Как я в небесах повстречалась со своим зеркалом

Как я в небесах повстречалась со своим зеркалом

Я была очень уставшей, когда в Сан-Франциско садилась на самолет, улетавший домой в Лос-Анджелес. Последние два дня я читала лекции, выступала на телевидении и выложилась на полную катушку. Теперь мне не терпелось сесть в самолет, чтобы уйти в себя и всю дорогу спать. Но не тут-то было: добравшись до своего места, я увидела в соседнем кресле девочку лет девяти. «О нет… только не это… — едва не простонала я, — только не ребенок. У меня на нее просто не осталось сил. Хорошо бы выяснилось, что она ошиблась местом». Но мне не повезло. Она сидела на своем месте, так же как и я.

Усевшись, я принялась разрабатывать стратегию, как мне уклониться от разговора с ней. «Пожалуй, я просто закрою глаза, тогда она и пикнуть не посмеет, подумала я. — Или попрошу стюардессу подыскать мне другое место». Едва мы покатили по взлетной полосе, я уже по минутам начала отсчитывать время до конца полета.

И тут внезапно до меня дошло, насколько неосознанно я действую. «Обрати внимание…» — напомнил мне мой внутренний голос. На протяжении своей жизни я вновь и вновь училась тому, что во Вселенной ничто не происходит случайно, — я оказалась рядом с этой девочкой по какой-то особой причине. И если я отреагировала так резко отрицательно на этот случай, значит, в нем заложено мощное поучительное начало.

И вот я представилась. Девочка, похоже, только того и ждала. Увидев мой неподдельный интерес, Бетани, так звали ее, излила передо мной душу, всю без остатка. Вначале она объяснила, что очень волнуется, потому что это ее первый полет, и что она летит к отцу в Лос-Анджелес. Ее родители недавно развелись, и папа уехал с ее братом и сестрой. Бетани тоже предоставили право выбора. Она могла уехать с другими детьми, но девочка предпочла остаться с матерью.

— Наверно, трудно было решать, — предположила я, ведь ты знала, что расстаешься с ними.

— Да, трудно, но я чувствовала, что нужна маме. — объяснила Бетани с величайшей серьезностью. — Ей сейчас очень тяжело.

Дальше она рассказала, что ее мать рано вышла замуж и родила детей, а теперь почувствовала, что попала в западню и связана по рукам и ногам.

— У нее много приятелей, она постоянно с кем-то встречается, — доверительно сообщила Бетани, — а мне это не нравится, и я чувствую себя одиноко.

Уверена, что ты очень скучаешь без папы сказала я.

Глаза Бетани наполнились слезами.

— Да, я скучаю по ним всем. Папа звонит мне каждый день узнать, все ли у меня в порядке.

— И что ты ему говоришь?

— Говорю, что у меня все отлично, хотя иногда это не так.

У меня защемило сердце, когда я увидела боль и смятение в ясных глазах Бетани: слишком много боли для девятилетнего ребенка, который нуждается в заботе. Она была мудра не по годам… ей пришлось такой стать. Перед глазами у меня предстала картина во всей ее полноте — мама загуляла, папа затевает процесс о лишении ее материнских, прав, как несостоявшейся матери. Но любящая, полная сострадания Бетани не хочет бросать маму. И она отказывается от новой, спокойной жизни, от отцовской заботы, от того, чтобы расти вместе с братом и сестрой, — все ради того, чтобы мама знала, что кто-то по-прежнему любит ее. И вот вечер за вечером она проводит одна или со своей няней, ожидая, пока мама возвратится с очередного свидания, и справляется с одиночеством, убеждая себя, что поступила правильно.

Так мы и проговорили с Бетани. Я рассказала ей о том, как развелись мои родители — мне тогда исполнилось одиннадцать, — о том, как я разрывалась между ними, не зная, на чью сторону встать, как чувствовала себя ущербной, потому что у меня не было нормальной семьи, такой, как у всех моих друзей, о том, как я плакала перед сном. «И я тоже!» — вставила она. Я объяснила ей то, что с годами поняла про родителей и вообще про всех людей — что внутри они остаются маленькими детьми, такими, как она сейчас. Я попыталась проанализировать вместе с ней, почему ее мама так себя ведет, дала ей понять, что Бетани может видеть то, чего не видит ее мать. Я предложила Бетани рассказать отцу, как она несчастна, и не беспокоиться, что у того возникнет чувство вины, — ему необходимо это знать. Я напомнила ей, что, в конце концов, ей нужно в первую очередь позаботиться о самой себе, даже если для этого нужно уехать. А потом я рассказала, как много работала над тем, чтобы полюбить себя, чтобы понять, что развод родителей не имеет ко мне никакого отношения, и чтобы получить много хорошего от жизни.

— Посмотри, что я сделала, когда выросла, — гордо сказала я, показывая ей несколько своих книг, которые я захватила с собой в «дипломате».

— Так это вы? — спросила она с широко раскрытыми глазами.

— Да, это правда я. Меня даже по телевизору показывали.

Бетани едва не выпрыгнула из кресла.

— Подождите минутку… подождите! — воскликнула она. — Я ВИДЕЛА ВАС!!! В КАКОМ-ТО ТОК-ШОУ!!! ТО ЛИ «ОПРА», ТО ЛИ «ДЖЕРАЛЬДО», ПРАВИЛЬНО?

— Правильно.

— О господи, о господи, я так волнуюсь!!! — Бетани заерзала в кресле.

— А знаешь, для чего я тебе все это рассказываю? Для того, чтобы ты всегда помнила: не важно, откуда ты начала путь, важно, куда ты направляешься. Ты очень необычный человек — умный и одаренный. Ты сможешь стать тем, кем захочешь. Если я смогла, значит, и ты сможешь.

Наш полет уже подходил к концу. Мы с Бетани обменялись телефонами, я пообещала ей прислать несколько книг для ее матери и отца — это стало для нее особенным сюрпризом. Теперь она успокоилась и сидела прижавшись лицом к иллюминатору, завороженная открывающимися внизу видами.

Внезапно меня осенило. И как же я сразу не догадалась? Да ведь Бетани — это я сама. Я целый час провела в самолете, разговаривая с самой собой в девятилетием возрасте, рассказывая то, что я сама так хотела услышать, когда мне было больно, раскрывая девочке глаза на то, кем ей суждено стать однажды, делясь истинами, на открытие которых у меня ушло тридцать лет. Бог усадил меня рядом с маленькой Барбарой, у которой другие жизненные обстоятельства и другое имя, но такая же истерзанная душа, усадил для того, чтобы я смогла залечить свои собственные застарелые раны.

Всматриваясь в Бетани, как в зеркало, я увидела, что действительно взяла верх над своим прошлым, что я способна проявить к нему еще большую снисходительность, чем прежде, и что одна из моих целей — поделиться уроками, извлеченными из этого путешествия, с большими и маленькими Барбарами, и Бетани, и Бобами, живущими во всем мире. Я покачала головой, восхищаясь совершенством этого момента. Здесь, в небесах, Бетани стала моим учителем, точно так же, как я — ее учителем. Она донесла до меня то, что было нужно мне, а я донесла что-то свое до Бетани. Мы стали духовными сестрами.

И тут Бетани повернулась ко мне, и я увидела, что в глазах у нее стоят слезы.

— Что с тобой? — спросила я.

— Ничего, просто это самый счастливый день в моей жизни.

— Почему? Потому что ты летишь на самолете, а через несколько минут увидишь папу?

Бетани заглянула прямо ко мне в душу и ответила с лучезарной улыбкой:

— Нет, потому что я повстречалась с вами.

Никакие почести, никакие награды, никакая овация со вставанием с мест, устроенная мне, не значили для меня столько, сколько слова Бетани, произнесенные в тот день. Она просто лишила меня дара речи (непростая задача!). Мы после поддерживали с ней контакт, и последнее, что я узнала, — она по-прежнему живет со своей мамой, но отец переехал, чтобы быть к ней поближе.

Я никогда не забуду Бетани. Она подарила мне один из самых глубоких и целительных моментов подлинности в моей жизни. Вскоре после нашей встречи я, как и обещала, послала ей плюшевого медвежонка — друга, с которым можно поделиться своими чувствами и секретами.

Узнав, что она назвала медвежонка Барбара, я заплакала…

* * *

Только представьте, какое вы испытаете счастье, если сначала потеряете все, что у вас сейчас есть, а потом вернете обратно…

Аноним

Надеюсь, что, читая это, вы переживаете подлинный момент…

Надеюсь, что я помогаю вам обратить внимание на силы и чувства, скрытые внутри вас, от которых вы до сих пор прятались…

Надеюсь, что я пробиваюсь сквозь напластования беспамятства, которыми вы обрастали на протяжении многих лет, и вы уже начинаете припоминать, зачем вы здесь на самом деле…

Я говорю вам все это, потому что не хочу, чтобы вы и дальше тратили время попусту. Вы, возможно, не осознаете, что разбрасываетесь своим временем. У вас, возможно, такое чувство, что вы втискиваете в одни сутки столько труда и ответственности, сколько с лихвой хватило бы на сорок часов. Время, о котором я говорю, то есть растраченное впустую, — это то время, которое вы не проживаете в каждый конкретный момент и потому не способны его оценить, время, которое вы теряете, потому что проводите его неосмысленно, не пользуясь возможностью любить, поучиться у кого-то, словно у вас в запасе целая вечность.

Несколько месяцев назад мне позвонила подруга и, плача, сообщила, что ей только что поставили диагноз: рак. Мы проговорили еще какое-то время, но, даже когда я повесила трубку, у меня это известие никак не выходило из головы. В тот вечер, лежа с мужем в постели, я рассказала ему печальную новость и поделилась своими чувствами, возникшими от мыслей о подруге, моей ровеснице, которая лежит сейчас в темной спальне совсем одна, не считая ее кошек. Я знала, что на ее месте сейчас мучилась бы вопросом, сколько мне осталось жить и как распорядиться этим временем в том случае, если рак не вылечат.

— Что бы я изменила в своей жизни, если бы узнала, что умираю? — вслух размышляла я рядом со своим мужем.

— Наверное, это зависело бы от того, сколько лет жизни пообещали тебе врачи, — сказал Джеффри.

— Я знаю только одно: я не потратила бы и одного дня впустую без того, чтобы полностью прочувствовать и до конца насладиться каждым моментом жизни.

Внезапно меня обожгла одна истина. Ведь я тоже умру, как и моя подруга, возможно, не сегодня и не завтра, но лет через тридцать-сорок-пятьдесят, то есть не столь уж отдаленном будущем.

Почему мне обязательно нужно осознать, что я потеряю все это, чтобы по-настоящему этим наслаждаться?

Почему только страх потери подстегивает многих из нас?

Почему мы ждем, пока заболеем, чтобы оценить чудо своего организма?

Почему мы понимаем, насколько нуждаемся в своем партнере, только когда он выйдет за дверь?

Почему мы откладываем на потом жизнь, которая нам по душе, как будто у нас в запасе все вселенское время?

Время нашего пребывания здесь, на земле, очень коротко. Если нам повезет, оно составит приблизительно восемьдесят лет. Другими словами, 29 200 дней нам дано на то, чтобы распробовать жизнь и все, что она предлагает. Сколькие из нас в последнюю минуту смогут сказать: «Меня устраивает то, кем я был, и то, что я сделал. Я насладился всеми моментами, которые подарил, мне господь»?

Зачастую только на смертном одре человек способен достаточно четко понять и напомнить нам, сколь драгоценен этот дар — каждый день нашей жизни. Покойный Майкл Ландон, актер и режиссер, поделился этим знанием в интервью несколько лет назад, незадолго до своей кончины:

«Пока продолжается жизнь, неплохо бы помнить о грядущей смерти, но при этом не знать, когда она придет. Это помогает нам оставаться начеку. Это напоминает нам, что нужно жить, пока есть такая возможность. Кто-то должен объяснить нам, что мы смертны. Тогда мы будем жить на пределе возможностей в каждую минуту каждого дня. Живите! И если собрались что-то сделать, делайте это сейчас. Мы и так столько много отложили на завтра…»

Нужно перестать разбрасываться временем, прячась от моментов подлинности, и, напротив, отыскивать их не в будущем году, не когда вы дочитаете эту книгу, а СЕЙЧАС. И это очень просто. Потому что:

Подлинные моменты всегда достижимы.

Нам не нужно далеко ходить, чтобы их обнаружить.

…Они совсем рядом, как человек в соседнем кресле самолета, или официантка, которая приносит вам кофе каждое утро перед работой, или как друг, который переживает тяжелое время и тянется к вам.

…Они возникают всегда и везде, надо только обратить внимание на то, что происходит вокруг вас.

…Они — это благословенные встречи и волшебные узы, которые ждут случая, когда вы дадите им шанс.