Глава шестая. Мужчины, которые выбирают слишком сильно любящих женщин

Моя опора – нет ее прочней,

Луч солнца, осветивший жизнь мою,

Не важно, что вы скажете о ней,

Я предан ей, и я о ней пою.

С.К. Доббинс «Она – моя опора»

А как в этом союзе чувствует себя мужчина? Как он ощущает то взаимное притяжение, возникающее в первые минуты знакомства со слишком любящей женщиной? Что происходит с его чувствами по мере развития отношений, особенно если сам он начинает меняться – в сторону выздоровления или еще большего усугубления болезни?

Некоторые мужчины, чьи истории вы сейчас прочитаете, обрели необычный опыт самопознания и вдобавок сумели многое понять о женщинах, с которыми их связала судьба. Некоторые из них находятся на пути к освобождению от зависимости, и у них есть многолетний опыт психотерапевтического лечения в группах «Анонимных алкоголиков» или «Анонимных наркоманов». Он помог им яснее понять, почему женщины соалкоголики обладали для них такой притягательностью именно в тот период, когда сами они попали в паутину зависимости или уже прочно увязли в ней. Другие мужчины, не страдавшие зависимостью, получали более традиционное лечение, которое помогло им лучше разобраться в себе и в своих отношениях.

Хотя эти истории отличаются друг от друга деталями, в каждой неизменно присутствует тяга к сильной женщине, которая так или иначе обещала мужчине компенсировать то, чего недоставало ему самому или его жизни.

ТОМ: сорок восемь лет, двенадцать лет не пьет, отец и старший брат умерли от алкоголизма.

Помню тот вечер, когда я встретил Элейн. Это было на танцах в загородном клубе. Нам обоим было по двадцать с небольшим; я пришел со своей девушкой, а она – с парнем. Я уже тогда злоупотреблял спиртным. В двадцать меня арестовали за езду в нетрезвом виде, а через два года я попал в серьезную автокатастрофу, потому что перебрал. Но, конечно, считал, что выпивка мне ничуть не вредит. Просто я молодой, резво иду в гору и умею повеселиться.

Элейн пришла с моим приятелем – он нас и познакомил. Она была очень хороша собой, и я обрадовался, когда мы решили на один танец поменяться партнерами. В тот вечер я, конечно, выпил и чувствовал, что мне море по колено. Когда мы танцевали, я решил ее поразить и стал выкидывать разные модные коленца. Я так старался показать высший класс, что буквально протаранил другую пару и едва не сбил даму с ног. Тут я очень смутился и не мог толком ничего сказать, просто пробубнил, что сожалею. А вот Элейн не растерялась: взяла женщину под руку, извинилась перед ней и ее кавалером и проводила их туда, где они сидели. Она вела себя так мило, что муж той женщины, наверное, даже порадовался этому случаю. Потом она вернулась, и со мной тоже была очень ласкова. Другая девушка на ее месте разозлилась бы и не стала больше со мной разговаривать. Тогда я решил, что не должен ее упустить.

С отцом Элейн мы отлично ладили до самой его смерти. Разумеется, он тоже был алкоголиком. А моей матери нравилась Элейн. Она всегда говорила, что мне нужна именно такая жена, которая могла бы обо мне позаботиться.

Элейн долго прикрывала меня, как в тот первый вечер. Когда же она в конце концов сама обратилась за помощью и перестала смотреть на мое пьянство сквозь пальцы, я заявил ей, что она меня разлюбила, и ушел к своей двадцатидвухлетней секретарше. После этого я быстро покатился вниз. Через шесть месяцев я в первый раз пришел на встречу «Анонимных алкоголиков», и с тех пор не пью.

Через год после того, как я «завязал», мы с Элейн снова стали жить вместе. Нам было не легко, но мы по-прежнему любили друг друга. Конечно мы уже не те люди, которые поженились двадцать лет назад, но оба довольны собой и друг другом больше, чем в молодости, и всегда стараемся быть между собой честными.

Тяга Тома к Элейн

То, что произошло между Томом и Элейн, очень характерно для первой встречи алкоголика и соалкоголика. Он нарывается на неприятности, а она, вместо того чтобы обидеться, старается его прикрыть, сделать так, чтобы ему и всем остальным было хорошо. От нее исходит ощущение надежности, которое сильно притягивает, поскольку его жизнь становится неуправляемой.

Когда Элейн обратилась за помощью в «Ал-Анон» и научилась больше не прикрывать Тома, потому что этим потворствовала его болезни, он поступил так, как поступают многие жертвы зависимости, если их партнер начинает выздоравливать. Он реагировал весьма бурно, а поскольку на каждого мужчину-алкоголика найдется много женщин соалкоголиков, которые только и думают, как бы кого-нибудь спасти, то он быстро нашел Элейн замену – другую женщину, с готовностью взявшую на себя роль защитницы, от которой Элейн отказалась. Но от этого болезнь его зашла так далеко, что у него осталось всего два варианта выбора: попытаться выздороветь или умереть. Только осознав столь мрачную перспективу, он проявил готовность измениться.

Эта пара не распалась благодаря тому, что оба, муж и жена, участвуют в программе реабилитации: Том посещает «Анонимных алкоголиков», а Элейн – «Ал-Анон». Там они учатся, впервые в жизни, здоровым отношениям, при которых ни один из партнеров не использует другого.

ЧАРЛЬЗ: шестьдесят пять лет, бывший инженер-строитель, отец двоих детей; был разведен, женат вторым браком; сейчас вдовец.

Хелен уже два года как умерла, и я наконец-то начинаю разбираться в себе. Вот уж не думал, что мне придется обратиться к психотерапевту, это в моем-то возрасте! Но после ее смерти я был так зол, что это меня испугало.

Я не мог отделаться от мысли, что мне хочется сделать ей больно. Мне снилось, что я ее бью, я просыпался от того, что кричал на нее. Я думал, что схожу с ума. Наконец я набрался мужества и рассказал все своему врачу. Он такой же старый консерватор, как и я, поэтому, когда он посоветовал мне сходить к консультанту, я плюнул на гордость и пошел. Связался с людьми из городского хосписа, и они познакомили меня с психотерапевтом, который помогает людям справиться, когда у них тяжелая утрата. Мы стали работать с моим горем, но оно все равно продолжало выплескиваться гневом; в конце концов я начал смиряться с тем, что всерьез спятил. Тогда с помощью психотерапевта я стал искать причины: почему так вышло?

На Хелен я был женат вторым браком. Первая моя жена, Джанет, и сейчас живет в нашем городе со своим новым мужем. Наверное, слово «новый» звучит смешно: ведь все это случилось двадцать пять лет назад. Я встретил Хелен, когда работал инженером в окружном управлении. Она была секретарем в плановом отделе, и я иногда видел ее на работе, а раз или два в неделю встречал во время обеда в городе, в маленькой кофейне. Она была очень хорошенькая, всегда прекрасно одевалась и держалась чуть застенчиво, но дружелюбно. Я чувствовал, что нравлюсь ей: она как-то особенно смотрела на меня и улыбалась. Наверное, мне немного льстило, что она меня отметила. Я знал, что она разведена, живет с двумя детьми, и слегка жалел ее: ведь ей приходилось растить ребятишек одной. Так или иначе, однажды я предложил взять ей кофе, и мы очень мило поболтали. Я дал ей ясно понять, что женат, но, пожалуй, чуть-чуть преувеличил, говоря о тяготах семейной жизни. До сих пор не знаю, как в тот день ей удалось намекнуть мне, что я слишком незаурядный мужчина, чтобы быть несчастливым. Только я вышел из кофейни, чувствуя, как вырос в собственных глазах, и мечтая увидеть ее снова, мечтая снова испытать это чувство: меня ценят! Может, все дело в том, что в ее жизни не хватало мужчины, но после разговора с ней я определенно ощущал себя большим, сильным и не таким, как все.

И все же я не собирался заводить с ней роман. Я никогда ничего такого не делал. После войны я демобилизовался и стал жить с женой, которая меня ждала. Мы с Джанет были не самой счастливой парой, но и не самой несчастной. Я никогда не думал, что буду ходить на сторону.

Хелен уже два раза побывала замужем и в каждом браке хлебнула горя. Оба мужа ее бросили, и каждый оставил по ребенку. Она растила детей одна, без всякой помощи.

Худшее, что можно было придумать, – связаться с ней. Я ее ужасно жалел, но знал, что мне нечего ей предложить. В те дни невозможно было получить развод только потому, что тебе так захотелось, да и зарабатывал я не так много, чтобы потерять все, что имел, и завести новую семью – ведь тогда пришлось бы содержать сразу две. К тому же я совсем не стремился к разводу. Я уже не умирал от страсти к жене, но детишек любил и ценил то, что у нас было общего. Но мы с Хелен продолжали видеться, и все стало меняться. Ни она, ни я не могли остановиться. Хелен страдала от одиночества и говорила, что лучше уж быть со мной изредка, чем не быть совсем, и я знал, что она не лукавит. С тех пор, как я завел роман с Хелен, у меня не осталось легкого выхода: как ни поступи, заставишь кого-то страдать. Очень скоро я стал чувствовать себя последним негодяем. Обе женщины рассчитывали на меня, а я их обеих предавал. Хелен была от меня без ума. Она шла на все, лишь бы увидеться со мной. Когда я попытался с ней расстаться, она сидела на работе такая грустная, что просто сердце разрывалось. Прошло около года, и Джанет все узнала. Она сказала мне: «Или перестань встречаться с Хелен, или уходи». Я пробовал перестать, но ничего не получалось. К тому же отношения с Джанет совсем испортились. Получалось, что нет никаких причин расставаться с Хелен.

Наша с Хелен связь тянулась очень долго – целых девять лет, и все это время моя жена отчаянно старалась сначала удержать меня в семейной упряжке, а потом наказать за то, что я ее оставил. Все эти годы мы с Хелен жили то вместе, то врозь, пока Джанет наконец не устала и не согласилась на развод.

До сих пор мне тяжело думать, сколько неприятностей я всем принес. Ведь в те годы люди не жили вместе просто так. За это время я растерял всю свою гордость. Мне было неловко перед самим собой, перед детьми, перед Хелен и ее детьми, и даже перед Джанет, которая совершенно этого не заслужила.

В конце концов, после того как Джанет сложила оружие и дала развод, мы с Хелен поженились. Но как только бракоразводный процесс начался, что-то между нами изменилось. Все эти годы Хелен была пылкой, любящей и соблазнительной – чертовски соблазнительной! Естественно, мне это нравилось. Именно это притягивало меня к ней, невзирая на то, что пришлось вытерпеть моим детям, моей жене, ей, ее детям – всем нам. С ней я чувствовал себя самым желанным мужчиной на земле. Конечно, до того, как мы поженились, нам приходилось ссориться, потому что мы жили в ужасном напряжении, но наши ссоры всегда заканчивались постелью, и я чувствовал себя еще более желанным, любимым и необходимым – как никогда в жизни. То, что было у нас с Хелен, казалось таким особенным, таким истинным, что цена, которую мы за это платили, уже не представлялась непомерной.

Но когда наконец мы зажили вместе и можно было облегченно вздохнуть, Хелен как-то поостыла. На работе она по-прежнему выглядела блестяще, а дома перестала за собой следить. Я не то чтобы возражал, но замечал. И секс пошел на убыль. Это дело ее больше не интересовало. Я старался на нее не давить, но был разочарован. Наконец-то меня покинуло чувство вины, я был готов наслаждаться ее обществом и дома, и на людях, а она не отвечала мне взаимностью.

Через два года мы уже спали отдельно. Она становилась все более холодной и отчужденной, пока не умерла. Я никогда всерьез не думал от нее уйти. Да и как я мог? Ведь я всем пожертвовал, чтобы быть с ней!

Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что все годы, пока тянулась наша связь, Хелен, наверное, страдала гораздо больше, чем я. Она никогда не была уверена, кого я оставлю: Джанет или ее. Часто плакала и пару раз угрожала покончить с собой. Она ненавидела свое положение «другой женщины». Но какими бы ужасными ни казались эти годы до нашего брака, они принесли много любви и ласки, были волнующими и незабываемыми, в отличие от тех, что наступили потом.

После того как мы поженились, я потерпел полный крах: теперь, казалось, все позади, а я так и не смог сделать ее счастливой!

Благодаря психотерапии я многое в себе понял. Кроме того, я считаю, что теперь готов взглянуть на некоторые особенности Хелен, которые мне раньше не хотелось видеть. В гнетущей, напряженной обстановке, когда приходилось скрывать от всех нашу связь, ей жилось лучше, чем потом, когда все более или менее образовалось. Вот почему наша любовь умерла, как только закончился роман и начался брак.

Когда я смог честно взглянуть на это, мне удалось справиться с той ужасной злостью, сжигавшей меня после ее смерти. Я злился, потому что так многим пожертвовал ради того, чтобы быть с Хелен: своим браком, во многом – любовью своих детей и уважением друзей. Наверное, у меня было такое чувство, будто меня обманули.

Тяга Чарльза к Хелен

Хелен, такая красивая и соблазнительная в пору знакомства с Чарльзом, очень скоро подарила ему блаженство страсти, слепую преданность и любовь, граничившую с обожанием. Сильное влечение, которое он испытывал к ней, невзирая на прочный, в целом удовлетворительный брак, едва ли нуждается в объяснении или оправдании. Все очень просто. С самого начала и на протяжении всей длительной связи Хелен делала все, чтобы завоевать любовь Чарльза и поощрять и вознаграждать его борьбу за освобождение от брачных уз.

Что заслуживает объяснения, так это внезапное и явное охлаждение к человеку, которого она так долго ждала и так тяжело выстрадала. И это именно тогда, когда он наконец освободился и мог жить с ней вместе, ни от кого не скрываясь. Почему она любила его до самозабвения, пока он был женат, и так быстро остыла к нему, когда он стал свободен?

Хелен желала только того, что было ей недоступно. Чтобы выносить длительную связь с мужчиной, как в личностном, так и в сексуальном плане, ей была необходима та гарантия дистанции и недоступности, которую обеспечивал брак Чарльза. Только при этих условиях она могла отдавать себя ему. Хелен не сумела почувствовать себя комфортно в обстановке истинного партнерства, которое, освободившись от разрушительного гнета его брака, могло бы развиваться и углубляться на иной основе, нежели их совместная борьба против всего мира. Чтобы хоть как-то общаться с мужчиной, ей были необходимы волнение, напряжение и эмоциональные муки, связанные с любовью к человеку, которого она не могла заполучить. Когда борьба за Чарльза завершилась, Хелен просто утратила способность дарить ему близость и даже просто нежность. Завоевав мужчину, она буквально выбросила его из своей жизни.

И все же все те долгие годы, пока Хелен ждала Чарльза, она проявляла все признаки женщины, которая слишком любит. Она искренне страдала, томилась, плакала и сохла по мужчине, которого любила, но не могла завоевать. Он был для нее центром вселенной, самым важным человеком на свете – пока она его не заполучила. Тогда реальность повседневной жизни с ним, лишенная сладкой горечи их грешной связи, уже больше не могла возбуждать в ней тот трепет страсти, который она испытывала все предыдущие девять лет.

Так часто бывает – когда мужчина и женщина, много лет любившие друг друга, наконец-то решают пожениться, их отношениям начинает чего-то недоставать. Страсти утихают, и любовь уходит. Это происходит необязательно потому, что они больше не стараются нравиться друг другу. Может быть, все дело в том, что, приняв такое решение, один из них или оба переоценили свою способность к близости. Связь, не обремененная браком, дает гарантию свободы от более глубокой близости. Когда же принято решение связать себя узами, часто наступает эмоциональный спад – попытка себя защитить.

Именно это произошло между Хелен и Чарльзом. Чарльз, со своей стороны, не обратил внимания на то, что чувствам Хелен недостает глубины, – уж больно ему льстило ее внимание. Хоть Чарльз вовсе не был жертвой хитростей и интриг своей подруги, он решительно отказывался признать ту часть ее натуры, которая не укладывалась в его представление о себе. Это представление – что он невероятно привлекателен и сексуально неотразим – внушила ему Хелен, а он охотно поверил. Чарльз много лет прожил с Хелен в тщательно выстроенном фантастическом мире, не желая развеять иллюзию, которую привыкло лелеять его «эго». После смерти Хелен изрядная доля его гнева была направлена на самого себя. Он с опозданием понял, что его отвергли, и осознал ту роль, которую сам сыграл в создании и поддержании сказки о всепоглощающей любви, которая в итоге вылилась в совершенно бесплодный брак.

РАССЕЛ: тридцать два года, досрочно освобожден из тюрьмы по амнистии, работает в сфере социального обслуживания, разрабатывает городские программы для малолетних правонарушителей.

Ребята, с которыми я работаю, всегда обращают внимание, что на левой руке у меня вытатуировано собственное имя. Это красноречиво говорит о том, что за жизнь я вел раньше. Наколку я заимел в семнадцать лет, потому что был уверен: рано или поздно буду валяться на земле мертвый, и никто не узнает, кто я такой. Я считал себя пропащим человеком.

До семи лет я жил с матерью. Потом она снова вышла замуж, и мы с ее новым мужем не поладили. Я все время убегал, а в те времена за это сажали. Сначала спецшкола, потом приемные родители и снова спецшкола. Довольно скоро я перебрался в колонию для мальчиков, а потом – Комиссия по делам несовершеннолетних. Взрослея, я сменил не одну местную каталажку и, наконец, сел прочно и надолго. К двадцати пяти годам я перебывал во всех исправительных заведениях штата Калифорния, от лесного лагеря до тюрьмы строгого режима.

Можно не говорить, что за эти годы я провел больше времени за решеткой, чем на воле. И все же ухитрился встретить Монику. Как-то вечером в Сан-Хосе мы с дружком, знакомым еще по колонии, катались на машине, которую, так сказать, взяли напрокат. Заехали в закусочную для автомобилистов и припарковались рядом с двумя девчонками. Поболтали с ними, перекинулись шутками и скоро оказались на заднем сиденье их машины.

Дружок мой был настоящий дамский угодник. Он умел подъехать к девушкам, поэтому я предоставлял ему вести разговор. Он всегда мог «склеить» пару девчонок, но за это всегда имел первый выбор, ловкач этакий, а я довольствовался тем, что оставалось. В тот вечер я не жаловался, потому что он положил глаз на смазливую маленькую блондинку, которая была за рулем, а мне досталась Моника. Ей было пятнадцать – хорошенькая, пухленькая, глазастая и отзывчивая. С самого начала она вела себя очень мило: было видно, что я ей по-настоящему понравился.

Те, кто отсидел срок, знают: есть женщины, которые считают тебя подонком и не желают иметь с тобой ничего общего. Но есть и другие, которых твое прошлое притягивает и даже завораживает. Они видят тебя грубым и порочным и пускают в ход все свое обаяние, лишь бы тебя приручить. Или думают, что с тобой обошлись несправедливо, жалеют тебя и хотят помочь. Моника была явно из тех, которые любят помогать. К тому же она была очень порядочной девочкой. Никаких тебе вольностей. Пока мой кореш вовсю развлекался с ее подружкой, мы гуляли под луной и разговаривали. Она хотела знать обо мне все. Я немножко приукрасил свою биографию, чтобы ее не отпугнуть, и рассказал ей много грустных историй: про отчима, который меня терпеть не мог, и про никудышных приемных родителей, которые одевали меня в обноски, а деньги, которые мне причитались, тратили на своих родных детей. Пока я говорил, она крепко стиснула мою ладонь и поглаживала меня по руке, а в ее больших карих глазах блестели слезы. К тому времени, как пришла пора прощаться, я влюбился по уши. Приятелю не терпелось поведать мне все смачные подробности своего приключения с блондиночкой, но я даже слушать не захотел. Моника дала мне свой адрес и номер телефона, и я решил на следующий же день обязательно ей позвонить, но на выезде из города нас остановили копы, потому что машина была краденая. Я не мог думать ни о чем, кроме Моники. Был уверен, что на этом все закончилось: ведь я ей наболтал, что стремлюсь исправиться и жить честно.

Оказавшись в тюрьме, я рискнул и написал ей. Сообщил, что снова попал за решетку, но ни в чем не виноват: копы меня арестовали потому, что я уже сидел и этим им не понравился. Моника мне ответила и в течение следующих двух лет продолжала писать почти каждый день. Мы писали друг другу только о том, как мы любим друг друга, как скучаем и что будем делать, когда меня выпустят.

Когда я освободился, мать не разрешила Монике приехать в Стоктон, чтобы меня встретить. Тогда я сел на автобус и поехал в Сан-Хосе. Мне ужасно не терпелось снова ее увидеть, но я побаивался этой встречи. Наверное, опасался, что теперь придусь ей не ко двору. Поэтому вместо того, чтобы пойти прямо к ней, я нашел старых дружков, и понеслось. Мы загудели, и к тому времени, когда они наконец доставили меня к дому Моники, прошло четыре дня. Состояние у меня было довольно плачевное. Я не осмеливался ей показаться и поэтому для храбрости изрядно нагрузился. Когда ребята высадили меня напротив ее дверей, мамаши ее, слава богу, не было дома. Моника вышла, улыбаясь. Она была явно рада меня видеть, хоть я глаз не казал с тех пор, как прикатил в город. Помню, в тот день, когда я слегка пришел в себя, мы снова долго гуляли. У меня не было ни гроша, чтобы сводить ее куда-нибудь, и машины тоже не было, но она не возражала – ни тогда, ни потом.

В глазах Моники я очень долго оставался хорошим. У нее всегда находились оправдания для всего, что я делал или не делал. Я несколько раз садился в тюрьму, а она все равно вышла за меня и не уходила. Ее папаша бросил семью, когда она была совсем маленькой. Мать ее от этого очень ожесточилась, и меня она тоже не слишком жаловала. В сущности, именно поэтому мы с Моникой и поженились. Тогда ей было восемнадцать. До суда мы какое-то время жили в гостинице. Она работала официанткой, но ушла с работы, чтобы иметь возможность каждый день ходить в суд. Потом я, само собой, отправился за решетку, а Моника вернулась домой к маме. Город был университетский, и я всегда надеялся, что она снова пойдет учиться. Моника любила учиться и была очень способная. Но она сказала, что не хочет. Она хотела одного – ждать меня. Мы переписывались, и она приезжала ко мне, когда отпускали с работы. Она много разговаривала обо мне с тюремным священником и все просила его, чтобы он со мной побеседовал и помог мне, пока я, в конце концов, не запретил ей делать это.

Хоть она и приезжала ко мне, но писать тоже не переставала, еще присылала мне всякие книжки и статьи о том, как стать лучше. Она все время твердила мне, что молится, чтобы я исправился. Я и рад бы оставаться на свободе, но мои «отсидки» начались так давно, что я больше ничего не умел делать.

Наконец что-то у меня в голове щелкнуло, и я записался в программу, которая должна была помочь адаптироваться в нормальной жизни. Еще в тюрьме я ходил в школу и получил профессию. Потом закончил колледж и поступил в университет. Когда я вышел, мне удалось удержаться от глупостей. Я стал учиться дальше и получил диплом магистра в сфере социального обслуживания. Вот только жену я тем временем потерял. Поначалу, когда мы боролись с трудностями, все шло хорошо, а когда жизнь стала налаживаться, и мы уже почти достигли того, о чем так мечтали, Моника вдруг стала резкой и ершистой – все эти годы, несмотря на неурядицы, я ее никогда такой не видел. Она оставила меня именно тогда, когда счастье было совсем рядом. Я даже не знаю, где она теперь. Ее мать мне не говорит, и я, в конце концов, решил, что не стоит ее искать, если она не хочет со мной жить. Иногда я думаю, что Монике было гораздо легче любить представление обо мне, чем иметь меня рядом. Мы так любили друг друга, когда почти не бывали вместе, когда нас связывали только письма, редкие встречи и мечты о том, что будет однажды. А когда я стал воплощать в жизнь то, о чем мы мечтали, все развалилось. Чем больше налаживалась наша жизнь, тем меньше она ей нравилась. Думаю, она больше не могла меня жалеть.

Тяга Рассела к Монике

Из-за своего прошлого Рассел оказался не готов, эмоционально или даже физически, поддерживать с кем-то прочные отношения, основанные на любви и преданности. Большую часть своей жизни, активно стремясь чувствовать себя сильным и неуязвимым, он либо убегал, либо ввязывался в опасные затеи. Эти занятия отвлекали от ненужных мыслей и держали в постоянном напряжении – так он пытался спрятаться от отчаяния. Он подружился с опасностью, чтобы не чувствовать боли и беспомощности – следствий эмоционального предательства матери.

Когда Рассел встретил Монику, его очаровали внешняя мягкость, обаяние девушки и ее нежное отношение к нему. Она не оттолкнула его за то, что он «плохой», а с искренним интересом и глубоким сочувствием откликнулась на его проблемы. С самого начала она дала ему понять, что хочет быть с ним, и он очень скоро убедился в ее постоянстве. Когда он исчезал, Моника терпеливо ждала. Казалось, ей хватит любви, стойкости и выдержки, чтобы вынести все выходки Рассела. Может показаться, что Моника очень снисходительно относилась к Расселу и его поведению, на самом же деле все было совсем наоборот. Ни он, ни она не осознавали, что она могла быть с ним только до тех пор, пока его не было рядом. Находясь с Моникой в разлуке, Рассел нашел в ней идеальную пару, безупречную жену заключенного. Она с готовностью посвятила свою жизнь ожиданию и надеждам на то, что он изменится и тогда они смогут быть вместе. Жены заключенных, в том числе и Моника, – это, наверное, самый яркий пример слишком любящей женщины. Они совершенно неспособны к близости с мужчиной, а потому предпочитают жить в фантазиях, мечтая о том, как когда-нибудь их партнер изменится и будет с ними, – вот тогда они сполна вкусят радости любви. Но все это только мечты.

Когда Рассел совершил почти невозможное – встал на путь исправления и вышел из тюрьмы, Моника тут же была такова. Жизнь рядом с мужем потребовала от нее пугающего уровня близости, и это стало для нее гораздо большей трудностью, чем его отсутствие. К тому же повседневная реальность с Расселом никак не могла соперничать с тем идеализированным представлением о взаимной любви, которое она взлелеяла. У заключенных есть поговорка: каждого из нас ждет свой «кадиллак». Ее смысл в том, что они идеализируют свою будущую жизнь на воле. В воображении жен заключенных вроде Моники их ждет не «кадиллак» – символ денег и власти, а карета, запряженная шестеркой белых коней, – символ сказочной, романтической любви. Им, как и их мужьям-заключенным, как правило, легче жить в мире грез, чем стараться воплотить свои мечты в реальном мире.

Вот что важно понять: казалось, будто Рассел не способен на глубокую любовь, тогда как Моника, такая терпеливая и милосердная, преуспевала в этом. Но на самом деле им обоим в равной мере недоставало умения любить по-настоящему. Вот почему они мечтали о близости, когда не могли быть вместе, и почему их брак распался, когда такая возможность стала реальной. Стоит отметить, что у Рассела пока нет новой супруги. Он тоже все еще не созрел для близости.

ТАЙЛЕР: сорок два года, руководящий работник, разведен, детей нет.

Когда мы еще были вместе, я часто говорил в шутку: «Когда я в первый раз увидел Нэнси, у меня до того заколотилось сердце, что даже дыхание перехватило». Так оно и было: она работала медсестрой в фирме, где я служил. Я пришел к ней в кабинет и встал на бегущую дорожку, чтобы проверить дыхательную систему, – отсюда и сердцебиение, и тяжелое дыхание. Меня послал шеф, потому что я сильно прибавил в весе, а еще иногда беспокоила боль в груди. Честно говоря, я был тогда в ужасной форме. Полтора года назад моя жена ушла к другому. Знаю, что в такой ситуации многие начинают шататься по ночным барам, а я просто сидел дома, смотрел телевизор и ел.

Поесть я любил всегда. Мы с женой много играли в теннис, так что, наверное, пока мы были вместе, это сжигало лишние калории. А когда она ушла, теннис стал наводить на меня тоску. Черт побери, на меня тогда все наводило тоску. В тот день в кабинете Нэнси я узнал, что за восемнадцать месяцев набрал двадцать шесть килограммов. Я даже ни разу не удосужился взвеситься, хотя мне несколько раз пришлось менять размер одежды на больший. Мне было просто наплевать.

Сначала Нэнси держалась очень официально: сообщила, сколько я прибавил в весе, и посоветовала, как скинуть лишние килограммы. Только я чувствовал себя стариком и не хотел прилагать никаких усилий и ничего менять.

Наверное, я просто себя жалел. Даже моя бывшая жена, встречая меня, выражала недовольство и говорила: «Как можно так распускаться?» Я уж стал было надеяться, что она вернется и станет меня спасать, но этого не случилось.

Нэнси спросила меня, не случилось ли в моей жизни чего-либо такого, что вызвало бы прибавку в весе. Когда я рассказал ей про развод, она стала менее официальной и даже сочувственно похлопала меня по руке. Помню, во мне тогда что-то шевельнулось, и это было необычно, потому что я уже очень давно не ощущал ничего подобного. Она посоветовала мне диету, дала кучу брошюр и таблиц и пригласила заходить каждые две недели, чтобы она могла понаблюдать, как у меня пойдут дела. Я не мог дождаться, когда снова ее увижу. Две недели прошли. Я не сел на диету и ничуть не похудел, но зато явно завоевал ее симпатию. Во время моего второго визита к ней мы много говорили о том, как повлиял на меня развод. Она выслушала меня, а потом стала уговаривать пойти на курсы похудания, записаться в оздоровительный клуб, отправиться в поход с туристической группой, завести новое хобби – этими советами меня донимали все окружающие. Я со всем соглашался, ничего не делал и ждал, пока пройдут две недели и можно будет к ней снова прийти. Как раз тогда я предложил ей встретиться. Я знал, что растолстел и выгляжу ужасно, поэтому не представляю, как набрался смелости. Но все же решился, и она согласилась. Когда в субботу вечером я за ней заехал, она снова дала мне брошюры, а еще журнальные статьи о диете, о сердце, об упражнениях и методах, которые помогают пережить горе. Давно уже я не удостаивался такого внимания.

Мы стали встречаться, и очень скоро между нами завязались серьезные отношения. Я думал, что Нэнси хочет избавить меня от боли. Она действительно старалась, это точно. Я даже переехал к ней. Она постоянно готовила блюда с низким содержанием холестерина и следила, чтобы я правильно питался. Даже завтраки мне делала, чтобы я брал их с собой на работу. Но хотя теперь в моем рационе не было ничего, что даже отдаленно бы напоминало те продукты, которые я поглощал раньше, сидя один перед телевизором, я не худел. Мой вес застыл на одном уровне: ни туда, ни сюда. Сказать по правде, Нэнси отдавала борьбе с моим весом гораздо больше сил, чем я сам. Мы оба вели себя так, будто это был ее проект, ее обязанность, – сделать так, чтобы мне стало лучше.

Вообще-то, скорее всего, у меня такой обмен веществ: чтобы эффективно сжигать калории, необходимо прилагать массу физических усилий, а я почти совсем не двигался. Нэнси любила играть в гольф, и я немного играл с ней, но это была не моя игра.

Мы прожили вместе уж восемь месяцев, когда дела привели меня в Эванстон, мой родной город. И, конечно же, пробыв там два дня, я встретил пару школьных приятелей. Я стеснялся своего вида и не хотел ни с кем встречаться, но это были мои старые друзья, и нам было о чем поговорить. Они удивились, услышав о моем разводе. Жена моя тоже была родом из этого города. Так или иначе, приятели уговорили меня сыграть сет в теннис. Они оба играли и знали, что я еще со школы был заядлым теннисистом. Я боялся, что не продержусь и гейма, и признался им в этом, но они меня уломали.

Какое же это было удовольствие – снова выйти на корт! Даже несмотря на то, что лишние килограммы существенно меня тормозили, и я не выиграл ни одного гейма… Я пообещал, что через год приеду и обставлю их обоих.

Когда я вернулся домой, Нэнси сказала, что побывала на замечательном семинаре по правильному питанию и хочет опробовать на мне все новинки, о которых там узнала. Но я сказал «нет» – сначала попробую справиться сам.

Мы с Нэнси никогда не ссорились. Конечно, она очень надо мной тряслась и постоянно меня пилила, чтобы я больше думал о своем здоровье, но цапаться мы начали после того, как я снова стал играть в теннис. Я играл днем, так что это никак не сказывалось на времени, которое мы проводили вместе, но что-то между нами разладилось.

Нэнси – женщина привлекательная и младше меня лет на восемь. Поэтому, начав заниматься собой, я думал, что мы заживем еще лучше, потому что она сможет мной гордиться. Бог свидетель, я сам стал о себе лучшего мнения. Но не тут-то было. Она стала жаловаться, что я уже не такой, как раньше, и наконец попросила меня съехать. К тому времени я весил всего на три килограмма больше, чем до развода. А я-то думал, что мы в конце концов поженимся. Но после того как я похудел, все стало не так, как раньше, тут она была права.

Тяга Тайлера к Нэнси

Тайлер – мужчина с довольно выраженной склонностью к зависимости, которая усугубилась из-за кризиса, вызванного разводом. Его почти сознательное саморазрушение, рассчитанное на то, чтобы пробудить жалость и сочувствие бывшей жены, не достигло цели, но зато привлекло слишком любящую женщину, которая сделала своей главной задачей заботу о благополучии другого. Основой их обоюдного влечения стали его беспомощность и боль и ее стремление помочь.

Когда брак Тайлера распался, он остро переживал уход жены и чувствовал себя отверженным. В этом незавидном состоянии, знакомом всем, кто переживал муки расставания, его привлекла не столько личность Нэнси, сколько ее роль сестры милосердия и целительницы и перспектива избавиться от страдания, которую она, казалось бы, обещала.

На смену перееданию, которым Тайлер старался заполнить пустоту и компенсировать потерю, теперь пришла неусыпная забота Нэнси, создававшей ощущение эмоциональной защищенности и лелеявшей его раненое самолюбие.

Но потребность находиться в центре внимания Нэнси была для Тайлера не постоянным, а лишь временным этапом процесса исцеления. Когда же время, как всегда, сотворило чудо и «зацикленность» на собственных проблемах, а с ней и жалость к себе, уступили место более здоровому самоутверждению, слишком назойливая опека Нэнси, приносившая когда-то утешение, стала обузой. В отличие от Тайлера, чья зависимость возросла лишь на время, ее потребность быть нужной была не временным этапом, а одной из главных черт личности и, можно сказать, единственной основой ее взаимодействия с мужчиной. Хотя Тайлер, даже оправившись от потрясения, которым стал для него развод, оставался бы достаточно зависимым партнером, глубина его потребности в опеке не могла сравниться с глубиной ее потребности устраивать и контролировать жизнь другого. На самом деле его здоровье, на благо которого Нэнси, казалось бы, неустанно трудилась, положило конец их союзу.

БАРТ: тридцать шесть лет, бывший администратор, страдает алкоголизмом с четырнадцати лет. Два года не пьет.

Я уже почти год как развелся и жил один. И тут я встретил Риту. Она была длинноногая, темноглазая и походила на хиппи. Сначала мы с ней часто ловили кайф вместе. Денег у меня оставалось еще порядочно, и какое-то время мы прекрасно проводили время. Но знаете, Рита никогда не была настоящей девчонкой-хиппи. У нее было слишком развито чувство ответственности, чтобы заходить слишком далеко. Она могла забить со мной «косяк», но приличное бостонское прошлое всегда было написано у нее на лбу. Даже в квартире у нее всегда царил порядок. С ней я чувствовал себя надежно, как будто знал, что она не позволит мне пуститься во все тяжкие.

В первый наш вечер мы отлично пообедали в городе, а потом вернулись к ней домой. Я изрядно перебрал и, наверное, вырубился. Во всяком случае, проснулся я у нее на диване, укрытый красивым мягким одеялом, голова моя покоилась на душистой подушке, и у меня возникло такое чувство, будто я вернулся домой, в такую, знаете ли, тихую гавань. Рита умела управляться с алкоголиками. Ее отец, банкир, умер от этой болезни. В общем, через несколько недель я переехал к ней и следующую пару лет занимался всякими сомнительными махинациями, пока не потерял все.

Месяцев через шесть нашей совместной жизни она полностью отказалась от наркотиков. Наверное, решила, что пора брать ситуацию в свои руки, потому что я себя совсем не контролировал. Тем временем мы успели пожениться. Вот тогда я струхнул по-настоящему. У меня появилась новая ответственность, а я за себя-то не умел отвечать. Вдобавок именно тогда все мои денежки ухнули. Я не мог держать себя в форме, потому что пил с утра до вечера. Рита не знала, насколько все ужасно. Утром я говорил ей, что иду на деловую встречу, а сам уезжал на своем «мерседесе» на берег и пил. В конце концов мои дела окончательно расстроились, и я задолжал всем в нашем городе. У меня не было ни малейшего представления, что делать дальше.

Я решил заехать куда-нибудь подальше и покончить с собой, инсценировав автокатастрофу. Но Рита поехала за мной, разыскала в какой-то дрянной гостинице и отвезла домой. Хотя денег у нас не осталось, она все же поместила меня в больницу, где лечили от алкоголизма. Смешно, но я не испытывал к ней никакой благодарности. Я был зол, смущен и очень напуган, а когда бросил пить, весь первый год совсем ее не хотел. Я и сейчас не знаю, справимся ли мы с этим, но время идет, и становится немного легче.

Тяга Барта к Рите

Когда на первом же свидании Барт напился и «отключился», а Рита о нем позаботилась, он воспринял это как желанную передышку в безудержной и самоубийственной гонке. Какое-то время казалось, что Рита сумеет уберечь его от разрушительных последствий зависимости, сумеет спасти мягко и неназойливо. На самом же деле Ритина опека только позволила Барту и дальше не расставаться с зависимостью, не ощущая ее последствий. Окружив его заботой и вниманием, она способствовала затягиванию болезни. Предаваясь своей пагубной привычке, жертва зависимости ищет не того, кто поможет ей справиться с болезнью, а того, кто позволит болеть дальше. Какое-то время Рита идеально устраивала Барта, но потом его болезнь настолько усилилась, что жена уже не могла исправлять тот вред, который он себе причинял.

Когда она выследила Барта и заставила участвовать в клинической программе для алкоголиков, он бросил пить и пошел на поправку. Но получилось так, что Рита встала между ним и его наркотиком. Она отказалась играть привычную роль утешительницы и улаживать все проблемы, и Барт отверг ее за это явное предательство, а еще за то, что она показала себя такой сильной, когда он чувствовал себя слабым и беспомощным.

Как бы плохо мы ни справлялись со своими делами, каждому из нас необходимо ощущать себя хозяином собственной жизни. Когда же нам кто-то помогает, мы часто чувствует неприязнь к этому человеку, потому что нам кажется, будто он навязывает свою волю и авторитет.

К тому же мужчине, чтобы испытывать к женщине половое влечение, зачастую необходимо чувствовать, что он сильнее ее. В данном случае та помощь, которую Рита оказала Барту, поместив его в больницу, только заставила его понять, насколько он болен. И этот поступок, на который ее толкнула глубокая любовь, подорвал (хорошо, если на время) его половое влечение к ней.

Помимо эмоционального аспекта, здесь может иметь место важный психологический фактор, который следует учесть. Если мужчина, пристрастившийся к алкоголю и другим наркотикам, прекращает их употреблять, как это случилось с Бартом, то иногда должен пройти год или больше, чтобы химические процессы в организме пришли в норму и мужчина смог вести нормальную половую жизнь без присутствия в организме наркотика. В течение этого периода перестройки у пары могут возникнуть серьезные трудности: ведь женщина вынуждена понять и принять его отсутствие интереса и/или неспособность к интимным отношениям.

Может случиться и обратное. У человека, покончившего со своей зависимостью, наркотической или алкогольной, может возникнуть необычно сильное половое влечение, которое, вероятно, объясняется изменением гормонального равновесия. Или же причина может носить психологический характер. Как сказал один молодой мужчина, несколько недель не употребляющий алкоголь и другие наркотики: «Теперь секс для меня – единственный способ поймать кайф». Таким образом, секс может использоваться в качестве заменителя наркотика, чтобы ослабить тревогу, характерную для раннего периода трезвой жизни.

Для супружеской пары выздоровление от зависимости и созависимости представляет собой очень сложный и тонкий процесс. Барт и Рита могут осилить этот переход, пусть даже первоначально они сблизились потому, что их болезни – алкоголизм и соалкоголизм – отлично дополняли друг друга. Но чтобы остаться парой в отсутствие активной зависимости, каждый из них какое-то время должен идти своим путем, сосредоточиваясь на собственном выздоровлении. Каждый должен заглянуть в свою душу, чтобы найти и понять то, чем они пытались пренебречь, любя друг друга и исполняя совместный танец жизни.

ГРЕГ: тридцать восемь лет, четырнадцать лет не пьет и не употребляет наркотики, участвуя в программе «Анонимные наркоманы»; недавно женился, имеет двоих детей, работает консультантом в службе помощи юным наркоманам.

Мы познакомились в парке. Она читала какую-то левую газетку, а я просто балдел. Дело было летом, в воскресенье, около полудня – жара и покой.

Мне было двадцать два, я год как вылетел из университета и делал вид, что собираюсь восстановиться, а то родители перестали бы посылать мне деньги. Они не могли расстаться с мечтой, что я получу диплом, а впоследствии – хорошую работу, а потому долго меня содержали.

Алана была толстовата – килограммов пятнадцать, а то и двадцать лишнего веса, и это значило, что она не представляет для меня опасности. Ведь даже отшей она меня тогда, я не стал бы огорчаться: уж слишком она была далека от совершенства. Я заговорил с ней, спросил, что она читает, и с самого начала у нас все пошло на лад. Алана много смеялась, и от этого я чувствовал себя обаятельным и остроумным. Она рассказала мне про Миссисипи и Алабаму, про марши протеста с Мартином Лютером Кингом, про то, как себя ощущаешь, работая бок о бок с людьми, которые стараются добиться перемен.

Я никогда ни к чему не стремился, разве что любил хорошо провести время. Моим девизом было «кайфовать и преуспевать», причем первое мне удавалось куда лучше, чем второе. Алана же была очень целеустремленная. Она сказала: «Я рада, что вернулась в Калифорнию, но иногда чувствую, что не имею права жить так беззаботно, когда другие люди в Америке страдают».

В тот день мы просидели в парке часа два-три – все рассказывали друг другу о себе. Потом мы пошли туда, где я снимал квартиру с приятелями, чтобы принять дозу. Но пока мы добрались, Алана проголодалась. Она стала есть и прибирать в кухне, а я сидел в комнате и ловил кайф. Помню, играла музыка, Алана вошла, держа в руках банку с арахисовым маслом, крекеры и нож, и села рядом со мной. Мы сидели и смеялись. Думаю, именно в тот день наша зависимость проявилась ярко как никогда. Не было никаких оправданий – одни поступки. Мы делали только то, что хотели делать, и вдобавок каждый нашел человека, который не пилил бы его за это. Без единого слова мы поняли, что вместе нам будет хорошо.

После этого нам еще много раз бывало хорошо, но, пожалуй, ни разу не было так легко, потому что мы оба были совершенно открыты. Ведь жертвы зависимости – очень закрытые люди.

Помню, мы часто спорили, выясняя, смогу ли я заниматься с ней любовью, если не приму дозу. Алана была уверена, что ее габариты не могут не внушать ничего, кроме отвращения. Когда я напивался перед тем, как лечь с ней в постель, она думала, будто я делаю это, чтобы вынести близость с ней. На самом деле мне нужно было принять дозу, чтобы заниматься любовью с кем угодно. У нас обоих была довольно низкая самооценка. Мне было легко прятаться за ее зависимостью: ведь по одному ее весу было видно, что с ней не все в порядке. Мое же собственное отсутствие цели и то, что жизнь моя уходила впустую, было не так заметно, как те лишние двадцать килограммов, которые она таскала на себе. Так мы и выясняли отношения, спорили, могу ли я по-настоящему любить такую толстуху… Ей нужно было от меня услышать, что главное – это то, что у нее внутри, а не то, как она выглядит, и тогда на время воцарялся мир.

Алана говорила, что так много ест, потому что очень несчастна. Я говорил, что напиваюсь потому, что не могу сделать ее счастливой. В этой по-настоящему болезненной ситуации мы были друг для друга идеальными партнерами. У каждого было свое оправдание.

Тем не менее мы постоянно притворялись, что никаких особых проблем у нас нет. В конце концов, в мире много толстяков и пьют тоже многие. Поэтому мы предпочитали закрывать на все глаза.

Когда меня арестовали за хранение опасных наркотиков, я провел десять дней в тюрьме, а потом родители пригласили ловкого адвоката, который добился, чтобы содержание под стражей заменили лечением у психотерапевта. Пока я отсиживал эти десять дней, Алана съехала. Я ужасно на нее разозлился: думал, она меня бросила. Вообще-то мы ссорились все чаще и чаще. Оглядываясь назад, я понимаю, что жить со мной стало довольно трудно.

У меня стала развиваться паранойя, которая бывает у людей, употребляющих наркотики. К тому же я почти постоянно был пьян или хотел выпить. Алана принимала все это на свой счет: думала, что, будь она другой, я бы хотел быть с ней в здравом уме и твердой памяти, а не напивался каждую минуту. Она считала, что таким образом я от нее прячусь. Как бы не так! Я хотел спрятаться от самого себя.

Так или иначе, она исчезла почти на десять месяцев – наверное, снова участвовала в каком-то марше. Психотерапевт, который меня консультировал, настаивал, чтобы я ходил на встречи «Анонимных алкоголиков». Поскольку иначе мне грозила тюрьма, пришлось послушаться. Там я встретил людей, с которыми был знаком по улице, и через какое-то время до меня стало доходить, что мое увлечение наркотиками может плохо кончиться. Эти люди начинали возвращаться к жизни, а я все еще ловил кайф, с утра до вечера, каждый день. Тогда я перестал болтаться по встречам и спросил одного парня, не сможет ли он мне помочь. Он стал моим наставником у «Анонимных наркоманов», и я должен был ему звонить дважды в день, утром и вечером. Это значило изменить всю жизнь: покончить с друзьями, вечеринками и всем прочим, но я это сделал. Консультации психотерапевта мне тоже помогли, потому что он заранее знал обо всем, что мне предстоит пройти, и предупреждал меня. Так или иначе, у меня все получилось, и я смог расстаться с наркотиками и выпивкой.

Алана вернулась, когда я уже четыре месяца лечился у «Анонимных наркоманов», не пил и не употреблял наркотики, и сразу все пошло по-старому. Мы снова взялись за старые игры. Консультант назвал это сговором. Мы использовали друг друга, чтобы выглядеть в собственных глазах хорошими или плохими, ну и, конечно, чтобы потакать своей зависимости. Я знал: стоит мне начать все это снова, и я обязательно запью. Теперь мы даже не дружим. С тех пор, как мы перестали вместе болеть, все разладилось.

Тяга Грега к Алане

Между Грегом и Аланой сразу установилась прочная связь. У каждого была зависимость, управлявшая их жизнью, и с самого первого дня знакомства каждый сосредоточился на зависимости партнера, чтобы, по сравнению с его недугом, собственный казался менее выраженным и сильным. Потом, по мере развития отношений, они, то намеками, а то и явно, обменивались обещаниями лелеять свою болезнь, несмотря на неприятие состояния друг друга. Это очень распространенное явление среди пар зависимых людей, причем не важно, одинаковая у них зависимость или разная. Каждый использует поступки и проблемы партнера, чтобы не видеть всей серьезности собственной деградации, и чем она больше, тем больше нужен партнер, чтобы ее не замечать, чтобы еще глубже уйти в болезнь, еще больше «зациклиться» на ней, еще меньше владеть собой.

К тому же Алана показалась Грегу отзывчивой, готовой страдать ради человека, в которого она верит. Для жертвы зависимости эти качества всегда обладают магической притягательностью, потому что готовность страдать – необходимое условие для связи с зависимым человеком. Она гарантирует, что, когда дела неизбежно пойдут под уклон, жертва зависимости не окажется покинутой. Долгие месяцы прошли в ссорах, и все же только после того, как Грег оказался в тюрьме и стал для нее недосягаем, у Аланы хватило сил уйти от него, хотя бы на время. Разумеется, она вернулась, готовая начать все с того момента, как порвались узы, связывающие их.

Грег и Алана умели жить вместе, только когда оба были больны. Так и не справившись со своей склонностью к перееданию, Алана могла ощущать себя сильной и здоровой, только имея рядом постоянно невменяемого Грега. А он в свою очередь мог ощущать, что держит в узде свое пристрастие к наркотикам только на фоне ее обжорства и избыточного веса. Выздоровление Грега сделало ее болезнь слишком очевидной, и им уже больше не было хорошо вместе. Чтобы отношения между ними вошли в прежнюю колею, Алане нужно было, чтобы Грег отказался от трезвого образа жизни.

ЭРИК: сорок два года, развелся, потом снова женился.

Я был в разводе полтора года, когда встретил Сью. Преподаватель из университета, где я тренировал футбольную команду, затащил меня к себе на новоселье. И вот воскресным вечером я сидел один перед телевизором в хозяйской спальне, наблюдая футбольный матч, пока все остальные веселились в гостиной.

Сью зашла, чтобы оставить пальто, и мы поздоровались. Она ушла, но через полчаса вернулась, чтобы посмотреть, на месте ли я. Она слегка посмеялась надо мной: вот, мол, окопался в задней комнате с телевизором – и пока крутили рекламу, мы немного поболтали. Она снова ушла и вернулась с полной тарелкой всяких вкусностей. Тогда я впервые ее рассмотрел и заметил, что она премиленькая. Когда игра закончилась, я присоединился к компании, но Сью уже ушла. Я выяснил, что она преподает на факультете английского языка. И вот в понедельник я пришел к ней в кабинет и попросил разрешения угостить ее обедом в ответ на то угощение, которое она мне принесла.

Она сказала: «С удовольствием, но только если там не будет телевизора», и мы оба рассмеялись. Но это было не так уж смешно. Я не особенно преувеличу, если скажу, что, когда я познакомился со Сью, спорт был для меня всем на свете. Такая уж это штука – спорт. При желании можно заниматься только им, так что времени больше ни на что не остается. Я каждый день бегал, готовился к соревнованиям по марафону, тренировал футболистов, ездил с ними на игры, смотрел спорт по телевизору, тренировался сам.

Но при этом я был одинок, а Сью выглядела очень соблазнительно. С самого начала она уделяла мне много внимания, когда я этого хотел, и в то же время не мешала мне и не лезла в мои дела. У нее был шестилетний сынишка Тим, и он мне тоже понравился. Ее бывший муж жил в другом штате и редко виделся с мальчиком, поэтому мы с Тимом быстро подружились. Я видел, что мальчугану нужно мужское общество.

Через год мы со Сью поженились, но довольно скоро отношения между нами стали портиться. Она жаловалась, что я не уделяю им с Тимом никакого внимания, что меня никогда нет дома, а когда являюсь, меня интересуют только спортивные передачи по телевизору. Я жаловался, что она только и делает, что пилит меня, напоминая, что она с самого начала знала, какой я человек. А если ей все не нравится, зачем тогда она живет со мной? Я много раз ужасно злился на Сью, но на Тима почему-то злиться не мог и знал, что наши ссоры его огорчают. Сью была права, хотя тогда я никогда бы этого не признал. Я избегал ее и Тима. Спорт давал мне работу, темы для разговоров и размышлений, и я чувствовал себя надежно и спокойно. Я вырос в семье, где спорт был единственной темой, на которую можно было говорить с отцом, – только так удавалось привлечь его внимание. И я считал, что мужчина должен быть именно таким.

Мы со Сью так часто ссорились, что уже готовы были разбежаться. Чем больше она меня доставала, тем меньше я ее замечал, с головой уходя в свои кроссы, игры и другие занятия. И вот как-то в воскресенье днем, когда показывали встречу между «Дельфинами Майами» и «Оклендскими Бизонами», зазвонил телефон. Сью с Тимом куда-то ушли, и я помню, какое недовольство испытал: мне не хотелось вставать и отходить от телевизора. Звонил мой брат. Он сказал, что у отца случился сердечный приступ, и он умер.

Я поехал на похороны без Сью. Мы так много ссорились, что мне захотелось побыть одному. Теперь я рад, что так вышло. Поездка к родителям изменила всю мою жизнь. Я оказался на отцовских похоронах, так и не успев с ним ни разу толком поговорить и находясь на грани второго развода, потому что не умел общаться со своей женой.

Я чувствовал, что слишком много теряю, и не мог понять, почему так получается. Ведь я хороший человек, много работаю, никогда никого не обижаю. Я испытывал жалость к себе и ужасное одиночество.

Мы возвращались с похорон вместе с младшим братом. Он не мог сдержать слез. Все говорил о том, что теперь слишком поздно, что он так и не сумел поближе узнать отца. Потом дома все говорили об отце: знаете, как это бывает после похорон. Стали вспоминать забавные случаи про его отношение к спорту, про то, как отец всегда смотрел спортивные передачи. Мой зять, пытаясь пошутить, сказал: «Знаете, я столько раз бывал в этом доме, но сегодня старик впервые не сидит перед телевизором и не смотрит матч». Я взглянул на брата, и он снова заплакал – не печально, а горько. И вдруг я понял, чем всю жизнь занимался отец и чем теперь занимаюсь я. Как и он, я не позволяю никому подойти ко мне близко, понять меня, поговорить со мной. Телевизор стал моей броней.

Вслед за братом я вышел из дома, и мы вместе поехали на озеро и долго сидели на берегу. Слушая про то, как долго он ждал, чтобы отец его заметил, я впервые увидел себя со стороны, понял, насколько я становлюсь похожим на отца. Я думал о своем пасынке Тиме, как он вечно ждет, словно грустная маленькая собачонка, чтобы я уделил ему хоть капельку времени и внимания, а я всегда слишком занят для него и его мамы.

Возвращаясь на самолете домой, я все время думал: что бы мне хотелось услышать на своих похоронах? Это помогло мне понять, что нужно делать дальше.

Добравшись до дома, я поговорил со Сью по душам, может быть, в первый раз в жизни. Мы вдвоем поплакали вместе, а потом позвали Тима, и он поплакал вместе с нами.

После этого какое-то время мы жили замечательно: все делали вместе, катались с Тимом на велосипеде, устраивали пикники, ходили в гости и приглашали к себе друзей. Мне было трудно отодвинуть на задний план свои спортивные дела, но пришлось на время почти полностью их забросить, чтобы устроить свою жизнь. Я искренне хотел наладить теплые отношения с людьми, которых любил, чтобы после моей смерти у окружающих не осталось такого чувства, как после смерти отца.

Но для Сью это оказалось труднее, чем для меня. Прошла пара месяцев, и она сказала мне, что хочет работать по выходным. Я ушам своим не поверил. Ведь именно по выходным мы могли бывать вместе. Теперь мы поменялись ролями: она стала убегать от меня. Мы оба решили, что нужно обратиться за помощью.

На приеме у консультанта Сью призналась, что наши совместные радости доводят ее до грани умопомешательства. Она просто не знает, как быть, как вести себя со мной. Мы оба говорили о том, как это трудно – жить с другим человеком. Раньше Сью пилила меня за то, что я мало бываю дома, а теперь, когда я стал уделять ей внимание, она стала чувствовать себя не в своей тарелке, потому что для нее это было непривычно. Если уж говорить о внимании и нежности, ее семейка была еще почище моей. Отец Сью, капитан дальнего плаванья, всегда был в море, и мать это вполне устраивало. Сью росла одинокой, ей всегда хотелось с кем-нибудь сблизиться, но что для этого нужно делать, она не знала, как и я.

Некоторое время мы посещали консультанта, а потом по его совету вступили в ассоциацию «Приемные родители». По мере того, как наши с Тимом отношения становились ближе, Сью все неохотнее позволяла мне его воспитывать. Она чувствовала себя посторонней, ей казалось, что она теряет власть над сыном. Но я знал, что должен установить собственные рамки в отношениях с Тимом, если мы с ним хотим стать настоящими друзьями.

Я получил от ассоциации ни с чем не сравнимую помощь. Они устраивали групповые встречи семей вроде нашей. Рассказы других мужчин, старавшихся справиться со своими чувствами, принесли мне огромную пользу: теперь я мог поговорить со Сью о своих трудностях. Мы по-прежнему часто разговариваем. Мы по-прежнему вместе учимся жить друг с другом и доверять друг другу. Мы оба еще далеки от совершенства, но очень стараемся. Это абсолютно новая игра для нас обоих.

Тяга Эрика к Сью

Эрик, томившийся от одиночества в своей добровольной изоляции, мечтал о любви и ласке, но не хотел близких отношений, потому что боялся их. В день знакомства с ним Сью без слов дала понять, что принимает его фанатичное увлечение спортом – главный способ оставаться в стороне. И тогда Эрик подумал: может, наконец он нашел ту идеальную женщину, которая будет его любить, не претендуя на его внимание. Правда, Сью, попросив, чтобы их первое свидание обошлось без участия телевизора, намекнула, что Эрик не особенно галантен. Однако он справедливо предположил, что ее можно держать на расстоянии: ведь будь это не так, она сразу отказалась бы с ним встречаться.

На самом деле очевидное неумение Эрика вести себя в обществе и его эмоциональная закрытость были именно теми чертами, которые привлекли Сью. Его неловкость показалась ей трогательной и к тому же была гарантией того, что он не сможет сблизиться с другими людьми, в том числе и с женщинами, а для нее это было важно. Как и другие слишком любящие женщины, Сью очень боялась, что ее оставят. Уж лучше жить с человеком, не совсем соответствующим твоему идеалу, но зато будет с тобой, чем с мужчиной более любящим и достойным любви, который может оставить тебя ради кого-то другого.

К тому же неумение Эрика общаться с людьми ставило перед Сью важную задачу – стать мостом через пропасть, отделяющую его от всего мира. Можно было легко объяснить его аллергию ко всем окружающим и нелюдимость не равнодушием, а робостью и сделать простой вывод: она ему необходима.

С другой стороны, Сью стремилась попасть в ситуацию, повторяющую самые тяжелые переживания ее детства: одиночество, терпеливое ожидание любви и внимания, глубокое разочарование и, наконец, горькое отчаяние. Когда она попыталась заставить Эрика измениться, ее поведение только подтвердило его опасения по поводу совместной жизни и заставило еще глубже уйти в свою раковину.

Но Эрику пришлось пережить события, которые его глубоко тронули и заставили коренным образом пересмотреть свое поведение. Он захотел вступить в поединок со своим драконом – страхом близких отношений, чтобы не стать копией холодного, закрытого отца. Главным фактором, определившим его желание измениться, было то, что он сумел поставить себя на место маленького одинокого Тима. Но произошедшая в нем перемена заставила измениться и других членов семьи. Когда Сью, ранее чувствовавшая себя заброшенной и обделенной вниманием, стала объектом заботы и внимания, ей пришлось столкнуться с новой проблемой: она не умела принимать любовь и нежность, которых так добивалась, и поэтому ощущала себя некомфортно. Эрик и Сью легко могли остановиться на этом, просто отплатив партнеру той же монетой: преследователь сам стал объектом преследования, а отвергавший близость превратился в отверженного. Можно было просто поменяться ролями, сохранять удобную дистанцию и на этом успокоиться. Но Эрику и Сью хватило отваги заглянуть глубже, а потом, с помощью психотерапии и поддержки понимающих и сочувствующих единомышленников, пойти на риск, чтобы постараться стать парой близких людей, а вместе с Тимом – настоящей семьей.

Трудно переоценить важность самой первой встречи. То впечатление, которое производит на меня клиент при знакомстве, дает мне, профессионалу, самую важную информацию об этом человеке. Опираясь на то, что было сказано и осталось невысказанным, а также на такие внешние особенности, как поза, ухоженность, выражение лица, манеры и жесты, интонация, прямой или уклончивый взгляд, осанка и стиль поведения, – я получаю массу информации о том, как клиент ведет себя с людьми, особенно находясь в состоянии стресса. Все это складывается в отчетливую, несомненно, субъективную картину, которая дает мне возможность предугадать, какой будет работа с этим человеком в ходе терапевтических сеансов.

Хотя как психотерапевт я стараюсь осознанно подходить к оценке жизненной позиции своего нового клиента, очень похожий, хотя и не столь осознанный процесс происходит и в том случае, когда встречаются любые два человека. Каждый старается получить ответ на те или иные вопросы, касающиеся нового знакомого, на основе той богатой информации, которая автоматически циркулирует между ними в первые минуты общения. Обычно эти вопросы, на которые мы мысленно отвечаем, очень просты: есть ли у нас что-либо общее? Принесет ли это знакомство какую-нибудь пользу? Приятно ли с тобой общаться?

Но часто возникают и другие вопросы – все зависит от конкретных людей и их желаний. У каждой слишком сильно любящей женщины за явными, разумными, практичными вопросами скрываются другие, более насущные, на которые мы стремимся во что бы то ни стало получить ответ, потому что они идут из самой глубины души.

– Я нужна тебе? – украдкой спрашивает женщина, которая любит слишком сильно.

– Сумеешь ли ты позаботиться обо мне и решить мои проблемы? – безмолвно вторит мужчина, который выберет ее своей подругой.