8 Этический статус мыши Животные в науке

8

Этический статус мыши

Животные в науке

Если при проведении исследований считать, что боль, испытываемая грызуном, равноценна той, которую испытывает человек, то придется согласиться с тем, что 1) ни человек, ни грызун не обладают никакими правами или 2) что грызун обладает всеми теми же правами, что и человек. И то и другое — чистейшей воды абсурд.

Карл Кохен

То было человеческое тело в миниатюре.

Аллегра Гудмен

Впервые я ощутил всю сложность этической стороны проведения опытов над животными на второй год своего обучения в магистратуре. Меня пригласили на должность младшего ассистента в лаборатории некоего химика-эколога. Одной из моих обязанностей был сбор молекулярных образцов с верхнего слоя кожи дождевых червей. Для этого червей нужно было бросать в воду восьмидесятиградусной температуры. Две минуты спустя я извлекал вялые тельца из воды и замораживал полученный червячий бульон в пробирках для химического анализа. Я проделывал это не раз и считал всю процедуру просто очередной своей обязанностью, работой, которая не приносила мне особого удовольствия, но и морального дискомфорта не доставляла. Червяки умирали мгновенно, ну и к тому же — это были всего лишь червяки.

Однажды утром руководитель поручил мне другую работу. Один ученый, работавший в другом университете и изучавший химические процессы, происходящие в коже пустынных животных, попросил нашу лабораторию проделать для него кое-какие анализы. Несколько дней спустя прибыл ящик, на котором стояла надпись: «Осторожно, животные». Внутри ящика помещался целый зверинец: дюжина сверчков, пара неприятных на вид белесых скорпионов, ящерица дюймов в шесть длиной, змейка и симпатичный белоногий хомячок. Сварить их всех предстояло мне.

Мне доводилось почти без угрызений совести бросать в кипящую воду какого-нибудь там лобстера, так что предстоящая работа меня не особо смущала. Я зажег бунзеновскую горелку и начал восхождение по филогенетической шкале. Сверчки последовали за червяками и умерли практически мгновенно, едва соприкоснувшись с кипятком. Ноу проблем. За ними отправились членистоногие. За те несколько дней, что животные прожили у нас в лаборатории, скорпионы начали мне нравиться. От них исходила захватывающая дух угроза. Масса тела у них была больше, чем у насекомых, и, когда я бросил их в чашу с водой, они умерли не сразу. Тут мне пришел в голову вопрос — чем я вообще занимаюсь?

Молодая полосатая ящерица принадлежала к виду Cnemdopherous. Когда я вытащил ее из клетки, в животе у меня засосало, а на лбу выступил пот. Дрожащими руками я бросил ее в почти закипевшую воду. Ящерица умерла не сразу и корчилась еще добрых десять секунд, лишь после этого замерла. У змейки-полоза были большие черные глаза. Руки у меня тряслись уже сильнее, пот заливал глаза, но все же бьющаяся рептилия очень скоро обогатила воду своими молекулами.

Наконец дошла очередь до хомячка. Я взвесил его, подсчитал, сколько потребуется дистиллированной воды, залил ее в чашу и включил горелку. Вода достигла температуры в восемьдесят градусов, и тут я понял, что просто не способен «обработать» хомячка. Я выключил горелку и со смесью беспокойства и облегчения в душе отправился к своему начальнику, думая, что, быть может, это мой последний день в магистратуре. Я сказал, что приготовил экстракты из большинства животных, но не в состоянии бросить в кипяток живого хомячка. Начальник оставил меня в соседней комнате и обработал хомячка сам.

Я много раз думал о случившемся. Уже много позже я был потрясен тем, как схожа была моя тогдашняя работа с цепью задач, которые ставил Стэнли Милгрэм в своем не слишком известном эксперименте, посвященном послушанию. Как рассказывают всем студентам, слушающим вводный курс психологии, бедным участникам эксперимента было велено подвергнуть ряду ударов тока возрастающей мощности человека, находящегося в соседней комнате за стеклом. Большинству участников было предложено нанести удары, которые были весьма болезненны или даже смертельны. Как и эти люди, я должен был делать все более и более трудный выбор, хотя в моем случае все было основано не на силе тока, а на филогенетической шкале. Разница была в том, что в эксперименте Милгрэма человек за стеклом не подвергался воздействию электричества — он изображал страдания, он был посвящен в суть эксперимента. А у меня в лаборатории животные умирали по-настоящему. Вспоминая о том случае, я нахожу некоторое успокоение в том, что отказался варить хомячка заживо. Но лучше всего было бы остановиться еще на сверчках.

Тогда-то я и начал задаваться вопросами, которые заботят меня и по сей день. Чем различаются исследователи, убивающие мышей во имя открытия нового лекарства против рака груди, от легионов хороших людей, которые ломают мышам позвоночники кухонными мышеловками или медленно травят зверушек химией? Почему сверчка мне было нетрудно бросить в кипяток, ящерицу оказалось уже сложнее, а на хомячке я сломался? В чем было дело — в размере, в положении на филогенетической шкале, в степени развитости нервной системы, в ужасном зрелище их смерти или в том, что хомячок был невыносимо хорошеньким? Стоили ли результаты этого эксперимента смерти и страданий животных? Существуют ли вообще эксперименты, за которые можно платить такую цену?