умеют заботиться о своем здоровье). В любом случае наши права нарушаются из-за тех, кто не желает брать на себя бремя ответственности за разумный выбор. Мы должны жертвовать своей свободой ради тех, кому она не нужна. Нас всех стригут под одну гребенку, чтобы умные не отличались от дураков с их «потребностями». Так человек становится рабом общества.

«Великая» миссия альтруизма состоит не только в том, чтобы заставить имущих жертвовать неимущим. Ведь дело не только в богатстве. В жертву невежественным, ленивым и безответственным приносятся образованные, трудолюбивые и ответственные. Альтруисты требуют, чтобы мы помогали «нуждающимся», — тем, кто и пальцем не хочет пошевелить, чтобы сдвинуться с мертвой точки, тем, кто не желает думать и отказывается от главного инструмента выживания — разума.

И ради таких людей мы должны мириться с подавляющим личность государством-регулятором! Альтруизм и всесильное государство

Чем более активно насаждается коллективизм, тем более зависимыми мы становимся. Людям внушают, что они не в состоянии справиться со своей жизнью, полагаясь лишь на собственные суждения и совершая самостоятельные поступки. Нас подводят к мысли, что невозможно удовлетворить свои потребности без опеки государства с одной стороны и без жертвенности — с другой. В результате мы становимся заложниками коллектива.

Именно такие представления навязываются населению в социальном государстве-регуляторе.

Чтобы понять, насколько глубоко укоренилось в нас идея зависимости от общества, вспомним, как часто мы слышим про «долг перед обществом». Член школьного совета (Палм-Бич, штат Флорида) объясняет, почему старшеклассники обязаны участвовать в общественных работах: «Наше общество процветает. Посмотрите, сколько всего для нас делается. Но ребята не всегда проявляют сознательность. Они не понимают, что они в долгу перед обществом, которое столько делает для нас»27. Миллиардер Уоррен Баффетт торжественно заявляет, что он в долгу перед всем человечеством за свое «исключительное везение»: «Родившись в США, я вытянул счастливый билет. В 1930 г. вероятность моего появления на свет именно в этой стране составляла 30:1». В благодарность за это семейство Баффеттов обещает «оставить себе столько, сколько нужно, а остальное раздать нуждающимися»28. Всякий раз, когда богатые тратят свое время и деньги на бедных, они говорят, что «просто выполняют долг перед обществом», которое сделало для них столько добра. Непонятно только, зачем они это делают и кто от этого выигрывает?

Уоррен Баффетт много тратит на лечение африканцев. Но разве они помогли ему разбогатеть? Когда старшеклассник становится волонтером Армии Спасения, кого он спасает? Людей, которые «столько всего для нас сделали»? За это он должен благодарить не каких-то незнакомых бедняков, а родителей, — ведь это они заботились о его образовании, кормили его и поили, создавали комфортные условия жизни. Так почему же парень отдает долги беднякам?

Разумеется, многие блага мы получаем, только живя в обществе, а не на необитаемом острове. Но мы получаем их в результате взаимовыгодного обмена. Зарплату нам платит работодатель, кредит мы берем в банке, обед заказываем в ресторане. Наш долг перед теми, кто дает нам работу, деньги и еду (и только перед ними) состоит только в выполнении обязательств в рамках сделки. Иными словами, мы обязаны добросовестно трудиться, вовремя вносить в банк проценты и оплачивать ресторанные счета. В свободном обществе, если вы достигли успеха, значит, вы честно трудились и у вас нет причин считать себя виноватыми перед менее успешными согражданами. Каждый раз, вступая в отношения с людьми, вы совершали взаимовыгодную сделку. Вы ничего не должны аморфной массе, называемой обществом.

Несомненно, Баффетт был прав, когда говорил, что ему повезло родиться в США. Мы живем гораздо лучше, чем, скажем граждане Северной Кореи. В Штатах человек чувствует себя (относительно) свободным, когда как в других странах он скорее ощущает себя рабом. Так что в определенном смысле каждый гражданин США действительно в неоплатном долгу, но не перед жителями других стран, а перед интеллектуалами, — ведь все мы обязаны великим мыслителям, которые создали наше свободное и процветающее государство. Мы в долгу перед Джоном Локком, — он был первый, кто сформулировал понятие прав личности. Мы в долгу и перед отцами-основателями США, которые воплотили эту идею в жизнь, написав Декларацию независимости и Конституцию. Но, разрушая ценности, оставленные нам в наследство, мы проявляем черную неблагодарность. Нельзя радоваться неотъемлемому праву на счастье, одновременно обязуясь жертвовать этим счастьем ради других. Нельзя быть защитником американского идеала — индивидуализма, проповедуя коллективизм.

Баффетт поступил бы логично, пожертвовав деньги на какое-нибудь образовательное учреждение, распространяющее идеи индивидуализма и капитализма. Ведь на самом деле он не «выполняет свой долг», а бросает деньги на ветер и предает идеалы. Говоря, что успех — не результат труда, а альтруистический подарок от общества, Баффетт соглашается с утверждением, что своим существованием мы обязаны коллективу.

Чтобы управлять людьми, коллективисты делают их зависимыми. Любая структура социального государства способствует укреплению представления о беспомощности человека. Раз за разом мы слышим одно и то же: нам не выжить без мощного патерналистского государства, которое решит все наши проблемы. И постепенно мы свыкаемся с мыслью, что зависим от государства и материально, и духовно, и что оно должно не только давать нам хлеб насущный, но и указывать, сколько углеводов в день мы должны потреблять. Мы начинаем верить, что вообще живем только благодаря жертвенности остальных, а значит, и сами должны жертвовать собой. И вот нам уже кажется, что человек самостоятельный, ответственный и способный поддерживать свое существование в этом мире — это миф.

Поверив в собственное бессилие, мы готовы следовать любым указаниям. Мы терпеливо ждем, когда нас накормят, оденут и предоставят нам жилище. Значит, и есть мы будем то, что нам дадут, и одеваться так, как нам велят, и жить там, куда поселят. Мы начинаем ждать указаний, как нам жить.

Так прокладывается дорога к тоталитарному государству.

Тоталитаризм — высшее проявление идеи самопожертвования. Никаких личных интересов, никакой прибыли, никаких прав и свобод! Эта система отбирает у человека все личное. Отныне все его силы, все помысли и надежды должны быть подчинены потребностям коллектива. Карл Маркс коротко и ясно сформулировал суть альтруистической морали в тоталитарном государстве: «От каждого — по способностям, каждому — по потребностям».

Вдохновляясь идеями Платона об идеальном государстве, в котором царствует правитель-философ, тоталитарные лидеры пользуются абсолютной властью, полагая, что только им одним ведомо, в чем истинное благо для народа. Можно сказать, что диктатор — это главный патерналист. Он строго контролирует все сферы человеческой жизни, указывая людям, что делать и что говорить. И люди становятся бесправными рабами государства.

Когда в Китае женщине, у которой уже есть ребенок, запрещают иметь других детей, ее заставляют пожертвовать личными интересами ради блага страны. Когда в Иране насмерть забивают камнями человека, отказавшегося принять ислам, его приносят в жертву интересам мусульманского сообщества. Когда при советской власти в России диссидентов отправляли в лагеря, их приносили в жертву интересам пролетариата. Когда в нацистской Германии евреев сгоняли в газовые камеры, их убивали ради «чистоты нации». Все эти чудовищные преступления совершались и совершаются в строгом соответствии с представлением о том, что каждый человек живет лишь для того, чтобы удовлетворять потребности коллектива.

Вот что Гитлер писал о теории нацизма:

Необходимо, чтобы человек пришел к осознанию того, что его собственное эго ничего не значит на фоне существования целой нации, и что место эго в обществе определяется лишь совокупными интересами нации. <…> Высшие интересы целого должны определять границы долженствующих интересов отдельного человека. <…> Под такими интересами следует понимать лишь способность индивидуума идти на жертвы ради своего общества, ради своих соотечественников29.

А вот что Ленин писал о коммунизме:

Ради начала международной пролетарской революции можно и должно не останавливаться ни перед какими жертвами30.

Им вторил Мао Цзэдун:

Мы, китайские коммунисты, сверяя каждый свой шаг с высшими интересами широких народных масс, беззаветно верим в справедливость нашего курса. В любую минуту своей жизни каждый из нас готов на личную жертву — отдать свою жизнь за правое дело31.

Не имеет значения, является ли диктатор искренним поборником альтруизма или он просто жаждет власти и готов ради нее на все. В любом случае именно альтруизм наделяет его моральным правом на диктатуру. Диктатура держится не на штыках. Ни один диктатор не усидел бы на своем месте, открыто признавшись, что правит страной ради личного обогащения. В отличие от заурядного воришки, который не спорит с тем, что красть — грешно (он просто крадет себе и крадет, стараясь, чтобы его не поймали), диктатор заявляет во всеуслышание, что он правит во благо страны. Поэтому деспотии нужна пропаганда, пускай даже самая грубая и примитивная. Тиран понимает, что должен как-то оправдывать свое пребывание у власти, и начинает кричать о необходимости самопожертвования.

«Ваше собственное эго ничего не значит на фоне существования целой нации». Этот лозунг позволяет сплотить народ вокруг диктатора. И вот люди садятся на танки и становятся под ружье, государственные учреждения работают на диктатуру, пишутся книги и снимаются фильмы, прославляющие тиранию. Кто-то услужливо доносит на «врагов народа», а кто-то просто молчит, оправдываясь тем, что «им, наверху, виднее». Весь народ, от министра до рядового рабочего, готов постоянно жертвовать собой ради государства. Люди с радостью отказываются от соблюдения личных интересов и превращаются в серую массу. Они не жалуются, потому что боготворят тирана и убеждены, что их заставляют страдать, пытают и убивают ради «общего блага».

Чем более виртуозно диктатор владеет коллективистской риторикой, тем больше симпатии он вызывает у всего мира, даже если его руки по локоть в крови. Неудивительно, что некоторые критики советского режима — самой жестокой диктатуры нового времени — считают, что коммунисты творили зло во имя благородной цели, стремясь к недостижимому идеалу. Например, один американский дипломат, известный своими антикоммунистическими взглядами, считает, что марксизм — «самая благородная и бескорыстная идеология после христианства, просто она не работает на практике»32.

Ну и что, что не работает? В тоталитарном государстве людям прикажут заставить ее работать. Им объяснят, что все дело в пережитках прошлого, в том, что эгоизм еще не изжит до конца. Им будут твердить, что они должны пожертвовать своим счастьем во имя «высшего блага» — служения обществу. Нужно отринуть свое эго и выполнять волю диктатора, который строит рай для рабочих и крестьян или тысячелетний рейх. Никаких вопросов, полное послушание. Большинство населения с радостью или неохотой подчиняется неизбежности.

Но диктатура не падает с неба. Она произрастает на хорошо удобренной почве. Почему в одной стране она возможна, а в другой — нет? Диктатура рождается лишь в обществе, в котором укоренились представления о необходимости подчинения властям. Тирании нужны граждане с покорными душами и податливыми мозгами, с молоком матери впитавшие философию самопожертвования и самоотречения, готовые отдать свои судьбы в руки государства. Тирании нужны люди, нуждающиеся в тиране, готовые в ответ на любой его приказ вскидывать руку в приветствии и кричать: «Хайль Гитлер!»

Тирании нужны люди, согласные подчиняться.

Например, многие граждане России и сегодня, после падения коммунистической системы, продолжают восхвалять Ленина и Сталина, словно ждут прихода нового авторитарного правителя.

Рудольф Гёсс, комендант Освенцима, с одобрением отзывался о таком состоянии духа среди народонаселения:

Каждый немец безоговорочно и безропотно подчинялся руководству государства, только оно было способно защищать истинные интересы народа и вести его в нужном направлении33.

Никакой тиран не справится с народом, который по-настоящему ценит свободу. Именно поэтому — по крайней мере, на сегодняшний день — диктатура в США невозможна, ведь она требует совершенно другого менталитета, чем тот, который был заложен в нас отцами-основателями.

Соединенные Штаты возникли на волне индивидуализма. Каждый гражданин был объявлен независимой, свободной личностью, наделенной неотъемлемыми правами. Главной ценностью был объявлен человек, а государство было поставлено ему на службу. Отвергалось всякое подчинение человека человеком. Новые представления о человеке сформулировал Томас Джефферсон. Он писал, что никто не рождается ни оседланным, ни одетым в сапоги со шпорами и готовым оседлать других.34 Иными словами, жизнь каждого человека принадлежит только ему, а не государству. Это был призыв не к самопожертвованию, а к построению собственного счастья, не к созданию государства-няньки, а к самоуважению и подчинению государства человеку. Функции государства строго ограничивались. Это состояние души очень хорошо передают фраза «Не наступай на меня» и лозунг «Свобода или смерть!»[12]. Согласитесь, в них куда больше энергии, чем в сегодняшнем нытье о социальных пособиях и бесплатной медицине.

Дух той — другой, молодой — Америки был силен до конца XIX в. Сегодня он постепенно угасает. Нам уже трудно представить себе, что когда-то президент мог наложить вето на закон о финансировании психиатрических клиник: «Я не вижу, где в Конституции написано, что федеральное правительство должно стать главным благотворителем». Эти слова были сказаны президентом Франклином Пирсом в 1854 г. Вот что еще он заметил по этому поводу: «Если мы примем этот закон, мы посягнем на важнейшие принципы, на которых стоят Штаты»35. Иными словами, закон противоречил Конституции, согласно которой государство должно защищать права личности, а не заставлять граждан жертвовать в пользу других.

Хотя этот принцип лежит в основе политической системы США, в ней с самого начала было заложено некое противоречие. Да, отцы-основатели создали прекрасную систему, призванную защищать свободу личности. Но они и не подозревали, что в ее фундаменте — моральном кодексе — есть маленькая трещинка. Дело в том, что идея эгоизма хотя и присутствовала, но не была четко сформулирована, а вот альтруизм отцы-основатели поддерживали явно. Да-да, они проповедовали свободу личности, тем самым подтверждая, но не озвучивая мысль о том, что человек является высшей ценностью. Но, отвечая на вопрос о том, что, по их мнению, составляет истинное благо, они отвечали: служить ближнему своему. Томас Джефферсон выступал против буквальной трактовки Библии, но считал альтруистические заповеди Христа «самым высоким и прекрасным моральным кодексом из всех существующих»36. Отпуская невинные комплименты в адрес альтруизма, отцы-основатели даже не подозревали, к чему это приведет. Разве могли они предположить, что в сознании людей свободная независимая личность превратится в «сторожа брату своему». Но шло время, и указанное противоречие стало проявляться все более явно.

Медленно, но верно достижения Американской революции сходили на нет. Права личности съеживались как шагреневая кожа, а государство набирало силу. Росли государственные расходы, плодились государственные учреждения, повышались налоги. Законов и ограничений становилось все больше. Коллективистское начало усиливалось. И вот мы превратились в нацию наполовину свободную, наполовину зависимую от государства. А ведь все началось с невинного утверждения, что мы должны помогать нуждающимся. Если мы не бросим вызов этой доктрине, все закончится плохо, и наша свобода иссякнет, а так называемая «сетка социальной безопасности» превратится в грубую ткань, из которой всесильное государство сошьет каждому из нас по смирительной рубашке.

Говорят, что дорога в ад вымощена благими намерениями. Это правда, если «благом» считать альтруизм.