СИМПТОМЫ, ЧУВСТВА И ВНУТРЕННИЕ ДВИЖЕНИЯ

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

СИМПТОМЫ, ЧУВСТВА И ВНУТРЕННИЕ ДВИЖЕНИЯ

Движение навстречу(или движение любви) , движение прочь — первичные, вторичные, перенятые чувства и метачувства.

Когда в поиске значимых событий и лиц в семейной системе мы более пристально рассматриваем взаимосвязь симптомов и психических структур клиента, мы можем наблюдать два разных внутренних движения, которые служат нам диагностическими указаниями, а именно движение навстречу и движение прочь. Эти движения соответствуют обычно рано сформировавшимся структурам в контакте с людьми, которые мы усвоили в своей семье и в ходе собственного развития. Они имеют ключевое значение для нашей способности жить в этом мире и находятся во взаимодействии с теми чувствами, которые они вызывают и на которые влияют. В беседе с клиентом мы можем с самого начала, уже при описании симптоматики, задать себе вопрос, в каком движении он преимущественно находится и к каким внутренним движениям он готов.

Под «движением навстречу» можно понимать интерес к миру, на другом уровне — обращенность к жизни и, как бессознательно или сознательно занятую позицию, внутреннюю открытость. Движение навстречу можно описать как первичное движение, направленное на встречу с людьми и объектами. Его задача — устанавливать и сохранять контакт со всем, что необходимо для жизни и выживания. Модели движения навстречу соответствуют так называемые первичные чувства, а для физического состояния характерны расслабленность, подвижность, спонтанные и адекватные ситуации реакции. Основная позиция определяется интересом и согласием и представляет собой принципиальное «да» этому миру. В этом смысле оно дает силы, поддерживает жизнь и помогает двигаться вперед.

Под «движением прочь» можно понимать любой вид ухода, когда клиент внутренне отворачивается и закрывается. Это нужно ему в первую очередь для того, чтобы защитить себя в ситуации, которую он не мог бы встретить иначе, с которой по-другому он справиться не может. На уровне тела внутреннее движение прочь можно распознать по хроническому напряжению, на когнитивном уровне — часто по представлениям и концепциям, как что-то должно бы быть, а не как это обстоит на самом деле. У таких клиентов часто обнаруживается модель отказа, отвержения И сопротивления или постоянная готовность к столкновению, что можно понять как более или менее активную стратегию, направленную на отграничение личного пространства от внешнего мира. Завершают картину «вторичные чувства». Вся позиция клиента соответствует слову «нет». Эта позиция или эта модель ухода является результатом рано приобретенного опыта, когда после фазы импритинга первых лет жизни он подвергался серьезной травматизации, которая поколебала и изменила его изначально жизнеутверждающую базовую структуру.

Как нам известно из психологии развития, ребенок начинает общаться очень рано — сразу после рождения или даже раньше. По Боулби (ср. Trautner 1978), фаза, когда ребенок открыт для основных запечатлений, заканчивается уже в возрасте около трех лет. Усвоенные в этот период модели очень стабильны, однако не необратимы. Психотерапевтическое лечение позволяет заново научиться функциональным и, следовательно, более уместным, целесообразным и полезным моделям.

В университете, на курсе психологии развития, профессор показывал нам фильм, посвященный известным опытам «still face» по Брэзелтону. В нескольких эпизодах там демонстрировалась коммуникация между матерью и ребенком (Brazelton U-Cramer 1991).

Камера направлена на маленького ребенка, который полусидит, полулежит в своей люльке. Рядом стоит зеркало, в котором видно лицо матери, так что оба находятся в поле зрения наблюдателя. В начале фильма мать подходит к ребенку, и он смеется. В первом опыте мать реагирует на ребенка, улыбается ему в ответ, обращается к нему, дотрагивается до него. Ребенок в восторге, он смеется и довольно гулит.

Во втором опыте мать подходит к ребенку, который снова смеется. Но в этот раз мать получила указание не реагировать на ребенка. Она смотрит на ребенка неподвижным взглядом, без дружелюбного узнавания (stillface= неподвижное лицо). Ребенок смеется и тянется к матери, но та не реагирует. Ребенок предпринимает еще одну попытку, его взгляд становится беспокойным. Когда мать снова не отвечает на его призыв, он заметно напрягается и начинает беспокойно двигаться. В конце концов он отводит глаза, делается вялым и вопросительно смотрит на мать или начинает кричать и плакать. Каждый эпизод фильма длится несколько минут. Дальнейшие исследования показали, что, если мать снова постоянно ведет себя с ребенком приветливо и внимательно, то отношения между ней и ребенком быстро нормализуются. После первого недоверия ребенок скоро опять открывается навстречу матери.

Если же отвержение ребенка матерью является постоянной моделью (а как показали исследования Брэзелтона, в основе такого поведения матерей лежит их опыт общения с собственными матерями), то ребенок остается в состоянии напряжения и бессильного отказа.

Симптомы правильны

Мы можем понимать симптомы и недостатки, на которые жалуется клиент, его неадекватное поведение и непонятные, смущающие и мучающие его чувства, как исполненные смысла символизации. Они всегда «правильны». В соответствующем контексте становится ясно, почему клиент так поступает или чувствует. Как при отливке бронзового рельефа, мы видим негатив и из этого делаем вывод, как должен выглядеть позитив. В этом смысле симптом — ключ к отсутствующей информации.

Для клиента симптом — помеха и бремя. Он считает себя ответственным за него и предъявляет себе упреки, если не может взять его под контроль. Поэтому когда в симптомах, наконец, обнаруживается некий смысл или когда благодаря системному знанию они приобретают другое значение, это становится для клиента большим облегчением.

Если в сегодняшней ситуации возникает перенятый из семейной системы симптом или чувство, мы исходим из того, что, в отличие от времени и обстоятельств появления, их качество и масштаб «правильны». Эти симптомы или чувства выглядят так, будто они принадлежат кому-то другому. Чтобы понять симптом по-новому, важны следующие вопросы: как его можно объяснить, в каком контексте он имеет смысл, к какой ситуации и к кому из членов системы клиента мы можем его отнести?

Пример

Г-жа Крамер, 25-летняя студентка последнего курса, незадолго до экзаменов рассказывает о своих кошмарах, в которых ей снится война и после которых она каждый раз просыпается в ужасе и вся мокрая от пота. Исследуя ее семейную систему на предмет ситуаций, где эти чувства и образы могли бы иметь смысл, мы натолкнулись на травмирующие события, пережитые на войне ее отцом и дедом, где оба были солдатами. Клиентка словно бы заново переживала их чувства и страхи.

Первичные чувства и внутреннее движение навстречу

В терапии мы поддерживаем клиента прежде всего в его первичных чувствах. Мы рассматриваем их как изначальные чувства, которые связаны с обращенностью к кому-то или чему-то. Их можно узнать по следующим признакам: первичные чувства придают сил. Они выражают внутреннее движение навстречу, они всегда адекватны той ситуации, в которой возникают. Это может быть симпатия, глубокая любовь, но это может быть и негодование в ответ на несправедливость или страх в опасной ситуации. Такое чувство проходит определенную дугу напряжения: оно появляется, нарастает, затихает и заканчивается. Первичные чувства клиент может переживать с открытыми глазами, оставаясь в контакте с внешним миром, что в случае вторичных чувств невозможно. В нас, терапевтах или присутствующих, что-то отзывается, и мы можем с пониманием, терпением и сочувствием сопровождать клиента в его процессе.

Когда ребенок появляется на свет, все его проявления и коммуникация — это исключительно движение навстречу. Мы предполагаем, что это внутреннее движение вызывается потребностью в принадлежности. Возможно, в нас еще звучит старый опыт млекопитающих, говорящий о необходимости принадлежать к стаду, которое дает нам защиту и безопасность и обеспечивает всем, что нужно для выживания. Если нас исключат или если мы слишком далеко от него отойдем, то нас съест хищник.

Как пишет Иван Бузормени-Надь, мы можем побудить других что-то нам дать, когда сами что-то даем. Так что, если родители всегда в распоряжении ребенка и их действия определяются не их собственной нуждаемостью, то ребенок чувствует себя уверенно и защищенно. Его физические и психические потребности удовлетворяются, и он доволен. Он учится в семье всему, что необходимо для жизни, и в первую очередь он учится различать, что правильно и что неправильно: что он должен и чего он не должен делать, чтобы принадлежать к своей семье.

Люди, которые могут испытывать свои первичные чувства и жить в движении навстречу, на терапию обычно не приходят. Они способны искать контакта и обмена с другими людьми и строить общение таким образом, что оно приносит им удовлетворение. Мы чаще видим людей, для которых этот открытый доступ (в связи с их историей или опытом) закрыт, так что они живут с ощущением внутренней границы, которую сами, при помощи имеющихся на сегодняшний день средств, перешагнуть не могут. В качестве рабочей гипотезы мы предполагаем, что проблемы или нежелательные симптомы, с которыми приходит к нам клиент, берут начало не в его первичных движениях, а что речь идет о вторичных или перенятых чувствах.

Вторичные чувства, внутреннее движение прочь и «прерванное движение любви»

Сначала для ребенка отношения с родителями или теми, кто о нем заботится, представляют собой целый мир. Здоровому развитию способствует, когда ребенка видят, когда о нем заботятся, прикасаются к нему, когда он испытывает чувство принадлежности. Ребенок живет в отношениях и обмене и на опыте убеждается в том, что заботу, внимание и удовлетворение своих потребностей он получает, когда проявляет себя, когда доверяется.

Если предлагаемые им отношения не находят отклика, а попытки сближения постоянно отклоняются и приводят к ощущению беспомощности, для ребенка это означает, что он не в состоянии получить от своего окружения то, что ему сейчас нужно. Как в описанном выше опыте, ребенок, который еще не владеет речью, впадает в состояние физического беспокойства и отворачивается. Мы рассматриваем это как базовую модель для вторичных чувств, и если такая модель проходит через всю жизнь клиента, то мы вслед за Бертом Хеллингером можем назвать это «прерванным движением любви».

Если связь нарушается часто и надолго, то, по всей видимости, наступает предел, когда бессилие одерживает верх и ребенок больше не пытается установить контакт с другим человеком. Он словно бы принимает в душе решение никогда больше не подвергать себя такому болезненному опыту, который вызывает у него эти физические состояния, никогда больше не вступать в близкие, глубокие отношения, а делать все самостоятельно.

Как раз в случае депрессии и бессильного отказа мы часто обнаруживаем, что клиент постоянно переживал ситуации и связанные с ними чувства, когда он не находил ответа в своем движении навстречу. Прежде всего в раннем детстве такой опыт означает для человека, что никакими своими действиями он не может ничего добиться от своего визави. Он словно бы чувствует, что из-за своей беспомощности он в конечном итоге обречен на смерть. Когда на терапии клиент приближается к первичным чувствам, которые стоят за вторичными стратегиями преодоления, он часто описывает чувство страха или страха перед жизнью в общем, глубокого, невыразимого ужаса, паники, страха смерти , экзистенциальной угрозы, а также ощущение (причем обычно под этим подразумевается страх), что он может раствориться, исчезнуть, пропасть.

На практике мы наблюдаем модель прерванного движения любви, когда у клиента в раннем детстве был прерван контакт с жизненно важным для него человеком: если отец или мать по причине болезни, путешествия или войны были недоступны для ребенка или если ребенок был, например, изолирован в больнице или на несколько недель отправлен в санаторий.

Когда клиенты рассказывают о ранних продолжительных разлуках, они часто добавляют, что, по словам родителей, они были потом очень послушны. В нашем понимании это означает, что ребенок смирился с безнадежностью ситуации. Он подчинился структурирующему окружающему миру и сам больше не предпринимает попыток как-то на него повлиять.

Часто такое прерывание происходит, когда мать или отец клиента сами в душе привязаны к кому-то или чему-то в своей собственной системе или биографии. Например, если мать рано потеряла свою мать или отец был солдатом на войне, то можно предположить, что они были эмоционально недоступны для своего ребенка.

Похоже, что любое тяжелое переживание, которое вызывает травматизацию, тоже приводит к тому, что «душа замыкается» (Hunter Beaumont). Это может произойти при тяжелых родах, когда жизнь ребенка или матери была под угрозой, при серьезном, связанном с угрозой для жизни несчастном случае или если человек стал свидетелем смертельной опасности или смерти другого. Весь организм, психически и физически, словно бы застывает в этом переживании и сам уже не находит дороги назад, в нормальное состояние.

Пример

Г-жа Глосс (32 года) пришла на терапию в состоянии глубокой депрессии. Она испытывала постоянную внутреннюю тревогу, чувствовала себя не способной двинуться ни вперед, ни назад и была в полном отчаянии, так как была не в состоянии взять свою жизнь в свои руки и строить ее по собственному усмотрению. С детства ее постоянно посещали видения, которые уводили ее от реальности. В них она видела, как она самыми разными путями гибнет, что ее очень пугало. Во время анамнестической беседы она рассказала, что, когда ей было пять лет, на ее глазах упал с дерева ее двоюродный брат. Она тогда подумала, что он умер. В ту ночь он явился ей во сне и потребовал отдать ему ее любимые туфли, а она, испытывая панический ужас, ему отказала. Лишь потом она узнала, что брат тогда практически не пострадал. С этого момента начались ее похожие на транс состояния, яркие, страшные сны наяву и состояния тревоги. Ни одна из многочисленных психологических и медикаментозных попыток лечения ей не помогла. Описывая эту сцену, она едва дышала, дрожала всем телом и плакала. Я предложила ей представить напротив себя брата и посмотреть ему в глаза. У нее это не получилось, брат на нее не смотрел. Ее охватило отчаяние, она разрыдалась. Я высказала предположение, что в тот момент какая-то часть ее самой осталась там с ним. Она беззвучно кивнула и постепенно успокоилась. И что ей, чтобы завершить этот эпизод, следует совершить некий ритуал, «что-то, что соответствовало бы значению ситуации». Она согласно кивнула. Мы вместе задумались о том, что она могла бы сделать. Поскольку она была воспитана в католической традиции, Она решила поставить за брата в церкви большую свечу. Затем я попросила ее встать напротив кузена, которого символизировал лист бумаги на полу. Она молча перед ним поклонилась. Что бы ни подействовало в этом ритуале, но через несколько недель, когда она пришла на следующую сессию, преследовавшие ее внутренние образы и состояния тревоги полностью исчезли, депрессивная симптоматика пошла на убыль, и позже, пройдя курс поведенческой терапии, ей удалось с ней справиться (ср. Питер Левин в своей книге об «Исцелении травм» (Levine u. Frederick 1998) описывает аналогичные процессы переработки и изменения).

Как в терапевтическом процессе распознать вторичные чувства?

Как первичные чувства соответствуют движению навстречу, так вторичные чувства связаны с движением прочь. В терапевтическом процессе их легко распознать по определенным качествам. По своей силе вторичные чувства обычно не соответствуют ситуации, даже если по своему качеству они верны. Как и все стратегии преодоления, они служат для защиты, отграничения и снятия напряжения. Поскольку источником вторичных чувств и сопутствующих им физических состояний является не нынешняя ситуация, а внутренние образы и прежний опыт, для клиента характерна тенденция выпадать из контакта с терапевтом и закрывать глаза. Он не может одновременно находиться и в прошлом, и в настоящем. Поэтому терапевт может легко прервать поток вторичных чувств, если вернет клиента в настоящее, призвав его смотреть ему в глаза.

Вторичные чувства являются хроническими, у них нет конкретного начала и определенного конца, они не проходят той дуги напряжения, которую проходят первичные чувства. Они постоянны и на следующих сессиях возникают снова и снова. Будучи визави клиента, то есть даже в терапевтической ситуации, мы сами реагируем при помощи вторичных моделей и отгораживаемся от клиента. Мы воспринимаем выражаемые им чувства как фальшь и испытываем нетерпение, агрессию, скуку; у нас появляется недоверие, иногда даже возмущение, но отнюдь не сочувствие.

Вторичные чувства и движения отвлекают от переживания первичных, адекватных ситуации чувств. Они ослабляют, так как не связаны ни с какой личной целью. Клиент, так сказать, растрачивает свое время и свою энергию на симптоматику, которая не способствует его движению вперед. Обычно хорошо это чувствуя, клиент сердится или расстраивается, будучи не в состоянии точно описать, с чем это связано.

Поскольку в сегодняшней жизни клиента вторичная симптоматика не имеет никакого смысла, но мы исходим из того, что сами по себе эти чувства и восприятия верны, мы отправляемся на поиски подходящего контекста. Эта модель может сопровождать клиента всю жизнь: в похожих ситуациях и благодаря воспоминаниям старые чувства пробуждаются снова. Например, когда клиент рассказывает об истории своих отношений с отцом или матерью, он испытывает ровно те же чувства и физические симптомы, что и тогда, хотя с момента некоторых событий прошел уже не один десяток лет.

Если у клиента сложные отношения с кем-то из родителей, можно предположить, что эта модель будет проявляться и в его нынешних отношениях. И наоборот: если клиент приходит на терапию с проблемами в отношениях, мы будем исследовать усвоенные им структуры отношений, прежде всего отношений с отцом и матерью.

Реактивируемая клиентом симптоматика представляет собой комплексную картину его состояния в прошлом. На этой основе мы можем судить об обстоятельствах и, в первую очередь, о времени травматизации, о потребностях, которые были у клиента тогда, и о возможностях решения, которые нужны ему сейчас, в настоящем, для хорошего завершения травматической, оставшейся в далеком прошлом ситуации.

Поскольку вторичные чувства и модель внутреннего движения прочь берут начало в старых запечатлениях и обусловливаниях и поскольку они связаны со старыми травмами и переживаниями, обычно они устойчивы к терапии, которая не добирается до вызвавшей их ситуации, не добивается там изменений и не приводит клиента, приобретшего альтернативный взгляд и восприятие, обратно в настоящее. Изживание или отреагирование вторичных чувств дает лишь кратковременное облегчение, но в длительной перспективе ничего не меняет. В конце концов, симптом напоминает о неразрешенной ситуации, о событии, которое, согласно внутренней правде клиента, закончилось неправильно. Если мы спросим себя, как история должна была развиваться дальше и как она должна развиваться сейчас, мы получим представление о том, что сейчас нужно клиенту, чтобы он смог оставить прошлое в покое.

В процессе терапии мы часто находим соответствие между проявлениями вторичных чувств, движений и моделей действия и уровнем физического и психического развития ребенка на тот момент, когда произошло запечатление или травматизация. Если в раннем детстве клиент оказывался в ситуациях, связанных для него с очень сильным напряжением, то в то время его возможности реакции были ограничены его телесностью. Теперь, когда

перед нами сидит взрослый человек, мы наблюдаем соматизации, хроническое мышечное напряжение, которое часто невозможно точно локализовать, поскольку оно затрагивает все тело, состояния общего беспокойства и специфические модели дыхания. Иногда во время сессии клиент реагирует на тяжелые темы или ситуации, с которыми он не может справиться на когнитивном уровне, своего рода «рефлексом мнимой смерти». Или симптомы очень неопределенны. У клиента есть лишь некое подозрение, физическое ощущение или стойкий дискомфорт, но точнее описать, о чем идет речь, он не может. Все это указывает на то, что способ преодоления выработался в том возрасте, когда клиент был еще не способен переработать его на когнитивном уровне.

С возрастом и с растущей структуризацией «я» вторичные чувства и стратегии преодоления начинают проявляться в другом качестве. Теперь, если позволяет внутренняя стабильность, ребенок будет меньше впадать в состояние депрессии и беспомощности и будет больше проявлять себя вовне: через агрессию, упрямство или гнев. Злость как будоражащее чувство, которое оживляет тело, позволяет ребенку в трудных ситуациях избегать ощущения беспомощности. Вместо этого он может воспринимать свое тело и при помощи чувственных впечатлений отвлекаться от внутренних страданий. Эти симптомы помогают ребенку, так сказать, «скоротать время» до того момента, пока не спадет физическое напряжение.

Позже ребенок начинает использовать также когниции и объяснения, чтобы как-то понять этот мир и тем самым получить возможность его контролировать. Внутренний мир фантазий, воображаемые путешествия или даже полный отказ через «black-out», затмение или туман в голове также служат в качестве стратегий преодоления. Все эти симптомы клиент может описывать как проблемы, если они не подвластны его воле.

Они могут с большой силой проявиться на сессии во время беседы или расстановки, если мы приближаемся к критическим внутренним областям клиента, и он реагирует в рамках старой модели. Эти симптомы являются важными указаниями на структуризацию клиента и тот период, когда ему нужно было внутренне определять себя по отношению к миру. На физическом уровне Лоуэн (1981) описывает эти модели как мышечную броню, а Фрейд (1910) какраннедетские фиксации.

Для моделирования хода терапии встает вопрос: что произойдет, что почувствует и испытает клиент, если не уйдет в давно знакомые стратегии преодоления?

Модели, перенятые из системы: чувства, действия, мысли

Если исходить из того, что мы, как резонатор колебания, воспринимаем опыт и знание, которые существуют и хранятся вокруг нас, то наши восприятия приобретают иное значение. Берт Хеллингер как одну из базовых динамик описывает перенятие опыта, состояний и задач из предыдущих поколений. Ребенок перенимает симптоматику или проявляет симптомы, которые имеют некий смысл в рамках существующей в семейной системе динамики. Перенятие не ограничивается одними чувствами, оно охватывает также модели поведения, импульсы и мысли.

Как определить, что клиент перенял что-то из системы?

Так же как вторичные чувства, перенятые чувства тоже не соответствуют ситуации. Они возникают без внешнего пускового стимула и так же, как вторичные чувства, ослабляют человека, поскольку они не принадлежат ему самому. Эти чувства можно понять в рамках детской лояльности. Берт Хеллингер описал эту динамику фразой «Я делаю это для тебя». В этом смысле перенятые чувства берут начало в контексте переживаний другого человека. Они идут из семейной системы и испытываются детьми или внуками, если их не испытывали или не могли испытывать родители или бабушки и дедушки. Так, клиентка может страдать спонтанно возникающей депрессией. Как потом показывает анамнез, у ее матери рано умер брат и ребенок делит с матерью ее скорбь.

Перенятые чувства и действия воспринимаются и описываются как чуждые «я». Прежде всего это означает, что на глубинном, зачастую неосознаваемом уровне у клиента есть некое представление о его «правильном» «я», которому противоречат его конкретные действия, мысли или чувства. Если клиент чувствует себя словно «не в своей тарелке», получается, что он занимает две позиции: одну, которая относится к его собственному описанию «я», и другую, где он находится рядом со своим опытом «я». Возникает вопрос, кому соответствует эта другая позиция: кто этот другой?

Или, если клиент жалуется, что делает такие вещи, которых на самом деле делать не хочет, то это выглядит так, будто здесь действуют две силы, причем с одной из них клиент себя идентифицирует, а другую отрицает. На вопрос, кто же через него действует и где такое поведение имеет смысл, в семейной системе обычно находится человек и ситуация, где это уместно. Так клиент может найти «адрес» и «хозяина» перенятых чувств и при помощи специального ритуала их вернуть.

Напрашивается предположение, что нарушения, которые в клинической психологии называются эндогенными, соответствуют вторичным или перенятым чувствам и движениям и потому возникают без внешнего повода, а главное, не поддаются никакому лечению, если оно не учитывает исходную ситуацию. Перенятые чувства вызывают замешательство, поскольку в контексте собственной жизни они не имеют для клиента никакого смысла. Как только мы находим объяснение, клиент может по-другому их понять и интегрировать. Возможно, он и впредь будет испытывать это чувство, но, если он знает, что эта депрессия относится к его матери или что эта агрессия на самом деле является непрочувствованным чувством отца, он сможет рассматривать себя как инструмент, при помощи которого симптом проявляется, и уже не будет себя с ним идентифицировать и от этого страдать.

Часто бывает так, что адекватные ситуации чувства не могли быть прочувствованы в момент вызвавших их событий, поскольку этому не было места или не позволяло окружение. Или речь идет о серьезных травмирующих событиях, с которыми невозможно справиться без соответствующей поддержки, например ритуализованного лечения, духовной помощи или психотерапии, и они, как несвободные ядра, связывают энергию. В этом случае для клиента тоже большое облегчение услышать, что, в отличие от времени и места, само по себе испытываемое им чувство правильно.

Пример

Г-жа Штерн — красивая, яркая женщина 25 лет, практикующая буддистка, жила в гражданском браке с мужчиной и воспитывала его детей-подростков. Он был очень агрессивен, бил ее и плохо с ней обращался. Она пришла на терапию в связи со страхом за свою жизнь и будущее и в связи с отчаянием по поводу безнадежной ситуации в личной жизни. Она сказала, что не знает, существует ли для нее завтра и будет ли она вообще когда-нибудь в состоянии иметь счастливые отношения и собственных детей. В профессии она была успешна, однако постоянно боялась потерять работу, хотя была там на хорошем счету. Она сомневалась, удастся ли ей целой и невредимой пережить завтрашний день.

Мне было удивительно слышать такие вещи из уст молодой, красивой, одаренной женщины. Поскольку ее собственная жизнь не давала оснований для подобных опасений, что она сама тоже осознавала, я расценила ее слова как старую модель. Когда мы исследовали историю ее семьи, она рассказала про своего деда, который в некой союзной стране подготовил политическую ситуацию для прихода к власти национал-социалистов. Клиентка сообщила мало деталей, но рассказала, что в результате его деятельности в этой стране были созданы концентрационные лагеря, в которых погибло бессчетное множество людей. После войны он был осужден и публично казнен. Ее чувства соответствовали тому, что испытывали находившиеся в концлагере люди: ужас и неуверенность, переживут ли они следующий день, страх за длительность своих отношений и за собственное будущее. Создавалось ощущение, что, подвергая себя несправедливости и побоям со стороны своего партнера, она приносила покаяние за жертвы деда. Ее религиозная практика тоже оказалась попыткой как-то компенсировать несправедливость и злодеяния.

Когда я вела ее в воображении по расстановке, ее мать стояла рядом со своим отцом, дедом клиентки, и была абсолютно к нему лояльна. В своем внутреннем образе я увидела длинную череду стоящих рядом с ним людей. Я описала клиентке эту картину: «Что произойдет, если вы поставите рядом с дедом всех тех, кого не хватает, кто пострадал от его действий?» Сначала г-жа Штерн замерла, было видно, что она в шоке, она плакала, не могла дышать. Затем она сказала: «Это так». Мы еще какое-то время говорили с ней про образы и процессы. Наконец, она совершенно успокоилась и почувствовала прилив сил. Она приходила ко мне еще два раза, потом она переехала в другой город. Долгое время я ничего о ней не слышала. Где-то через полтора года я узнала, что она вышла замуж за другого человека и устроилась на хорошую работу.

Противоположные движения

Как подчеркивают Иван Бузормени-Надь (Boszormenyi-Nagy u. Spark 1981) и БертХеллингер, ребенок в глубокой лояльности связан со своей родительской системой. Появление и реализация собственных желаний приводит к внутренним конфликтам, как только это начинает противоречить существующим в его семейной системе правилам или выходить за их рамки. Особенно в том случае, если ребенка не поддерживают в развитии его самостоятельности, но при этом он берет на себя в системе задачу восстановить отсутствующее равновесие, то свои собственные желания он воспринимает как прегрешение по отношению к своей семье (см., например, Hellinger 1994).

Клиенты часто жалуются на противоречие двух этих сил, а именно желания принадлежности и лояльности к системе и стремления к личному развитию и собственной правде. Оказавшись в плену этого конфликта, клиент чувствует себя неспособным идти своим собственным путем, он чувствует, что не может сделать выбор, и нередко становится заложником необходимости контролировать последствия своего не-выбора.

В процессе расстановки, произнося найденные Хеллингером фразы, клиент может интегрировать оба стремления. Например, он может сказать матери или отцу: «Пожалуйста, смотри на меня приветливо, если я поступлю иначе, чем ты» или: «Если бы я знал, что это поможет, я сделал бы для тебя все». Или, как в случае клиентки, которая говорит своей матери, которая сама никогда не осуществляла своих желаний и теперь пытается удержать дочь при себе: «Если я сейчас от тебя отойду и наконец-то позволю себе эту дистанцию, я сделаю это для тебя, чтобы то, что ты начала, получило хорошее продолжение».

Метачувства

При помощи понятия «метачувства» Берт Хеллингер описывает состояния, которые возникают спонтанно и которые относятся не столько к людям, сколько к жизни как таковой, к творению и Богу. Это могут быть сильные внутренние движения, которые включают в себя экстатические состояния и ошеломляющий опыт, также они описываются как духовный опыт. Они овладевают человеком без остатка, причем его эго и индивидуальность теряют свое значение.

На психотерапию, как правило, приходят люди, страдающие от вторичных или перенятых чувств. В отличие от них, так называемые метачувства воспринимаются как особый, придающий сил опыт, даже если иногда они пугают нас своей мощью.