Сын коммуниста

Сын коммуниста

Молодой мужчина: черноволосый, смуглый, сильно стесняясь, вошел в мой кабинет. Когда он заговорил, я заметила, что он немного заикается.

– Я прошу вас проконсультировать мою дочь.

– По какому вопросу? – привычно отозвалась я.

– Меня интересует, нет ли у нее, например, шизофрении или, например, умственной отсталости, – ответил мужчина. – Меня зовут Антон Антонович, – вдруг спохватившись, представился он.

Я непроизвольно откинулась в кресле. Просьба отца показалась мне, мягко говоря, довольно своеобразной.

– Может быть, вам лучше обратиться к детскому психиатру, – осторожно предложила я, внимательно наблюдая за заботливым папашей, – он сможет поставить верный диагноз вашей дочери. А я – психолог.

– Нет, уж, увольте, – воскликнул Антон Антонович с надрывом. Никаких психиатров!!!

– Только спокойно, – сказала я не то Антону Антоновичу, не то себе. – Давайте разберемся.

Антонио родился в Риме. Он был единственным сыном уже немолодых родителей, но каких родителей! Его отец и мать были прекрасно образованными людьми. Каждый из них владел несколькими языками, отец в свободное от работы время рисовал, а мать играла на фортепиано.

Антонио вырос в чудесном доме: просторном, уютном, где все было сделано с большим вкусом. В доме часто останавливались друзья родителей, собирались гости. Родители были чрезвычайно гостеприимны и приветливы. Антонио рос в атмосфере любви, искусства и праздника. Именно такой ему и представлялась жизнь.

Довольно быстро проявились его очевидные способности к языкам. Кроме родного итальянского языка, Антонио изучал английский и французский, а позже и русский язык. Его отец знал русский язык и часто говорил с сыном по-русски.

Антонио прекрасно учился и любил учиться. Перед ним открывались великолепные перспективы для получения блестящего образования.

Отец Антонио был коммунистом. Мальчик узнал об этом случайно, но отец не стал беседовать с сыном на эту тему.

– Рано, – сказал он Антонио почему-то по-русски. – Станешь взрослым, сам во всем разберешься и решишь: будешь ты коммунистом или нет.

– Когда мы вернемся к этому разговору? – спросил Антонио.

– Когда тебе исполнится двадцать один год, – серьезно ответил отец.

Но вышло все иначе. Как всегда внезапно. Когда Антонио только-только исполнилось шестнадцать, отца арестовали «за коммунистическую пропаганду» и посадили в тюрьму. Мать вскоре заболела от горя, и ее положили в больницу. У нее оказалось слабое сердце.

Антонио остался дома один. Какой-то человек, зайдя вечером узнать новости об отце, попросил мальчика отнести небольшой пакет по указанному на нем адресу.

На следующий день Антонио отправился выполнять поручение, но по дороге был схвачен полицией и арестован. По законам страны его – шестнадцатилетнего подростка – не могли посадить в тюрьму. Но вина его была доказана. Кроме того, он оказал полиции сильное сопротивление: кричал и дрался. В результате всего этого Антонио поместили в психиатрическую клинику…

Только месяц назад ему исполнилось шестнадцать лет. Какой праздник организовали ему родители на день рождения! Было множество гостей, играл оркестр, устроили фейерверк!

Боже мой, как круто изменилась жизнь Антонио! Он вдруг оказался совершенно один. И какие-то незнакомые ему люди все твердили, что он серьезно болен. Антонио плакал. Сначала тихо, а потом громко, навзрыд. Пришел врач и распорядился сделать мальчику успокоительный укол. Это было только начало…

– Присядьте, – предложила я мужчине, назвавшимся Антоном Антоновичем.

Он сел и мельком посмотрел на меня. Быстро отвел глаза. Потом провел рукой по лбу, вытирая пот.

– Почему вы предполагаете у своей дочки такие серьезные заболевания? – как можно мягче спросила я. – И такие разные? Детская шизофрения или умственная отсталость – откуда у вас эти опасения?

– Поверьте, у меня есть основания, – ответил мой клиент.

– Допустим, – ответила я. – Но скажите, вы женаты? У девочки есть мать?

Мужчина перевел дух.

– Да, я женат. У Маши есть мать.

– А сколько лет Маше?

– Недавно исполнилось пять лет.

– Ну вот, видите, – решила я приободрить взволнованного отца. – Мы потихоньку начинаем с вами знакомиться.

Неожиданно мужчина закрыл глаза.

– Я очень устал, – тихо сказал он. – Этот приход к вам вывел меня из сил.

– Вы хотели сказать «выбил вас из сил» или «вывел вас из равновесия», – улыбнувшись, сказала я, желая разрядить обстановку.

Антон Антонович тут же открыл глаза.

– Как вы сказали? Ах да, простите мне эту неловкость, – произнес он вдруг довольно старомодно, – спасибо, что вы меня поправили.

– Русский язык – не родной для вас? – спросила я, заметив во всем этом некую странность.

Лицо мужчины побледнело. Мне показалось, что он может потерять сознание.

– Вам плохо? – спросила я.

– Нет, ничего, – ответил мужчина. – Разрешите, я приду к вам завтра, теперь я уже знаю дорогу.

– Приходите в четыре! – крикнула я ему уже вслед. Вообще-то у меня была предварительная запись пациентов, и все приходили строго по времени.

На следующий день Антон Антонович приехал без пятнадцати минут четыре. Ему пришлось немного подождать в коридоре, пока я не освободилась. Он вошел в мой кабинет уже более спокойным, чем в первый раз.

– Ваш вопрос ко мне настолько серьезен, – сказала я, – что мне надо кое-что уточнить.

Антон Антонович ответил, что согласен.

– Ваша жена, – начала я, – здоровая женщина?

– В каком смысле? – переспросил мой клиент.

– Психически здорова? – уточнила я, стараясь сохранять непринужденный тон.

– Да, вполне здорова, – спокойно отозвался Антон Антонович. – Немного нервная, как все женщины. Ох, простите, – взглянув на меня, добавил он.

– А вы сами, простите, – решилась я на главный вопрос, – вы никогда не обращались к невропатологу или психиатру?

– Нет, – отозвался мой собеседник, – я не обращался! Но меня лечили! И еще как лечили!!!

Я немного помолчала. Но все же спросила:

– И как же вас лечили?

Антон Антонович резко встал. Потом повернулся ко мне спиной и рывком задрал вверх свой свитер.

На его спине не было, что называется, «живого места». Вся спина была сплошь покрыта рубцами и шрамами. Я молчала.

Антон Антонович опустил свитер, повернулся ко мне лицом и сел.

– Вы можете осмотреть мою дочь? Или вы хотите что-то узнать о моем лечении? – заикаясь, спросил он.

– Приходите с дочкой, а еще лучше – с дочкой и женой, – в некотором замешательстве произнесла я, – и не волнуйтесь так. Вы расскажете мне только то, что сочтете нужным.

– Спасибо, – первый раз за наше знакомство сказал мой новый клиент.

Антонио провел в больнице три года. Он очень изменился. На вид ему теперь можно было дать не девятнадцать, а все тридцать лет.

Дважды его навещала мать. Антонио ее не узнавал. Он принял ее за какую-то старую знакомую и очень удивился, что она пришла.

У Антонио теперь стало ровное спокойное настроение, он редко огорчался или радовался по-настоящему, а если чему-то и удивлялся, то как-то вяло. У него появилось заикание, которое то почти исчезало, то вдруг усиливалось. Теперь его лечили от заикания. По крайней мере, так сказали матери, когда она навестила его в больнице.

Мать плакала, глядя на сына. Антонио смотрел на эту женщину и не понимал, отчего она плачет. Сам Антонио уже не плакал очень давно.

На очередном обходе врач сообщил Антонио, что его лечение подходит к концу.

– Ты уже почти не заикаешься, – сказал врач. – Скоро будем тебя выписывать, поедешь домой.

– Домой, домой, – повторил юноша. – А где мой дом?

– Я не знаю, – ответил врач. – Спроси у своей матери, когда она придет навестить тебя.

Врач осмотрел юношу и назначил ему новые лекарства.

Постепенно память стала возвращаться к Антонио. Утром он проснулся от воспоминаний. Ему приснился отец. Они с Антонио гуляли в чудесном саду, только Антонио был ребенком. Они с отцом разговаривали о чем-то, и мальчик чувствовал себя очень счастливым. Потом отец махнул рукой и стал быстро удаляться от сына.

– Папа, вернись! – закричал мальчик Антонио, но почувствовал, что губы его не слушаются. Солнце во сне померкло, стало холодно. Антонио проснулся. Он провел рукой по небритой щеке. Он что, уже не мальчик? Рука стала мокрой от слез. Оказывается, во сне Антонио умел плакать. Ах, да, во сне ведь он был еще ребенком…

Через несколько дней юношу снова навестила мать. Она стала совсем седой, но измученное лицо все равно выглядело прекрасным. По крайней мере, так считал Антонио.

Он увидел мать и протянул к ней руки. Женщина едва не упала, а затем бросилась в объятия сына.

– Ты узнал меня, сынок? – спросила она.

– М-ма-м-ма, – ответил он, заикаясь, и закрыл глаза.

Они долго сидели, обнявшись, и их никто не беспокоил. Говорить не было сил.

Наконец Антонио открыл глаза и посмотрел на мать.

– А где папа? – спросил он, припоминая. – Он до сих пор в тюрьме?

По лицу матери текли слезы.

– Нет, – смогла ответить она.

– Его выпустили? – спросил Антонио, испытывая волнение, давно забытое чувство.

– Он умер. В тюрьме, – ответила мать. – И его уже похоронили.

Антонио смотрел на мать во все глаза.

– Мы гуляли с папой сегодня в саду, – сказал он, – и он вдруг от меня ушел. А я был еще маленьким…

– На сегодня достаточно, – сказал внезапно появившийся врач. – Свидание окончено. Больной слишком устал. Приходите завтра.

Антонио стал быстро поправляться. Память стремительно возвращалась к нему. Но вместе с памятью ожили и воспоминания. А за ними – боль и страх.

Мать навещала его каждый день. Она сообщила сыну, что им предложили покинуть страну.

– Кто предложил? – спросил Антонио, но мать оставила вопрос без ответа. Она рассказала, что им с сыном предложили выбрать для дальнейшего проживания любую страну с коммунистическим режимом. Мать выбрала Советский Союз.

– Ну, конечно же, надо ехать в Советский Союз! – думал Антонио. – Там сильная коммунистическая партия. Там строят коммунизм. Отец верил в коммунизм. Он также верил в равенство и справедливость.

Антон Антонович приехал ко мне на прием один. Без жены и без дочери. Я не очень удивилась.

– Ваша жена не считает необходимым консультировать ребенка? – спросила я.

– Нет, дело не в этом, – ответил мой клиент. – Просто я вам пока не до конца доверяю. Скажите, вы верите в коммунизм?

Мне показалось, что я теряю время зря, и я спросила строго:

– Вы приехали ко мне на прием поговорить о коммунизме? Я здесь занимаюсь другими вопросами.

– Ответьте, пожалуйста, – умоляюще сказал Антон Антонович.

Я вздохнула и решила ответить.

– Антон Антонович, моя юность прошла во времена Хрущева. Тогда я верила, что коммунизм будет. Тем более, Хрущев обещал, что его построят примерно к 1980-му году. Мне в 80-м году должно было исполниться 30 лет. Мы тогда все верили в возможность построения коммунизма, ну, если не все, то многие. Молодежь. А если и не очень верили, то надеялись. Уж больно идея привлекательная.

Я посмотрела на Антона Антоновича. Он слушал меня с глубочайшим интересом.

– А вас волновали тогда материальные блага, – опять спросил он, – деньги, квартира, машина?

– Нет, Антон Антонович, – ответила я довольно печально, но абсолютно серьезно. – Меня волновало только одно: буду ли я по своим моральным качествам соответствовать этому прекрасному обществу! Деньги меня не интересовали вообще. Их же собирались отменить! Но тогда мне было семнадцать лет.

– Да, да, – взволнованно сказал Антон Антонович, – я вас понимаю. И я понял, что могу вам доверять. А теперь вы другая?

– Теперь я другая, Антон Антонович. Нравится вам это или нет.

– Мне нравится, что вы такой все-таки были, – произнес он. – Я и сам был таким. Просто я хотел убедиться, что вы сможете меня понять.

Антонио с матерью приехали в Советский Союз. Юноше было девятнадцать лет, и он решил поступить в медицинский институт. Его волновало собственное психическое здоровье. Прошло уже полгода после выхода из больницы, но молодой человек часто испытывал страх и слышал какие-то голоса. Иногда ему мерещился отец, а иногда – люди в медицинской одежде. Беспричинная паника охватывала Антонио, и это было мучительно.

Ему пришлось обратиться к психиатру, и врач назначил ему медикаментозное лечение, чтобы устранить некоторые симптомы. Лечение помогало, но если Антонио забывал принять порошок или таблетку, галлюцинации могли появиться снова. Врач объяснил, что, возможно, Антонио теперь придется всю жизнь принимать лекарства-«корректоры».

Антонио надеялся вылечить себя, став врачом.

Учился он легко. И здесь проявились его недюжинные способности. Антонио заканчивал уже четвертый курс, но разобраться в своем заболевании пока не мог.

Учась на пятом курсе, Антонио влюбился. Соня была моложе его и показалась юноше чистой и немного наивной.

– Тургеневская девушка, – подумал Антонио, знакомый с русской классикой. Он рассказал Соне свою историю, и Соня, как и полагается «тургеневской девушке», прониклась его страданиями, пожалела и полюбила его, а потом вышла за него замуж. К тому же она была уже беременной.

Вот чего больше всего боялся Антон, как теперь его все звали, так это проблем с будущим ребенком. Как такое количество лекарств, и каких лекарств, которые он принимал, может повлиять на развитие будущего ребенка?! Что там скрывать, в больнице у Антонио стоял диагноз: шизофрения. И сейчас он принимал большое количество весьма серьезных психотропных препаратов.

Он смотрел на Соню, как на героиню. И Соня чувствовала себя героиней и вела себя как героиня. Она смотрела на мужа глазами, полными страха и гордости за свое мужество. Институт Соня бросила: беременность протекала с тяжелым токсикозом.

Роды тоже были тяжелыми. Девочка родилась слабенькой.

– Давайте я просто познакомлюсь с вашей дочкой Машей, побеседую с ней, позанимаюсь и составлю собственное мнение о ее развитии и особенностях, – предложила я Антону Антоновичу и его жене на следующей встрече.

– И вы сразу сможете определить, нет ли у нее шизофрении? – недоверчиво уточнил Машин папа.

– И сразу скажете нам, нет ли у нее задержки развития? – взволнованно спросила Машина мама.

– Извините, Антон Антонович, – решилась я на вопрос, – а вы трудитесь в какой области медицины?

– Да что вы, – ответил он, – я не смог работать врачом. Я работаю переводчиком. Пригодились хорошие знания языков.

– Тогда тем более, – сказала я, – давайте больше доверять моему мнению.

Маша оказалась застенчивым пятилетним ребенком. Очень чувствительной, даже немного невротичной девочкой с нормальным интеллектуальным развитием. Ни о какой психической патологии не могло идти и речи. Я вздохнула с огромным облегчением.

Родители вошли в мой кабинет с лицами людей, которые собираются услышать приговор.

– Ребенок психически здоров, – просто сказала я, – ее особенности укладываются в рамки детских индивидуальных различий. Моя помощь вам не требуется.

– Как это не требуется?! – возмущенно воскликнул Антон Антонович. Я уже к вам привык. Дорогу запомнил. А потом вдруг патология у Маши проявится позже? И мы вовремя не заметим? Нет уж, поставьте нас всех на учет! Мы будем к вам регулярно ездить! Я и сам хочу к вам поездить, – добавил Антон Антонович уже спокойнее.

– Зачем же? – поинтересовалась я.

– Как зачем? О воспитании Маши посоветоваться. Ну, и… – он немного замялся, – поговорить о коммунизме.

Антон Антонович спросил, нет ли у меня одной книги по психологии, которая нужна была ему срочно для работы. Книга у меня была, но я в то время на свою работу не ходила, так как еще не оправилась после гриппа. Антон Антонович попросил разрешения приехать ко мне домой.

Я решила отдать ему книгу прямо в дверях, но он остановил меня своим замечанием.

– Как вы можете жить в таком некрасивом доме? Вы заметили, что в вашем районе все дома лишены индивидуальности? Они все одинаковые.

Я пришла в замешательство, но вежливо улыбнулась.

– Многие живут в таких домах, Антон Антонович, и не жалуются. Есть дома и похуже.

Но он продолжал.

– И такие неуютные грязные подъезды! А вы бывали в Лондоне, Париже, Риме? Впрочем, в Москве тоже есть прекрасные дома.

Я разозлилась.

– Извините, – произнесла я, проклиная свою покладистость. – Я плохо себя чувствую. До свидания. Не забудьте вернуть книгу.

– Это коммунисты построили все эти дома, – сказал Антон Антонович, вместо слов «спасибо» и «до свидания».

У Маши появились страхи перед засыпанием, и Антон Антонович с женой приехали снова. Мы обсудили все вопросы с родителями, и мать с девочкой вышли из кабинета.

Антон Антонович задержался.

– Можно пригласить вас к нам в гости? – спросил он.

– Я не хожу в гости к людям, которым оказываю профессиональную помощь, – быстро ответила я.

– Я хочу показать вам свой дом, – сказал Антон Антонович, – а вы мне скажете, имею ли я, сын коммуниста, право на то, чтобы жить в таком доме?

– Это вы должны решать сами, – ответила я, – этот вопрос явно не ко мне.

– Просто вы не видели мой дом, – озабоченно произнес мой постоянный клиент.

Антонио получил наследство от своего дяди. Как в романе. Антонио и чувствовал себя героем романа, когда неожиданно получил огромную сумму денег. Он решил купить квартиру.

В конце концов, его детство прошло в исключительно красивом доме. Пусть и его дочь живет в хороших условиях.

Впервые за долгие годы Антонио ощутил себя в приподнятом настроении. Он забыл принять свои лекарства, но чувствовал себя превосходно. С энтузиазмом занялся поисками новой квартиры и внезапно обнаружил, что и в самом центре Москвы есть замечательные, современные квартиры, которые располагаются в старых великолепных особняках. Он купил двухэтажную квартиру с отдельным входом с улицы, которая являлась частью двухэтажного особняка. Всего в доме было четыре квартиры. До метро можно было дойти пешком.

Ночью, лежа без сна, Антонио думал об отце. Отец был коммунистом и с уважением относился к Советскому Союзу. Но отец любил все прекрасное! И не только природу и искусство. Он любил красивые дома и рестораны, хорошо одевался.

Интересно, как бы он отнесся к тому, что его сын будет жить в Советском Союзе? Наверное, был бы рад. А к тому, что Антонио купил прекрасную квартиру? Тоже был бы рад! Так в чем же дело?

Антонио заснул, и ему снился отец. Антонио был счастлив. Проснувшись утром, он удивился: почему рядом с отцом он всегда видит себя ребенком.

Я увидела, что Антон Антонович снова записался ко мне на прием. Без Маши.

Ну, что ж, такое бывает. Надо постепенно отучать клиента обращаться ко мне «по любым вопросам» и научить жить самостоятельно.

– Скажите, а у меня нет шизофрении? – с порога огорошил меня вопросом Антон Антонович.

– Вас же наблюдает врач, – отозвалась я. – Спросите у него.

– Нет, – закапризничал мой постоянный клиент, – скажите вы.

Я предложила моему клиенту сесть и сказала:

– Дорогой Антон Антонович, поверьте моему опыту, не стоит кричать на каждом углу, что у вас «шизофрения». Люди очень верят словам. Одно дело, кто-то о чем-то догадывается, и совсем другое, когда человек сам сообщает о себе подобную информацию. Кроме того, я думаю, что у вас нет этого заболевания.

– Да? – переспросил Антон Антонович. – А меня тут соседка спросила, милая такая женщина, в какой больнице я лечился, так что мне ей говорить?

– А вы изобразите недоумение. Не стоит обсуждать свое психическое здоровье с соседкой, даже если она милая женщина.

– А я уже ей говорил, что боюсь, что у меня шизофрения. И у Маши.

– А вы скажите ей, что пошутили.

– А она поверит?

– А вы так скажите, чтобы она поверила.

– Ладно, я попробую, – сказал Антон Антонович, сильно заикаясь. – Поверю вашему опыту.

– Эта наша последняя встреча, – сказала я, когда Антон Антонович приехал ко мне в следующий раз и заявил, что опять хочет поговорить со мной о коммунизме, – так что слушайте меня внимательно и отвечайте строго на мои вопросы. Отвечайте совсем коротко.

Мой постоянный клиент хотел что-то возразить. Но я встала за его спиной и скомандовала:

– Сидите спокойно, отдыхайте. Теперь отвечайте. Вы сильно любили своего отца?

– Сильно.

– Сколько вам было лет, когда вы узнали, что ваш отец коммунист?

– Шестнадцать.

– Отец советовал вам стать коммунистом?

– Нет. Он собирался поговорить со мной, когда мне исполнится двадцать один год.

– Он не считал вас достаточно взрослым для такого разговора?

– Думаю, да.

– Отец при жизни относился к вам как к ребенку?

– Да.

– Отец относился и к вашей матери тоже как к ребенку?

– Скорее, да.

– Что вы почувствовали, когда вам исполнился двадцать один год?

– Ничего. Я чувствовал себя больным.

– Сейчас вы здоровы?

– Да.

– У вас родился здоровый ребенок?

– Да.

– Вы часто видите отца во сне?

– Да.

– Вы видите себя во сне ребенком?

– Да.

– Вам уже давно исполнился двадцать один год?

– Да.

– Сейчас вы чувствуете себя взрослым?

– Да.

– Подумайте и примите решение: вы хотите быть коммунистом?

Последовала пауза. Лоб Антона Антоновича покрылся испариной.

– Нет.

– Ваш отец хотел, чтобы вы приняли это решение сами, самостоятельно, когда вам исполнится двадцать один год и вы станете взрослым. Вы сделали то, что хотел ваш отец.

– А что он от меня хотел? – спросил мой постоянный клиент.

– Чтобы вы приняли решение, став взрослым. И вы его приняли.

После этого случая Антон Антонович звонил мне всего пару раз: советовался о школьных делах дочки. А потом исчез из моего поля зрения.

Однажды вечером я шла с работы пешком, когда меня окликнул по имени элегантно одетый мужчина. Мужчина был в шляпе и темных очках, и я не сразу поняла, кто это.

Сначала мне даже показалось, что мужчина – иностранец, но он обратился ко мне по-русски, и я с удивлением обнаружила, что передо мной стоит Антон Антонович собственной персоной! Он сильно изменился. Я сама, встретив его на улице, ни за что бы его не узнала! Теперь же скорее можно было подумать, что передо мной стоит его двойник или брат-близнец. Спокойный, невозмутимый, ироничный и элегантный! Совсем не похожий на прежнего Антона Антоновича: беспокойного, неуверенного в себе человека, в бесформенном свитере, с довольно сильным заиканием. Но вместе с тем трогательного и искреннего!

Новый Антон Антонович не выглядел ни трогательным, ни искренним.

Мы поздоровались. Потом посчитали, сколько времени не встречались. Оказалось, что лет семь. Антон Антонович сказал, что жена и дочь здоровы, и у них все в порядке. Держался он официально и, как мне показалось, напряженно. Больше говорить было не о чем, я чувствовала какую-то неловкость и решила попрощаться. Но Антон Антонович задержал меня.

– Знаете, – сказал он, – в некотором смысле вы были моим учителем. Но я должен перед вами извиниться, – вдруг сказал он, без всякого перехода и резко меняя свой тон на более официальный.

– Ну, это совершенно ни к чему, – ответила я, – да вроде и не за что. До свидания!

Я почему-то почувствовала себя обманутой.

– Я обманул вас, – вдруг тихо произнес он, и я невольно остановилась, настолько мое собственно ощущение совпало с тем, что я только что услышала.

– Я никогда не лечился в психиатрической клинике, – продолжил Антон Антонович холодным тоном, – и никогда не эмигрировал из Италии. И мой отец не был коммунистом. Я вам соврал. Я говорю вам это сейчас, потому что мы с семьей уезжаем жить за границу. Навсегда. Мне предложили там интересную работу.

Я молча смотрела на него, вернее, в его темные-темные очки. Теперь я почувствовала себя не обманутой, а просто попавшей в глупое положение.

– И вы вообще не Антон Антонович, – наконец смогла произнести я.

– Верно, – рассмеялся он.

– И ваша спина не покрыта сплошь рубцами и шрамами, – продолжила я.

Ни один мускул не дрогнул на его лице.

– О чем вы? – высокомерно спросил мой давний клиент.

– Снимите, пожалуйста, очки, – попросила я, – на минуточку.

Антон Антонович поколебался немного, но очки снял. На меня смотрело серьезное, новое для меня, лицо.

– Зачем вам понадобилось караулить меня и говорить мне все это? – спросила я. – Или вы из тех учеников, которые превосходят своего учителя?

Антон Антонович, или как там его теперь звали, молчал. Он опять надел свои очки. Я сочла его молчание за знак согласия, попрощалась и быстро пошла к метро. Антон Антонович больше меня не задерживал.

Через полгода я получила открытку с видом Рима. Меня поздравляли с Рождеством и желали здоровья и счастья. Открытка была подписана буквой «А». Отправитель не указал своего обратного адреса.