§ 2. Эвфемизмы и дисфемизмы

Приведенные выше примеры подводят нас к исследованию процессов скрытого воздействия на сознание, основанных на устойчивых изменениях семантического поля. Это поле может расширяться посредством синонимических рядов его компонентов, что в итоге вызывает отдаление и отделение сигнификата от денотата: единичные изменения упрочиваются в языке, создавая основу для формирования устойчивых моделей образования новых слов и значений. Д. Болинджер отмечал, что «акт номинации, сопровождаемый в силу выбора языковых средств некоторыми одобрительными или неодобрительными обертонами — это излюбленный пропагандистский прием и образец высшей утонченности в искусстве лжи»^{99}. Так рождается эвфемизм — эмоционально нейтральное слово или выражение, употребляемое вместо синонимичного ему слова или выражения, представляющегося говорящему неприличным, грубым или нетактичным^{100}.

Широкое использование эвфемизмов характерно для многих языков, особенно для английского. Словарь английских эвфемизмов охватывает почти все области жизни, для обозначения каждой из которых существует длинный список слов-заменителей.

По замечанию Д. Болинджера, «Америка — первое общество, в котором фактически достигнуто табу на все неприятное»^{101}.

В конце XX в. процесс эвфемизации, естественный для любого языка, приобрел новые очертания и опять особенно ощутимо — в английском языке. Речь идет о феномене политкорректного языка (politically correct language), согласно нормам которого упоминание цвета кожи, роста или пола человека может быть рассмотрено как дискриминация и может подвергаться даже уголовному преследованию. Соответственно, в языке появляются новые слова: вместо «слепой» — «визуально ущербный», вместо «низкого роста» — «вертикально ущербный», вместо «со вставной челюстью» — «имеющий альтернативную зубчатость», вместо «садомазохист» — «альтернативно удовлетворяемый». О людях негроидной расы часто говорят как о «меланинообеспеченных», а о принадлежащих к европеоидной расе как о «меланиноущербных».

Как проходят процессы эвфемизации? В англоязычных СМИ, например, сформировалось семантическое поле для обозначения бомбардировок. Само ядро «bombing» в газетных сводках встречается намного реже, чем разнообразные контекстуальные синонимы. Их коннотации далеки от семантического ядра, часто соотнести употребляемое слово с реалиями можно только в контексте. «Бомбардировки становятся “защитной реакцией или воздушной поддержкой”, а ядерная бомба — “усиленным радиационным оружием”. Особо точные бомбардировки — “хирургические удары”, концентрационные лагеря — “центры умиротворения” или “лагеря беженцев”. Бомбы, легшие вдали от цели, — суть “перерасходованные боеприпасы”, а если эти бомбы накрыли селения на вашей же территории, то это и есть всего лишь “огонь по своей территории (friendly fire)”. Разбомбленный дом автоматически становится “военным объектом”, а ничего из себя не представляющая джонка, затонувшая в порту, — “морским транспортом”», — отмечает Д. Болинджер, ссылаясь на исследования С. Комманджера^{102}. В таблице № 2 приведены замены для слова «бомбардировка», которые использовались западными СМИ во время военной кампании НАТО в Югославии.

Таблица № 2

В приведенном сопоставлении прослеживается стремление освободить понятие от возможных ассоциаций. Синонимом слова «бомбардировка», имеющего негативную коннотацию, становятся словосочетания с позитивным смыслом — «мирная акция», «возвращение мира и стабильности», «защитная сила». Подобные замены конструируют в сознании реципиента соответствующее восприятие. В данном случае эвфемистическая замена создает эффект «удаленности от пугающих явлений» (Р. Блакар).

Концепт «бомбардировка», следовательно, складывается из следующих семантических компонентов: «установление мира», «защита», «цивилизованные принципы жизни». Аналогичное перенесение слова в положительный ассоциативный ряд происходит и со словом «интервенция» (насильственное вмешательство одного или нескольких государств во внутренние дела какой-либо страны с целью захвата территории, подавления революционного или национально-освободительного движения^{103}), которое также заменяется эвфемистическими эквивалентами.

Здесь необходимо отметить, что во французском языке данное слово изначально имеет семантику, отличную от семантики слова «интервенция» в русском языке.

Словарно^{104} закреплено четыре значения слова «intervention»:

1. участие третьей стороны в юридических процессах;

2. выступление, публичная речь;

3. хирургическое вмешательство;

4. роль, участие.

Таблица № 3

Military Police Action/Peacekeeping (Военно-полицейская операция/Поддержание мира) — эвфемизмы для слова «invasion» (вторжение). Выбор слова определяется экстра-лингвистическим фактором — тем, какая именно страна и с какой целью вводит свои войска: действия одной страны систематически именуются «вторжением» («invasion»/«intervention») (например, введение СССР войск на территорию Чехословакии в 1968 г.), действия другой страны — «военным действием» («military action») или «миротворческой акцией/поддержанием мира» («peacekeeping») (введение войск США на территорию Боснии и Вьетнама).

Данный случай представляет собой характерный пример экстралингвистической детерминированности позиционной замены.

America showed after attacks on its East African embassies in 1998 that it regards revenge as a legitimate weapon in its geopolitical arsenal^{105} (англ.). — Америка показала, что после атак на американские посольства в восточно-африканских странах в 1998 г. она рассматривает реванш как законное оружие из своего геополитического арсенала.

В приведенном примере используется уже описанный выше прием перенесения денотации слова из ряда непосредственных действий в разряд ментальных. Экстралингвистические соответствия слову «реванш» в данном случае следующие: бомбардировки, жертвы, гибель мирных жителей, женщин и детей и т. д. Употребление слова «реванш» снимает все подобные ассоциации, переводя действие в категорию ответных мер.

При сопоставлении освещения в СМИ однотипных событий и ситуаций в разных странах нельзя не заметить того, что набор лексических средств, используемый в статьях, зависит от экстралингвистических факторов, например, оттого, в какой стране происходит событие. Так, если в Северной Ирландии террористы и криминальные группировки подрывают единство страны, а британские власти этому препятствуют, то в Чечне полевые командиры (которых Россия пытается представить террористами) отстаивают независимость и выигрывают войну за освобождение республики.

Ирландия:

There could be no political progress in Northern Ireland until the IRA ended all criminal activity^{106} (англ.). — Политическая жизнь в Северной Ирландии не может развиваться до тех пор, пока Ирландская республиканская армия не прекратит всю преступную деятельность.

This appalling act was carried out by those opposed to the peace process^{107} (англ.) — Это устрашающее злодеяние было совершено противниками процесса мирного урегулирования.

The only western European country sharing with the UK the problem of violent separatism^{108} (англ.) — Единственная европейская страна, разделяющая с Великобританией проблему жестокого сепаратизма.

Чечня:

The first Chechen war of independence^{109} (англ.). — Первая чеченская война за независимость.

Chechnya's beleaguered separatist movement has appointed an experienced militant commander, Doka Umarov, as its new president following the assassination of his predecessor^{110} (англ.). — Осажденное сепаратистское движение Чечни назначило опытного боевого командира Доку Умарова своим предводителем после убийства предыдущего лидера.

Chechen separatist fighters won de facto independence from Russia in 1996 but the republic's legal status remains unclear and the local authorities have been unable to tame powerful warlords who refused to accept the current ceasefire^{111} (англ.). — Чеченские борцы-сепаратисты де-факто выиграли войну за независимость с Россией в 1996 г., но в настоящее время официальный статус республики неясен, а местные власти неспособны укротить могущественных полевых командиров, отказавшихся прекратить огонь.

Russia has since portrayed Chechen rebel forces as part of the global terror network and uses this to vindicate its methods^{112} (англ.). — С того времени (11 сентября 2001 г. — А.Д.) Россия представляет чеченских повстанцев частью всемирной террористической сети и использует это для оправдания своих действий.

Putin Unleashes His Fury Against Chechen Guerrillas^{113} (англ.). — Путин вымещает свой гнев на чеченских повстанцах.

Как видно из приведенных примеров, ирландский сепаратизм описывается как «устрашающее злодеяние», «преступная деятельность», «жестокий сепаратизм», а аналогичный чеченский сепаратизм — как «война за независимость», проводимая «могущественными» и «опытными полевыми командирами» выигранная «де факто» и представляемая Россией, а на самом деле таковой не являющаяся, как часть мировой террористической сети.

Таким образом, употребление определенной лексической единицы (эвфемизма или дисфемизма) определяется экстралингвистическими факторами: наблюдается очевидный процесс экстралингвистически детерминированной позиционной замены.

The camp is near the Afghan-Pakistan border, and the bombs' impact could be felt in the Pakistani border town of Miram Shah about six miles (10 kilometers) away.^{114} (англ.) — Лагерь расположен рядом с афгано-пакистанской границей, и взрывы бомб можно было почувствовать в приграничном городе Пакистана Мирам Шах, на расстоянии 6 миль (10 километров).

Выясняется, что бомбардировки были столь сильны, что их чувствовали люди, находившиеся за 10 километров. «Could be felt» (можно было почувствовать) употребляется вместо the country was heavily bombed (страну сильно бомбили) и тем самым внимание читателя отвлекается от основного смысла высказывания. Происходит смещение смыслового акцента с описания масштаба военных действий, количества погибших и нанесенного урона на опосредованное и, скорее, субъективное восприятие описываемого события. Суммируем основные позиционные варианты в таблице № 4:

Таблица № 4

В приведенной таблице намеренно не проводилась граница между субъектом и объектом военной кампании, поскольку определяющим в выборе языковых средств является именно страна. Таким образом, нападения на мирное населении могут быть названы «несчастным случаем», а могут быть описаны как: «войска атакуют невооруженных мужчин, женщин и детей».

Размышляя о подобных проявлениях «двойного стандарта», Н. Хомский пишет: «Возьмем, к примеру, разрушение фармацевтического завода в Судане. В этом случае мы говорим: “Нуда, ошибочка вышла, перейдем теперь к следующей теме, пусть жертвы гниют”. Какова была бы реакция США, если бы сподвижники Бен Ладена разрушили половину фармацевтических заводов в Америке, а также средства к их восстановлению?»^{115}

Приведем еще один пример:

The effect we hope to achieve through these raids… is to create conditions for sustained anti-terrorist and humanitarian relief operations in Afghanistan^{116} (англ.). — Эффект, которого мы надеемся достичь этими бомбардировками… — создать условия для поддержания операций антитеррористической и гуманитарной поддержки в Афганистане.

В этой фразе бомбардировки из главного атрибута войны становятся средством достижения определенного эффекта, семантически приравниваются к лекарствам (эффект, которого мы пытаемся достичь этим болеутоляющим…). Таким образом, выражение «бомбардировки уничтожили ряд объектов террористов» воспринимается по аналогии с «лекарство эффективно помогает от простуды». В результате использования эвфемизма предложение вызывает положительные ассоциации, теряется реальный смысл информации.

Перейдем к рассмотрению дисфемизмов.

Дисфемизм — языковой феномен, противоположный эвфемизму — «замена эмоционально и стилистически нейтрального слова более грубым, пренебрежительным»^{117}.

Употребление дисфемизмов в западных СМИ часто сопровождается приемом многократного повтора. Таким образом, отрицательные контексты словоупотребления закрепляются в семантике слова, становясь коннотациями. Иногда слово может определяться несколькими эмоционально маркированными эпитетами. При нагнетании определений с положительной или отрицательной коннотацией воздействие на реципиента усиливается, и созданный образ прочнее запечатлевается в сознании.

При освещении конфликта в Косово упоминание о действиях сербов сопровождалось дисфемизмами, создававшими натуралистические картины кровавых расправ и полного уничтожения албанцев сербами. Таким образом, в сознание реципиента внедрялись ассоциации, которые можно редуцировать до: «сербы — убийцы, албанцы — слабые жертвы, американцы — добрые миротворцы».

Нагнетание чрезмерно экспрессивной лексики может быть использовано с целью суггестивного воздействия на сознание.

First the horror. The attacks on the World Trade Centre and Washington yesterday before a horrified world were the most vivid display of terror that I can recall^{118} (англ.). — В начале — ужас.

Удары по Всемирному торговому центру и Вашингтону на глазах у потрясенного мира были самым ярким зрелищем террора, которое я мог вспомнить.

Ladies and gentlemen… today, we have watched the tragedy of an outrageous act of barbaric terrorism carried out by fanatics against both civilians and military people, acts that have killed and maimed many innocent and decent citizens of our country^{119} (англ.). — Леди и джентльмены, сегодня мы видели трагедию чудовищного акта варварского терроризма, совершенного фанатиками против мирных жителей и военных, акты, в которых были убиты или изувечены многие простые, ни в чем не виновные граждане нашей страны.

Thousands of lives were suddenly ended by evil, despicable acts of terror^{120} (англ.). — Тысячи жизней были внезапно оборваны злодейскими, презренными террористическими актами.

Контексты, иллюстрирующие распределение эвфемизмов и дисфемизмов в текстах англоязычных СМИ, концептуальное разделение мира на категории «мы» — «враги» удобнее всего представить в виде таблицы.

Таблица № 5

Приведенные экстралингвистически мотивированные номинации создают две развернутые метафоры, два семантических поля и концепта. Одна сторона (в данном случае США) — общество мира, дружбы, контакта, общество, защищающее свободу, демократические ценности, поддерживающее мир во всем мире, восстающее против терроризма, национализма, фашизма. До тех пор, пока Америка сильна, в мире не наступит век тьмы, однако тьма уже стремится атаковать маяк свободы и добра.

Враги — противники всего доброго и справедливого, нарушители демократических принципов, жестокие и сумасшедшие лжецы, стремящиеся уничтожить весь мир. Об этом образе, создаваемом в СМИ, писал еще Дж. Лакофф: «Сценарий таков: участвуют злодей, жертва и герой. Злодей совершает преступление, которое нарушает мировую справедливость. Герой собирает помощников или действует в одиночку. Герой идет на жертвы... враг олицетворяет зло, это чудовище. Герою ничего не остается делать, как только победить врага и спасти жертву»^{132}. В построении данного образа и создаваемых в СМИ коннотационных рядов нарушается референция, поскольку одинаковые действия в одинаковых условиях (бомбардировки суверенного государства, не совершившего агрессии против другого суверенного государства) именуются диаметрально противоположным образом. Иными словами, речь идет о риторическом топе внешних обстоятельств.

Приведенные языковые образы повторяются с высокой частотностью, укрепляя необходимый адресанту ассоциативный ряд и формируя новые коннотации в сознании читателей.