Вера

Что касается веры, на эту тему я вроде бы рассуждал достаточно. Разграничению психотерапии и теологии, или, по выражению Фрица Кюнкеля[35], отличию между лечением души и душелечением посвящена значительная часть моего литературного творчества.

Во-первых, нужно определить, с какой позиции я говорю о вере — как психиатр или как философ, как врач или «просто как человек». Во-вторых, я прошел через разные этапы развития — в детстве был набожен, подростком пережил пору атеизма. В-третьих, нужно всегда учитывать адресата, аудиторию, к которой обращаешься. Мне и в голову не придет, общаясь с профессиональными психиатрами, говоря о логотерапии как о психотерапевтическом методе или технике, обсуждать вопросы личной веры. Это отнюдь не пойдет на пользу делу, то есть укреплению популярности логотерапии, а ведь моя главная обязанность состоит именно в этом.

В недавних публикациях я вновь занялся вопросом, что мы можем считать случайностью в чистом виде и когда следует искать за видимостью случая более высокий или более глубокий, окончательный смысл.

И в связи с этим вспомнилась мне такая история: однажды в Вене я проходил мимо церкви, которая очень мне нравилась (не подлинный, но очень точный образец готики), однако до той поры я ни разу не бывал внутри, а тут вдруг услышал музыку органа и предложил жене зайти и посидеть в церкви.

Только мы вошли — орган смолк, священник подошел к кафедре и начал проповедь. Он заговорил о доме по Берггассе 19, о жившем там «безбожнике» Зигмунде Фрейде. Затем он сказал: «Даже не нужно идти так далеко, на Берггассе. Прямо за нашей церковью, на Марианненгассе, в доме № 1 живет Виктор Франкл, он написал книгу „Доктор и душа“, безбожную книгу». И он начинает (воспользуюсь хорошим венским присловьем) «драть мою книгу в клочья». Надо было бы тогда подняться и назвать свое имя, да я побоялся, как бы проповедника удар не хватил. Он же никак не думал, что я сижу и слушаю его речь. Но вопрос в другом: сколько минут прошло от моего рождения до проповеди, до того момента, как я впервые в жизни надумал войти в эту церковь? Насколько велика вероятность, что я вошел бы в нее именно тогда, когда проповедник решил обличить меня?

Мне этот случай представляется идеальным примером таких совпадений, которые лучше и не пытаться истолковать. Я слишком глуп, чтобы постичь смысл этого события, но слишком умен, чтобы отрицать этот смысл.

Вернемся ко мне. Итак, в возрасте 15–16 лет я увлекался философией. Я был еще слишком юн и не мог противостоять искушению психологизма. Лишь в работе на аттестат зрелости, для которой я выбрал тему «Психология философского мышления» и произвел тогда еще насквозь психоаналитическую патобиографию Артура Шопенгауэра, я наконец-то отказался хотя бы от привычки считать заведомо неверным все, что исходит от больного ума. Позднее в «Докторе и душе» я подытожил: «Дважды два всегда будет четыре, даже если это утверждает шизофреник».

Но имелся другой вид искушения: социологическое. Уже в средней школе я присоединился к Социалистической рабочей молодежи и в 1924 году был избран старшиной социалистических школьников всей Австрии. Мы с друзьями ночи напролет бродили по Пратеру и обсуждали как альтернативу не только «Ленин или Маркс», но и даже: «Фрейд или Адлер».

Какой же теме я посвятил статью, опубликованную Адлером в его журнале? Той, что красной нитью пройдет через все мои работы: определению пограничной области между психотерапией и философией, в особенности же стремился установить проблематику смысла и ценности в психотерапии. И должен сказать, я, пожалуй, не знаю другого человека, кто бился бы над этой проблемой так, как бился я всю свою жизнь.

Это лейтмотив всех моих трудов. Что же касается мотива, который побудил меня написать эти работы, это желание устранить из сферы психотерапии психологизм, заодно со столь же часто навязываемой психотерапии «патологизацией». Это лишь две стороны всеохватывающего редукционизма (туда же следует отнести педалирование и социологического, и биологического). Этот редукционизм — нигилизм наших дней. Это попытка устранить одно из человеческих измерений — и как раз то, которое и делает человека человеком. То, что является специфически человеческим, выводится за рамки человеческого, куда-то на дочеловеческий уровень. Одним словом, редукционизм — это расчеловечивание человека. Уж простите.