Татуировки и шибболет: веруем в тело
Мои наиболее проницательные или коварные читатели, должно быть, сочли (и справедливо), что для того, чтобы преуспеть, нужно, чтобы тебя считали преданным всеобщему благу. Не проще ли тогда казаться преданным и пользоваться преимуществами такой преданности, на самом деле оставаясь эгоистичным подлецом, готовым отказаться от своих обязательств, как только они начнут обходиться слишком дорого?
Ну да! В любом обществе есть люди, следующие этой стратегии. Одним из наиболее правомерных выводов тех, кто предпочитает математически смоделированные стратегии взаимодействия, является следующий: стратегия преданности неизбежно ведет к появлению стабильного числа{179} искренне “сотрудничающих” и “обманщиков” (волков в шкуре альтруистов), между которыми окажутся более или менее готовые к сотрудничеству индивиды. Общество, состоящее лишь из “обманщиков”, никогда не преуспеет. А общество, состоящее лишь из альтруистов, очень скоро переполнится “обманщиками” и погибнет под весом этих нахлебников. В крупных сообществах по всему миру обычна ситуация, когда преобладают альтруисты, но выживают и некоторые “обманщики”, потому что затраты на безошибочное определение “обманщиков” слишком велики. Изначальное недоверие настолько же парализует общественную жизнь, насколько слепое доверие готовит почву для обмана.
Но чтобы добиться равновесия, “обманщиков” следует держать под контролем. А для распознавания себе подобных альтруисты должны иметь сигнальную систему, которую было бы трудно обойти “обманщикам”. Нужны надежные методы охраны границ группы, чтобы убедиться, что ее члены явно отличаются от посторонних, и определения того, кто в группе является альтруистом, а кто эгоистичным “безбилетником”.
Одно из возможных решений – сигналы честности, которые имитировать трудно, а может, и невозможно. Идея сигналов возникла, когда этологи пытались объяснить некоторые загадочные аспекты поведения животных. У павлинов, например, огромные цветные хвосты{180}. Эти хвосты требуют много энергии, выступают аналогом светящейся таблички “Съешь меня” и очень затрудняют избегания хищников, принявших это приглашение. Антилопы, в свою очередь, не сразу убегают, когда к ним в саванне приближается лев. Они сначала тратят кучу сил и времени на смотровые прыжки (стоттинг) – будто дразнят хищника и предлагают последовать за собой.
Сейчас наиболее вероятным объяснением этих явлений принято считать следующее: огромный хвост павлина или утомительные прыжки антилоп служат надежными сигналами. Павлин с огромным хвостом шлет самкам сообщение: “Эй, глядите! Я здоров и силен. Я смог выжить вопреки этому нелепому хвосту. Спаривайтесь со мной, и у вас будут здоровые дети”. А прыгающая антилопа передает сигнал, похожий на тот, который сообщает прыщавый подросток{181}, заставляя реветь двигатель своей машины на светофоре: “И не пытайся угнаться!”
Основной чертой этих биологических сигналов является то, что их в принципе нельзя подделать{182}. Больной павлин не сможет отрастить большой хвост и выжить с ним, а слабая антилопа не подпрыгнет достаточно высоко. Многие антропологи считают, что люди используют принципиально не поддающиеся имитации сигналы, чтобы сообщать о надежности и преданности группе. Но это сигналы культурные, а не биологические.
Хорошим примером такой сигнальной системы является модификация тела. Во многих обществах обычным способом обозначить принадлежность к группе и верность ее ценностям выступает намеренное изменение анатомии – безвозвратное и, желательно, болезненное. Обрезание крайней плоти, татуирование лица, сильное удлинение мочек ушей: такие “заявления” трудно отозвать. Примерно это я пытался внушить сыну своего коллеги, когда он взялся покрывать кожу довольно вызывающими татуировками на антикапиталистическую тему. “Тебе всего девятнадцать, – напомнил я. – А что если к тридцати пяти ты решишь, что больше не хочешь носить на предплечье татуировку с толстым капиталистом, высасывающим кровь из земного шара?” Ответ был очень показательным: “Я не хочу стать человеком, который не захотел бы такую татуировку”. Это суть затратной сигнальной системы. Она говорит о сильной и искренней преданности определенной системе ценностей именно потому, что это навсегда{183}.
Другим довольно очевидным и тяжело поддающимся подделке знаком принадлежности к группе является акцент. Примерно в двенадцатилетнем возрасте{184} люди теряют способность к идеальному освоению языков, и иностранный язык, выученный во взрослом возрасте, будет звучать с акцентом. Это, возможно, побочный продукт сокращения избыточных синапсов, потому что при нормальном развитии человек к двенадцати годам осваивает все необходимые в конкретном обществе языки, так что что такие ценные нейроны, участвующие в усвоении языков, могут быть вовлечены во что-нибудь еще. Однако культурная эволюция сосредоточилась на этой физиологической функции как на значимом сигнале. Если ты вырос не с нами{185}, то ты не говоришь, как мы, и мы с меньшей вероятностью будем с тобой сотрудничать. Как известно из библейской Книги Судей (12:4–6), галаадитяне, пожелав перебить побежденных ими ефремлян, стали требовать, чтобы всякий, переправляющийся через реку, произносил слово “шибболет”. Очевидно, в диалекте ефремлян не было заднеязычного ш, они могли произнести только сибболет – и в тот же момент погибали. Слово шибболет теперь обозначает условный знак принадлежности к группе, но это не имеет отношения к оригинальному значению: библейский шибболет работал только потому, что этот признак не был условным. Все группы используют шибболеты{186} в ситуациях, когда выделение своих становится важным.
Маркеры групповой принадлежности, например татуировки и акцент, стабилизируют социальные общности, выделяя “своих”, затрудняя переход на другую сторону в случае неприятностей и служа надежным сигналом того, что незнакомцу можно доверять. Само по себе это почти не имеет отношения к решению некоторых проблем человеческого взаимодействия, присущих модели приверженности ценностям. Вот почему успешные религии, например, требуют от своих адептов проводить огромное количество времени, приобретая тайные знания (изучая мертвые языки, священные тексты), или участвовать в деятельности, которая может показаться бессмысленной (слушать проповедь в церкви каждое воскресенье вместо того, чтобы работать в поле или торговать). Готовность человека тратить время{187} и силы – отчетливый сигнал преданности группе.
Однако даже внутри таких групп мы сталкиваемся с проблемой отделения искренних приверженцев от “попутчиков”. Нужно иметь возможность отделять искреннюю преданность от информированного эгоизма. Вполне возможно, например, что я принимаю причастие и хожу в церковь по воскресеньям, потому что знаю, что быть членом христианского клуба – значит иметь выгоду: пользоваться социальной поддержкой, преференциями при получении кредита и контрактов, лучшими школами для моих детей. В этом случае изучение Библии и регулярное участие в службах могут того стоить. Таким образом, хотя некоторые теоретики религии используют терминологию “сигнальной системы”, чтобы описать поведение, обозначающее принадлежность к группе, аналогия между посещением церкви и павлиньим хвостом неточна. Павлин с огромным хвостом физически здоров – и точка. А сигнал “проведение религиозных ритуалов” может быть подделан в том смысле, что он (“Я действительно думаю о Боге и разделяю ценности сообщества”) может не совпадать с реальной мотивацией (“Я здесь лишь для того, чтобы бесплатно получить кексы и кофе”).
Здесь становятся важны менее уловимые физиологические знаки. Сознательная психика, этот хитрый манипулятор, может лгать, но одной из основных черт актуального сознания является то, что оно большей частью не находится под сознательным контролем. Тело обычно говорит правду{188}. Все мы ощущали себя преданными собственным телом, которое не желало поддерживать идеальную ложь, приготовленную нашим разумом. Когда я лгу или просто думаю о том, чтобы солгать, я начинаю странно улыбаться. Я прекрасно знаю, как это выглядит: как только я начинаю лгать, я чувствую, как мышцы щек против воли начинают сокращаться, а если я пытаюсь сдерживаться, то становится только хуже. Я не видел этого со стороны, пока не заметил ту же черту у своей дочери. Когда я подозреваю ее во лжи, то заставляю все повторить, глядя мне в глаза. Если она говорит правду, ее лицо спокойно, но если она лжет, возникает неловкая улыбка. Эта глупая “лживая улыбка”, очевидно, является одной из тяжелых генетических пороков, которые дочь получила от меня. Скорее всего, с возрастом она научится лгать, но сейчас, когда ей пять, у меня есть почти стопроцентно точный детектор лжи{189}.
Психолог Пол Экман стал известен{190} своими работами по каталогизации и объяснению физиологических основ эмоций и микровыражений лица, а также своим умением распознавать их. Одной из наиболее важных находок Экмана стала следующая: искренние эмоции обычно передаются мускульными системами, которые почти невозможно контролировать сознательно. Мы все помним фальшивые улыбки на семейных фотографиях. Эти неловкие улыбки легко отличить от того, что Экман называет “улыбкой Дюшена”. Дюшен, французский врач, продемонстрировал в XIX веке, что искренняя улыбка, вызванная нашим актуальным сознанием, задействует принципиально иной набор мышц, нежели фальшивая. Причина, по которой просьба к фотографируемым “сказать: «сыр»” иногда работает, в том, что она настолько нелепа, что вызывает искреннюю радость, вызывающую неподдельную улыбку. Эмоциональные реакции выступают надежными сигналами именно потому, что, как правило, не находятся под сознательным контролем.
Разумеется, всегда будут существовать люди, лгущие исключительно хорошо. Роберт Фрэнк иллюстрирует это большой подборкой фотографий Вуди Аллена, который смотрит в камеру с выражением смиренной печали, полностью зависящей от способности напрягать лобную мышцу, мышцу гордецов и мышцу, сморщивающую брови. Это выражение появляется на лице спонтанно, когда мы испытываем печаль или горе, но большинство людей не способно, подобно Вуди Аллену, воспроизводить его по желанию. Если даже незначительное меньшинство населения умеет контролировать эти мышцы, их использование перестает быть полезным сигналом.
Лучше всего объясняет способность Вуди Аллена то, что он и люди вроде него составляют небольшую группу, получившую временное преимущество в эволюционной “гонке вооружений” между обманщиками и их разоблачителями. Чем лучше представители нашего вида имитируют эмоциональные сигналы, тем лучше мы учимся замечать подделку и находим новые способы противодействия. Скорее всего, профессиональные предсказатели будущего и астрологи являются противоположностью Вуди Аллена: они невероятно точно читают язык тела, что помогает им давать поразительно точную оценку незнакомцев. Они считывают эмоции, скрытые за едва уловимыми лицевыми выражениями, так же успешно, как Вуди Аллен подделывает эти эмоции. Моя способность узнавать, что моя пятилетняя дочь лжет, или способность моей жены определять, когда лгу я, показалась бы шимпанзе настолько же поразительной. Через тысячу лет эволюции мы все, возможно, будем уметь, как и Вуди Аллен, выглядеть умилительно печальными и одинокими. Когда это случится, нашему виду придется перейти на лучше защищенную сигнализацию, чтобы выделять искренних, но непонятых интеллектуалов с благими намерениями.
В поисках надежных сигналов искренней преданности мы также обращаемся к внешности, языку тела, походке, чтобы быстро сделать удивительно точный вывод о том, будет ли незнакомец с нами сотрудничать. Существует огромное количество литературы о “первом впечатлении” (thin-slicing): способности оценивать людей на основе очень недолгого (в пределах нескольких секунд) наблюдения или даже по фотографиям. Мы можем почти мгновенно определять{191} черты характера людей, их способность выполнять работу, половую ориентацию и вероятность, с которой они будут обманывать или применять насилие. Основой для этих выводов служит сочетание микрожестов (включая позу и походку) и более стабильные черты вроде ширины лица и размера подбородка.
Точность первого впечатления выше, чем у догадок в нормальных условиях, однако она не идеальна. Некоторые люди имеют лучшие способности к этому, чем другие, этот навык можно совершенствовать, а необходимость вычислять обманщиков постоянна. Чтобы повысить точность первого впечатления, люди вдобавок к нему выработали культурные практики, которые делают первичные выводы надежнее. Эти техники используют то, что обман является процессом исключительно рассудочного мышления и опирается на области когнитивного контроля. Это значит, что если мы сможем ослабить когнитивный контроль людей, которых пытаемся оценить, то сможем быстрее разоблачить их.
В рамках одного исследования{192}, оказавшегося невероятно полезным для правоохранительных органов, исследователи обнаружили, что полицейские могут значительно улучшить свою способность определять ложь, если попросят подозреваемых рассказать об их алиби в обратном хронологическом порядке, начиная с последних событий. Обычно мы рассказываем не так, и в необычных условиях когнитивная нагрузка увеличивается. Подозреваемые, как оказалось, лгут гораздо хуже, если “нейтрализовать” их сознательную психику.
Обратный порядок допроса неплох и для оценки потенциального партнера по бизнесу или выяснения, искренни ли люди, с которыми вы заключаете мирный договор. Есть и другие способы достичь того же эффекта. Полицейское исследование было направлено на снижение когнитивного контроля подозреваемых с помощью увеличения непосредственной нагрузки на него. Вместо этого можно оставить нагрузку, но снизить когнитивный контроль – ослабить умственные “мышцы”, – подавляя ответственные за него участки мозга. Одним из способов сделать это является транскраниальная магнитная стимуляция (ТМС), которая позволяет применить мощное магнитное поле к нужному участку черепа. Однако ТМС является недавней разработкой, пока малодоступной. Кроме того, в большинстве культур считается дурным тоном воздействовать на головы новых знакомых огромными магнитами.
Добиться того же эффекта, не прибегая к технике, можно, хорошенько напоив человека. Одним из основных эффектов алкоголя и других опьяняющих веществ (гл. 6) является отключение или временное снижение активности областей префронтальной коры, отвечающих за когнитивный контроль. Пара рюмок текилы является эквивалентом заряда ТМС. Неудивительно, что разного рода опьяняющие вещества издревле применялись как социальная “смазка”. Алкоголь, кава-кава, каннабис, “волшебные грибы” и так далее: любое доступное опьяняющее вещество быстро начинало играть заметную роль в формальных и не очень социальных ситуациях. В древнем Китае, например, ни один важный договор не подписывали без предварительного долгого пира с обильными возлияниями. Более того, эта черта китайской культуры не изменилась за четыре тысячи лет. Бизнесмен, надеющийся заключить договор с китайскими партнерами, должен сначала привести в порядок печень.
На менее формальном уровне нет сомнений в том, что опьяняющие вещества являются универсальной чертой всех видов общественных сборищ, от коктейльной вечеринки до пьянок студенческого братства. Напиваться не только приятно. Это, как правило, позволяет людям общаться свободнее и с меньшими усилиями (во всяком случае, до момента, после которого начинаются драки). Опьянение усиливает взаимодействие по крайней мере двумя способами. Во-первых, оно снижает вероятность взаимного обмана, подавляя центры когнитивного контроля. Во-вторых, напиваясь вместе, мы создаем ситуацию взаимной уязвимости, что упрощает установление доверительных отношений. Рукопожатие позволяет убедиться, что вы не держите оружие, а несколько рюмок текилы означают, что ваша префронтальная кора осталась не у дел. Видите? Я пью. Никакого когнитивного контроля. Вы можете мне доверять.
Эмоции используют проводящие пути, лежащие более или менее вне когнитивного контроля, и это одна из причин, почему они являются важными социальными сигналами. Но мало какое человеческое поведение, однако, находится полностью вне его досягаемости: даже самые глубоко укорененные и сравнительно автоматические эмоции можно подчинить сознанию с помощью практики и тренировок. Как показывает случай Вуди Аллена, люди, кажущиеся печальными и искренними, иногда таковыми не являются. Эмоции – несовершенная сигнальная система, потому что некоторые люди невероятно хорошо контролируют их, и даже те, кто не обладает особенным талантом в этой области, могут иногда управлять обычно искренним сигналами, подаваемыми бессознательным.
Но важно заметить, что это сознательное усилие выдает себя. Не нужно включать аппарат ФМРТ, чтобы понять: он что-то задумал. Большинству знакомы признаки обмана: потливость, бегающие глаза, избегание зрительного контакта. Однако есть и менее заметные. Обширный экспериментальный материал показывает, что когда вы делаете сознательное усилие, зрачки расширяются{193}. Возможно, поэтому мы стараемся смотреть в глаза человеку, если не уверены, можно ли ему доверять, и поэтому нечестные люди прячут глаза. На некотором уровне их чувственное мышление говорит: “Не дай им увидеть, насколько увеличились твои зрачки!”
Связь когнитивного контроля с ложью{194} прекрасно проиллюстрирована недавним исследованием, в рамках которого ученые якобы проверяли способность испытуемых предсказывать будущее. Экспериментаторы просили людей, помещенных в аппарат ФМРТ, предугадывать серию смоделированных компьютером бросков монеты, которые они видели на экране. Их просили предположить, выпадет орел или решка. Потом на экране появлялась надпись “орел” или “решка”, и испытуемых спрашивали, этот ли результат они предсказали. Если результат совпадал, их вознаграждали деньгами. В одном варианте эксперимента испытуемые должны были записывать предсказания, что не оставляло возможности для мошенничества. В другом (более интересном) варианте они должны были просто запомнить итог: когда у них спрашивали, оказалось ли верно их предсказание, появлялся мотив солгать и получить деньги. Если испытуемые отвечали, что не угадали, то не получали денег. Изящество эксперимента в том, что после определенного числа попыток ученые смогли видеть, что человек оказывается прав куда чаще, чем позволяет статистика, и так определить, кто и как часто лжет (хотя и не выявить все случаи мошенничества, поскольку лишь испытуемые знали предсказание). Экспериментаторы обнаружили паттерн активности участков, отвечающих за когнитивный контроль, у нечестных испытуемых (и когда они должны были лгать, и когда они удерживали себя от лжи), которого не было у честных испытуемых.
Другие исследования показали, что люди (во всяком случае, жители промышленно развитых стран Запада) склонны к щедрости{195}, если сталкиваются с необходимостью решать сразу, однако тяготеют к более эгоистичному поведению, если получают время на раздумья. Отсюда следует, что честное поведение управляется автоматическими психическими процессами, а при обмане и имитации включается рассудок. Иными словами, естественное (в состоянии у-вэй) поведение открывает нашу истинную природу.