Развитие речи

Развитие речи

Речь — главное приобретение человечества, катализатор его совершенствования. Действительно, она всемогуща, она делает доступными познанию не только те объекты, которые человек воспринимает непосредственно, т. е. с которыми достижимо реальное взаимодействие. Язык позволяет оперировать и с объектами, которые человек вообще не встречал ранее, т. е. не входившими в его индивидуальный опыт, а присвоенными им из общечеловеческого опыта. Поэтому и говорят, что язык знаменует собой появление особой формы отражения действительности. Возникновение устной и письменной речи определило специфику развития мышления.

Известно, что существуют понятия разной степени обобщенности и каждому понятию сопоставлено название — слово (символ). Участие речи в этом аспекте мышления несомненно. Значительно труднее представить себе образы, прошедшие несколько этапов обобщения. Развитие письменности позволяет нам проследить постепенный переход от конкретных образов к обобщенным символам. У истоков письменной речи в древности находились картинки, реалистично изображавшие предметы, но отношения между предметами в них не изображались. В современном языке слово потеряло всякое зрительное сходство с обозначаемым им объектом, а отношения между объектами представляются грамматической структурой предложения. Письменное слово — результат многих этапов обобщения исходного конкретного зрительного образа.

Воздействие речи на другие высшие психические процессы не менее значимо и проявляется многогранно как фактор, организующий структуру восприятия, формирующий архитектонику памяти и определяющий избирательность внимания. Обобщенный образ восприятия сопоставляется с названием, и тем самым предопределяется обратное влияние слова на последующее восприятие. Каждая зрительная картина воспринимается человеком в соответствии с тем, к какому понятию он относит конфигурацию [363].

Не менее отчетливо проявляется влияние речи на память. В разделе о памяти приведен пример о том, что название, сопоставленное с экспонируемым рисунком, изменяет сохранение его в памяти таким образом, что при восстановлении рисунка по памяти испытуемые реконструируют его не по зрительному следу, а в соответствии с задаваемым названием (рис. 6). В качестве другого примера можно вспомнить, что предъявляемые человеку для запоминания цвета смещаются в памяти к названиям основных цветов спектра. Однако как только человека ставят в условия, когда он должен использовать иные категории для обозначения цвета, данного смещения не наблюдается. Так, если просить запомнить цвет, назвав его вишневым, апельсиновым или фиалковым, и тем самым соотнести с цветом конкретного, хорошо знакомого предмета, т. е. использовать иные понятия, чем в первом случае, то наблюдается смещение иного рода — в направлении к свойствам названного предмета. Одним словом, выдвинутая на основе прежнего опыта (памяти) гипотеза делает восприятие тенденциозным.

Еще один пример — обозначение в разных языках цветка, именуемого в русском языке «подснежником», в немецком — «Schneeglockchen», в английском — «snowdrop», во французском — «perce-niege». Происхождение названия связано в русском языке с ранним появлением цветка весной (под снегом), т. е. название обращает внимание на фактор времени, в немецком — слово означает «снежный колокольчик», указывая на его форму. В основе английского названия «snowdrop» (снежная капля) также лежит форма. Французское название — «perce-niege» (просверливающий снег) ассоциируется с движением. Хотя все эти наименования подснежника имеют в виду один и тот же цветок, говорящий на русском языке сообщает дополнительное сведение о времени появления этого цветка, на немецком и английском — о его форме, на французском — о способе его появления. Этот пример еще раз показывает, что слово оказывает существенное влияние на содержание информации об объекте, хранящейся в памяти [45].

Как показали специальные исследования, каждое слово в памяти закономерно связано с другими словами более или менее прочными связями (ассоциациями). Структура, где прослеживаются даже слабые связи, называется смысловым полем данного слова. Предполагается, что центр поля характеризуется более тесными связями — более высокими вероятностями сочетания данных слов, а периферия содержит слова, образующие редко встречающиеся сочетания [13]. Такая организация смыслового поля слова проявляется, например, в понимании переносного смысла слова и юмора. Известно, что употребление маловероятных сочетаний слов часто вызывает смех, однако только активное владение всем смысловым полем слова позволяет понять соль шутки, ощутить малую вероятность сочетания слов. Отсюда вытекает значимость изучения обширной лексики (а не только грамматики) при овладении иностранными языками.

В разделе, посвященном вниманию, мы подчеркивали роль слова как организатора произвольного внимания. Именно слово продлевает воздействие внешнего стимула, на котором концентрируется внимание, замещая этот стимул, а фраза как словесная конструкция произвольно формирует последовательность анализа внешней среды.

Теперь посмотрим на проблему с иной стороны. Восприятие, внимание, память в некоторой степени развиты и у животных. Главное отличие этих процессов у человека — в их произвольности. Развита ли у животных речь хотя бы в зачаточной форме? Действительно, у них обнаружены какие-то звуковые комплексы. Может быть, это и есть элементарная речь? Как показали исследования, элементарная звуковая сигнализация у животных не выполняет тех функций, которые реализуются речью человека. Если речь — чисто человеческое явление, то что такое язык животных?

Различные звуковые сигналы, используемые животными, порождают, как правило, реакции непроизвольного типа. Способность к научению позволяет им реагировать на эти сигналы и в тех случаях, когда ситуации выходят за рамки врожденных. Однако сигналы животных обычно направлены только на действие в ближайшем будущем и, в отличие от человеческого языка, не относятся к прошлому. Некоторые животные могут с поразительной точностью имитировать звуки человеческой речи. Многие млекопитающие способны научиться понимать значения отдельных слов, но не могут усвоить речевое сообщение, поскольку не различают порядка слов, склонения, т. е. не отличают предмет от действия. У животных отсутствует восприятие фонем, так как их собственные сигналы нечленимы. В развитых языках слова со сходным значением содержат общую часть, что и определяет членимость слов. Нечленимые сигналы в качестве остаточных явлений наблюдаются и в некоторых архаичных человеческих языках. Почему же считают, что животные не владеют речью? Основное различие в том, что они не в состоянии перестраивать слова в соответствии с грамматическими правилами, чтобы придавать им новые значения, т. е. не могут изменять один и тот же сигнал в зависимости от того, что он обозначает в данный момент, придавать ему форму существительного, если он обозначает предмет, глагола, если он обозначает действие, и прилагательного, если обозначает качество [178].

Главными претендентами на владение языком среди животных являются человекообразные обезьяны. Живущие стадами, они способны издавать до 40 звуков, имеющих сигнальное значение. Особенно важно отсутствие влияния группы на индивидуальные звуки: набор звуков (словарь) шимпанзе не меняется, когда она оказывается в другом стаде, тогда как человеческий язык является результатом соглашения и изменяется при переходе человека в другое сообщество. Делалось много безуспешных попыток обучить обезьян членораздельной речи, теперь известно, что их голосовой аппарат не приспособлен к ней.

Гораздо успешнее прошел эксперимент по обучению шимпанзе азбуке жестов для глухонемых [343]. К пяти годам обезьяна могла распознавать уже 350 жестов, 150 из них правильно употреблять, «называя» предметы, а в новой ситуации спонтанно комбинировать жесты, выражая свои желания. Учитывая, что эти жесты (например, дай, возьми) в подавляющем большинстве лишь отражали сокращенные действия, некоторые ученые считали, что это отличало их от знаков человеческого языка. В 1971 г. начали обучать гориллу Коко этому же языку жестов. К трем годам она использовала 170 слов, а к шести — уже 350 и понимала 500. Для нее создали синтезатор громкой речи. Нажимая на соответствующие клавиши, она «произносила» нужное слово. В этих условиях общения Коко демонстрировала понимание простейших правил грамматики, могла изобрести новое слово, соединяя два знакомых. Кроме того, она произносила длинные монологи, обращаясь к кукле на языке глухонемых. В настоящее время обучают и самца гориллы. Ученых интересует вопрос, станут ли обученные самка и самец обучать этому языку своего детеныша. В настоящее время большинство исследователей склоняется к заключению, что хотя животные своего языка не имеют, наиболее высокоразвитые из них (гориллы и шимпанзе) могут овладеть пониманием человеческого языка до некоторой степени, но только в модификации для глухонемых.

Изучение языка животных способствует выявлению основных особенностей человеческой речи. К ним можно отнести следующие. Членимость слов. Слова со сходным значением имеют общую часть, что позволяет представить мир категориально упорядоченным. Используя общую часть слова и меняя суффиксы, приставки и окончания, можно придать слову с одним корнем очень много различных значений. Специальные названия для обобщенных понятий. Это позволяет описать любой новый объект и одновременно его классифицировать, используя обобщенное понятие как ближайшее видовое и добавляя к нему отличительные признаки. Зависимость языка от определенной общности людей (племени, национальности), с которой каждый человек должен согласовывать свою языковую деятельность, выявляет глубину социального взаимодействия.

Важная проблема — обусловлена ли речь человека социальными или физиологическими факторами — проясняется при ответе на вопрос, развивается ли у человека речь, если он растет в полной изоляции от других людей. Еще в XVIII в. великий естествоиспытатель Карл Линней описал несколько случаев, когда дети были вскормлены дикими животными, и показал, что в этих условиях речь у них не развилась. В настоящее время известно уже полтора десятка случаев воспитания детей животными. Никто из этих детей не овладел и зачатками речи [144]. В 1920 г. в Индии в волчьей берлоге вместе с выводком волчат нашли двух девочек. Одной было восемь лет, а другой два года. Младшая — Амала — умерла через год, старшая — Камала — прожила еще девять лет, и, несмотря на то, что воспитатели настойчиво работали над ее развитием, говорить и понимать человеческую речь.

Камала обучалась медленно, научившись понимать лишь простые команды и освоив 30 слов. В 1923 г. в Индии в логове леопарда вместе с двумя его детенышами обнаружили пятилетнего мальчика. Болезнь глаз и последующая слепота затруднили его «очеловечивание», и через три года он погиб, так и не овладев речью. В 1956 г. там же, в Индии, нашли мальчика девяти лет, прожившего 6–7 лет в волчьей стае. По уровню умственного развития ему было девять месяцев, и только после четырех лет жизни среди людей он выучил несколько простых слов и команд. Последний случай стал известен в 1976 г. Крестьяне из Бурунди заметили, что одна из обезьян, резвившихся на деревьях, не столь проворна, как остальные. Приглядевшись, они поняли, что это не обезьяна. Это был мальчик четырех лет. Затем выяснилось, что членораздельной речью он не владел. Как следует из приведенных примеров, речь — явление социальное, и для ее развития нужны межличностные отношения.

Итак, ребенок усваивает речь только через общение. Выявлен период времени, в течение которого дети обучаются говорить почти без труда, но если в этот решающий период у ребенка не было контакта с людьми, то последующее обучение языку становится медленным и неэффективным.

Первая форма речи, возникающая у ребенка, — это диалог — громкая внешняя речь. Затем развивается другая форма, которой сопровождаются действия, она тоже громкая, но не служит для общения, а является «речью для себя» — «эгоцентрической». Объем этой формы речи изменяется с возрастом и в три года достигает наибольшей величины: 75% всей речи. От трех до шести лет объем эгоцентрической речи постепенно убывает, а после семи лет она практически исчезает. Тем не менее это важный этап, ибо такая речь планирует выход из затруднительного для ребенка положения, а в дальнейшем включается в процессы мышления, выполняя роль планирования действий и организации поведения, представляя собой переходную ступень от внешней речи к внутренней. Как показали эксперименты Л. С. Выготского [70], специфика внутренней речи в том, что она свернута и не включает обозначение предмета, т. е. не содержит подлежащего, а лишь указывает, что нужно выполнить, в какую сторону направлять действие. Однако и эгоцентрическая речь имеет социальный характер. Это доказал эксперимент Выготского, который заключался в том, что ребенка, речь которого находилась на стадии эгоцентризма, помещали в группу не понимавших его детей (глухонемых или иноязычных), так что какое бы то ни было речевое общение исключалось. Оказалось, что в этой ситуации эгоцентрическая речь у ребенка практически исчезала.

Становление речи происходит в течение нескольких отчетливо различных периодов. Это фонетический период (до двух лет), когда ребенок еще не способен правильно усвоить звуковой облик слова, грамматический период (до трех лет), когда звуковой облик слова усвоен, но не усвоены структурные закономерности организации высказывания, семантический период (после трех лет), когда все это усвоено, но не усвоена понятийная отнесенность. Указанные периоды могут быть сопоставлены с одновременным становлением других психических процессов [163]. Так, развитие восприятия обеспечивает фонетические успехи ребенка, организация первичного опыта в долговременной памяти позволяет начать формировать значения слов и классифицировать слова, и, наконец, начало развития мышления дает возможность усвоить грамматику языка.

В начале доречевого фонетического периода все дети издают речеподобные звуки, которые одинаковы у всех народов, поскольку их организация опирается на механизм сосания и глотания. Эти звуки и образуют в дальнейшем основу для возникновения первых слов, и поэтому они сходны в различных языках (мама, папа, баба, деда). В дальнейшем ребенок овладевает специфическими звуками, присущими языку окружающих его людей. В возрасте около полугода в потоке звуков, издаваемых ребенком, уже можно выделить отрезки, состоящие из нескольких слогов и объединенные ударением, интонацией, единством артикуляции. Это — псевдослова. Далее в возрасте между годом тремя месяцами и годом шестью месяцами ребенок овладевает новым для него речевым механизмом, который позволяет различать слова, отличающиеся только в одном звуке (лапа и папа) [122].

Развивающаяся речь в фонетическом и грамматическом периодах еще не отделена от неречевого поведения, т. е. ситуативна: она может быть понята только с учетом ситуации, в которой ребенок говорит. В это время эквивалентом предложения может являться и отдельное слово, включенное в ту или иную предметную ситуацию. Особенность ситуативной речи ребенка — в ее изобразительном характере. Ребенок больше изображает, чем высказывает, и широко использует мимику, пантомиму, жесты, интонацию и другие средства выразительности. (У взрослого человека речь тоже становится более ситуативной в условиях близкого контакта с собеседником.) Позднее, когда перед ним стоит новая задача: говорить о предмете, находящемся за пределами непосредственной ситуации, в которой он находится, так, чтобы его понял любой слушатель, ребенок овладевает формой речи, понятной целиком из ее контекста.

В исследованиях С. Н. Карповой показано, что подавляющее большинство детей до 5–6 лет вначале воспринимает предложение как единое смысловое целое. Отдельные слова в предложении выделяются ребенком лишь постольку, поскольку они связаны с наглядными представлениями. Лене П. (6 лет) говорят: «„Дерево упало“. Сколько здесь слов?» Она отвечает: «Одно слово». — «Почему?». — «Потому, что оно одно упало». Зоя А. (5 лет). «„Два дерева стоят“. Сколько здесь слов?». — «Два слова, потому что два дерева». — «„Три дерева стоят“. Сколько слов?». — «Три слова». — «„В комнате стоят стол и стулья“. Сколько слов?». — «Три слова». — «Почему?». — «Потому, что стол и стулья» [122, с. 17]. На вопрос: сколько слов в фразе «Коля съел все пирожные», ребенок отвечал: «Ни одного, он же все их съел!» Здесь особенно отчетливо выступает трудность для ребенка разделения слова и обозначаемого им предмета [121].

Начиная расчленять предложения, ребенок прежде всего выделяет более конкретные категории слов — существительные и глаголы. Позднее всего — более абстрактные — предлоги и союзы, которые лишены предметной соотнесенности и выражают лишь отношения между предметами. Дети до пяти лет не вычленяют отношения, поэтому запас активно употребляемых дошкольниками слов характеризуется резким преобладанием существительных и глаголов над прилагательными и числительными и тем более над предлогами и союзами.

При восприятии речи у ребенка возникает конкретный образ ситуации, соответствующей буквальному значению словосочетания. Вот несколько примеров, приводимых исследователями. Ребенку говорят: «Идет кино». Он спрашивает «Куда?». — «Часы отстают». — «От кого?» — «А почему говорят, что на войне люди убивают друг друга? Разве они друзья?».

Слово наполняется значением не сразу, а в процессе накопления у ребенка собственного практического опыта. В первые полтора года жизни значения предмета, действия и признака для ребенка эквивалентны. Например, по наблюдениям А. Р. Лурия, слово «тпру» может означать и лошадь, и кнут, и поехали, и остановились. Лишь в тот момент, когда к этому аморфному слову присоединяется суффикс, значение слова резко сужается: «тпру» превращается в «тпрунька» и начинает обозначать только определенный предмет (лошадь), перестав относиться к действиям или качествам. Сужение значений отдельного слова требует расширения словарного запаса, поэтому с появлением первых суффиксов связан скачок в богатстве словаря ребенка. Части слова определяют категоризацию, поскольку каждая из них вводит слово в новое смысловое поле. Еще пример из исследования А. Р. Лурия. Слово «чернильница» не просто обозначает предмет, а сразу же вводит его в целую систему. Корень «черн-», обозначающий цвет, включает этот признак в смысловое поле цвета, т. е. в ряд других обозначений цвета (белый, желтый, светлый, темный). Суффикс «-ил-« указывает на функцию орудия и вводит слово «чернила» в смысловое поле предметов, обладающих тем же признаком (белила, зубило, мыло). Суффикс «-ниц-» выделяет еще один существенный признак — вместилища (сахарница, перечница, кофейница, мыльница) [178, с. 58]. Изменение слов по категориям числа, падежа, времени образует сложную систему кодов, позволяющую упорядочить обозначаемые явления, выделить значимые признаки и отнести их к определенным категориям.

Дети в 3–4 года, как известно, придумывают много новых слов: «копатка» — от слова «копать», «сальница» — по образу слова «сахарница», «схрабрил» — по аналогии со «струсил» и т. д. С возрастом поток словотворчества обычно уменьшается и у нормально развитого ребенка угасает к школьному возрасту.

Операции анализа и синтеза, составляющие основу мыслительного процесса, тесно связаны со смысловым наполнением слов. Значение слова уточняется в детском возрасте последовательно. Вначале за словом стоит случайное объединение тех впечатлений, которые ребенок получает от внешнего мира. Затем в слове объединяются отдельные, не обязательно существенные, наглядные признаки конкретной практической ситуации, и значительно позже, только подростком, человек начинает обозначать словом отвлеченные категории. Слово — сосуд, который дан ребенку готовым, но наполняет он его содержанием самостоятельно. Эта самостоятельная деятельность приводит к тому, что значения слов у ребенка иные, чем у взрослого человека. Ребенок ориентируется главным образом на свой личный опыт: объединяя предметы в классы, он исходит не из существенных, а из наиболее бросающихся в глаза признаков. Поэтому на первых порах у него слово обозначает не понятие, а комплекс, в котором предметы собраны по произвольным признакам. Постепенно ребенок перестает формировать такие комплексы, но продолжает мыслить ими, а не истинными понятиями вплоть до подросткового возраста. Вследствие этого, хотя речь подростка и совпадает с речью взрослого по употреблению слов, но по своему внутреннему наполнению эти слова совсем другие. Именно поэтому использование ребенком (а иногда и взрослым) определенных речевых форм еще не означает, что он осознал содержание, для выражения которого они служат. Формирование понятий, стоящих за словом, проходит весьма сложный путь не только в индивидуальном, но и в историческом развитии. Этот процесс тесно связан с историей развития письменности.

Первым видом письменности, который появился еще в IV тысячелетии до н. э., было рисуночное пиктографическое письмо. Оно стоит на грани изобразительного искусства и письма. Каждая пиктограмма отображала в виде рисунка отдельный объект, а последовательность пиктограмм напоминала рассказ в картинках. Пиктографическое письмо сменилось идеографическим. Идеограмма выделяла и схематически отображала только повторяющиеся элементы объектов (рис. 14). В наиболее полном виде идеографическое письмо сохранилось только в китайском языке, включающем около 50 000 иероглифов-идеограмм, каждая из которых соответствует одному слову.

Рис. 14. Формирование знаков абстрактных понятий.

(Из кн.: Рубинштейн С. Л. Основы общей психологии- М., 1946.)

Устойчивые комбинации идеограмм, обозначавших конкретные предметы, постепенно сплавлялись и превращались в новый знак, более обобщенный. В этом процессе формировались знаки абстрактных понятий. На рис. 14, 6 показано, что шумерская идеограмма «смотреть» представляет собой комбинацию идеограмм «глаз» и «лук». Эта комбинация знаков первоначально должна была означать «бросить, метнуть нечто из глаз» (сравним русские выражения «бросить взгляд», «стрелять глазами») и лишь позже превратилась в «смотреть». Аналогичный пример для китайской идеограммы «лаять» приведен на рис. 14,в.

Иероглифическое изображение китайского знака «дао» состоит из двух пиктограмм: первая изображает движение человеческой ноги, передаваемое китайским словом «го» (движение), вторая изображает голову — «тоу» (голова). Комбинация этих пиктограмм сначала обозначала понятие «дорога» (идущий человек), затем — более сложное и переносное — «движение головы» и, наконец, абстрактное понятие — «мышление» [230].

Все знаки в естественных языках пришли к нам, пройдя многовековую шлифовку временем, и, изучая их последовательные преобразования, можно извлечь много полезного для построения искусственных алфавитов. Посмотрите на рис. 14,г — это египетский иероглиф «идти», он достаточно прост, хорошо запоминается: раз взглянув на него, вы его уже не забудете.

Человечество сделало следующий существенный шаг в развитии письменности, когда осуществило переход от иероглифического письма к буквенному (звуковому). В буквенном письме принципиальным достижением является возможность свободной комбинации элементов. Они могут произвольно объединяться в новые конфигурации, и каждая может приобрести новое значение. Таким образом, становится реальным практически неограниченное порождение слов из ограниченного набора букв. И в устной и в письменной речи свободная комбинация элементов создает предпосылки для формирования грамматик, где синтаксические правила позволяют указывать на временную последовательность событий. Буква, сама являясь картинкой, давала зрительное представление акустического образа. Первые буквы обозначали только согласные звуки. Поскольку у египтян гласных не было, изображение слова, состоявшее только из согласных, таило в себе неопределенность. Чтобы ее устранить, в конце строки ставили так называемую детерминанту, т. е. пиктограмму, которая пояснила, о чем идет речь в каждом отдельном случае. Так возникло смешанное письмо — буквенно-пиктографическое. Например, если в русском языке не использовать гласные, то сочетание согласных «кт» может означать «кот», «кат» или «кит», и в качестве детерминанты надо нарисовать либо кота, либо палача, либо кита.

Пиктографическая и иероглифическая формы письма были конкретными: письменный символ представлял зрительный образ объекта, который он обозначал. В буквенно-пиктографическом письме рисунки начали приобретать фонетические функции: обозначать не целый предмет, а лишь первый согласный его звучания. Буквенное письмо лишено зрительной образности. Написанное слово — это сочетание символов, которые сами по себе не имеют смысла, представляя фонетические элементы, на которые можно разделить слово. Изобретение буквенного (фонетического) письма, в котором каждый звук обозначался отдельным символом, связало между собой устную и письменную речь. С переходом к фонетическому письму символы, с помощью которых первоначально воспроизводили изображения предметов, отрывались от своего содержания и становились исключительно фонетическими знаками, представляющими в одних случаях целые слоги, а в других — отдельные звуки. Таким образом, алфавит ознаменовал переход к символам высших порядков и определил прогресс в развитии абстрактного мышления, позволив сделать речь и мышление объектами познания и открыв путь для формирования грамматики и логики.

Анатоль Франс, воздавая должное финикийскому алфавиту, писал: «Финикийский алфавит стал во всем необходимым и совершенным орудием мысли, и ход дальнейших его преобразований тесно связан с ходом умственного развития человечества. Изобретение это бесконечно прекрасно и ценно, хотя и не доведено до совершенства. Потому, что в нем забыли о гласных, их выдумали хитроумные греки, чье назначение в том, чтобы доводить все до совершенства. Из финикийского алфавита вышли также все семитические системы — от арамейской и древнееврейской до сирийской и арабской. И тот же финикийский алфавит — отец алфавитов гемиаритского и эфиопского, а также всех алфавитов Центральной Азии — пехлевийского и даже индийского, от которого произошли все языки Южной Азии. Это поистине всемирное завоевание» [276, с. 101].

Только письменность позволяет выйти за ограниченные пространственные и временные рамки речевой коммуникации, а также сохранить воздействие речи и в отсутствие одного из партнеров. Так возникает историческое измерение общественного самосознания. Важнейшие компоненты речи — предложения, фразы формируются из слов в соответствии с грамматическими правилами. Овладение грамматикой — не формальный процесс, он отражает определенную стадию развития мышления. Ребенок начинает постигать грамматику родного языка, усваивая отношения между предметами. Многие думают, что подражание — основной способ усвоения грамматических отношений. Это не так. Обучаясь говорить, ребенок не сталкивается с системой правил построения предложения, он имеет дело только с конкретными предложениями в реальных ситуациях, поэтому невозможно предположить, что он использует готовые грамматические правила. Можно было бы допустить, что ребенок учится правильно строить предложения, копируя взрослых и получая от них поощрения, если ему это удается. Например, показывают детям картинки с изображением фантастических животных, которым присваивают названия в виде несуществующих слов. Демонстрируют ребенку такую картинку и говорят: «Этот зверь называется вук», а затем показывают картинку с изображением нескольких таких зверей и спрашивают: «А это кто?» Если ребенок отвечает: «Это вуки» или «Это три больших вука», значит, он овладел способом выражения множественного числа (а не заучил множество конкретных готовых слов в форме множественного числа) [198].

Наблюдения показали, что поощрение со стороны родителей вызывает не грамматическая, а смысловая правильность предложения. Например, ребенок сказал о сестре: «Он — девочка». Мать сказала: «Правильно!». Она поощрила правильность суждения, но не отметила его грамматическую неправильность. Очевидно, что подобная тренировка не способствует формированию грамматически правильной речи. Если бы мать корректировала ее, т. е. поощряла правильность грамматической конструкции произносимой ребенком фразы, помогло бы это ребенку усвоить грамматику подражанием? Получив очередное подкрепление, но не зная правил, ребенок не может правильно построить новое предложение и не в состоянии запомнить все возможные предложения — их бесконечное количество. В речи детей встречаются весьма необычные комбинации слов, отсутствующие в речи взрослых, что также свидетельствует против гипотезы копирования [245].

Приходится допустить, что ребенок овладевает чем-то, что психологически эквивалентно системе грамматических правил, благодаря которой можно расширить опыт составления ограниченного числа конкретных предложений до способности порождать и понимать бесконечное их число. Сформулировано несколько представлений о таких внутренних системах правил. О двух из них — подражании и коррекции — мы уже упоминали, теперь обратимся к другим. Вероятностная гипотеза — представление, согласно которому появление каждого слова в предложении определяется непосредственно предшествующим ему словом или группой слов. Вот вариант цепочки слов с очень высокой вероятностью сочетаемости их друг с другом: живет ? здесь ? была ? большая ? река ? с ? умными ? словами. Этот пример наглядно показывает, что вероятностная гипотеза неправомерна, поскольку осмысленное предложение не может быть порождено только с помощью указанного правила [245].

Наиболее правдоподобная гипотеза Хомского [288] исходит из существования глубинной грамматики. За поверхностными синтаксическими структурами, различными для разных языков, существует небольшое число глубинных структур, отражающих общие схемы построения мысли. Ребенок овладевает сначала структурами из немногочисленных правил построения предложений. Потенциальные связи слов с другими словами составляют основу этих правил, лексические единицы неодинаковы по своим валентностям — по количеству возможных связей с другими словами. Эти правила служат промежуточными звеньями как для перехода мысли к речи (формирование развернутого речевого высказывания), так и обратно — для перехода от речи к мысли — процесса понимания. Жесткие ограничения объема кратковременной памяти человека определяют фундамент развития глубинной грамматики — одинаковой для людей, говорящих на разных языках. Эта грамматика позволяет ребенку, используя ограниченное число правил, синтезировать любое число разнообразных предложений.

Л. С. Выготский выделил несколько стадий развития глубинного синтаксиса у ребенка. На первой стадии используется только смысловой синтаксис с подразумеваемым психологическим подлежащим и оречевляемым психологическим сказуемым. На второй стадии появляется минимальная грамматика — различается деятель, действие и объект действия (кто делает, что делает, с чем делает). В качестве основного грамматического средства выступает порядок слов, имя деятеля всегда на первом месте. Эту стадию Л. С. Выготский [70] называл семантическим синтаксисом. На третьей стадии правила семантического синтаксиса используются регулярно, а также появляется ряд правил «поверхностного» синтаксиса и служебные слова — предлоги и союзы. Нетрудно видеть, что известный советский психолог предвосхитил психологический аспект современных исследований в области глубинной грамматики.

И. М. Сеченов [239] отмечал, что у всех народов мысль имеет трехчленное строение: субъект, предикат и связка. Логические категории являются общечеловеческими, а выражение логических категорий через соответствующие грамматические построения специфично для каждого языка. При переводе текста с одного языка на другой содержание мысли остается инвариантным, но изменяются языковые формы ее выражения. Можно предположить, что понимание смысла предложения опирается на глубинную грамматику. Для перевода фразы с одного языка на другой требуется произвести сложную перешифровку сначала смысла фразы, порожденного с помощью глубинной грамматики, на внешние грамматические конструкции первого языка, далее этой конструкции во внешние конструкции другого языка, затем перешифровку этих последних конструкций в смысл на уровне глубинной грамматики. Внешние грамматические конструкции каждого языка отражают особенности исторического развития народа, поэтому они специфичны для каждого языка и определяют возможность неоднозначного перевода с одного языка на другой.

Эксперименты по машинному переводу проводились неоднократно, и они установили, что в процессе перевода возникают сильные искажения. Для перевода была, например, выбрана фраза: «Дух силен, а плоть слаба». После прямого и обратного перевода она выглядела так: «Спирт крепок, а мясо протухло» [246, с. 193]. Машинное решение задачи литературного перевода на современном уровне знаний структуры языка весьма проблематично, поэтому вычислительные машины используются пока лишь при изготовлении подстрочных переводов для последующей работы квалифицированных переводчиков. А какова точность перевода у квалифицированных переводчиков? Остроумный эксперимент произвели французские лингвисты. 14 опытных переводчиков сели за круглый стол так, чтобы каждый знал язык соседа справа. Первый переводчик — немец — написал на листке бумаги фразу: «Искусство пивоварения так же старо, как и история человечества» и передал листок соседу слева. Когда к немцу вернулся листок с фразой на венгерском языке, он с удивлением прочел: «С давних времен пиво является любимым напитком человечества» [246].