1 ВВЕДЕНИЕ Те формы плавающие и образы скрывающиеся под водами сна...

За благопристойным фасадом сознания с его строгим моральным порядком и благочестивыми намерениями таятся грубые инстинктивные силы жизни, постоянно воюя, пожирая и зачиная, подобно глубинным монстрам. По большей части они невидимы, тем не менее от их побуждения и энергии зависит сама жизнь: без них живые существа были бы такими же инертными, как камни. Но если их действия не сдерживать, жизнь потеряет свое значение, вновь превратившись лишь в простое рождение и смерть, как в кишащих живностью первобытных болотах. Создавая цивилизацию, человек, хотя и неосознанно, стремился обуздать эти естественные силы и направить хотя бы некоторую часть их энергии в формы, предназначенные для иной цели. Ибо с приходом сознания культурные и психологические ценности начали соперничать с чисто биологическими целями бессознательного функционирования.

В ходе всей истории за контроль и управление этими безличными инстинктивными силами психики боролись два действующих фактора. Извне сильное дисциплинирующее воздействие оказывали социальные порядки и потребности материального характера.

Вместе с тем изнутри самого индивида исходило влияние, возможно, даже более сильное, влияние в форме символов и переживаний нуминозного характера — психических переживаний, которые оказывают мощное влияние на отдельных индивидов в каждой общине людей. Эти переживания были настолько глубокими, что стали основой религиозных догм и обрядов, которые, в свою очередь, воздействовали на огромную массу лю- 17 дей1. Крайне удивительно, что этим религиозным формам удалось сдерживать силу и жестокость примитивных инстинктов в такой существенной мере и столь долгое время.

Зто должно означать, что религиозные символы были специфическим образом приспособлены удовлетворять побуждения конфликтующих внутренних сил даже без всякой помощи сознательного понимания. При этом, во многих случаях сам индивид не испытывал ну-минозных переживаний, на которых первоначально основывался ритуал.

До тех пор, пока религиозные и социальные формы в состоянии сдерживать и до некоторой степени удовлетворять внутренние и внешние жизненные потребности индивидов, составляющих общину, инстинктивные силы пребывают в состоянии покоя, и по большей части мы забываем о самом их существовании. Однако иногда они пробуждаются от своего сна, и тогда в нашу размеренную жизнь врывается грохот и сумятица их стихийной борьбы, грубо вырывающей нас из мира покоя и благополучия.

Тем не менее мы пытаемся не замечать свидетельств их необузданной силы и обманываем себя представлением о том, что рациональный ум человека завоевал не только окружающий мир природы, но и внутренний мир естественной инстинктивной жизни.

В последнее время эти наивные представления испытали немало потрясений. Благодаря науке человеческая мощь значительно возросла, но соответствующего этому развития и увеличения мудрости человека не произошло. Произошедший за последние двадцать пять лет2 всплеск инстинктивных энергий в политической сфере не только не обуздан и не направлен на полезные цели, но пока еще даже адекватно не контролируется. И все же в большинстве своем мы продолжаем надеяться, что сумеем восстановить доминирующее влияние разумного, сознательного контроля без какого-либо сопутствующего радикального изменения в самом человеке. Совершенно очевидно, что намного легче предполагать, будто проблема заключается не в нашей психике, чем брать на себя ответственность за таящееся в нас самих. Но имеем ли мы основания для такой позиции? Можем ли быть столь уверены, что инстинктивные силы, вызвавшие динамические перевороты в Европе и за десятилетие уничтожившие многовековое наследие цивилизации, в силу географических или расовых границ действительно присущи людям только других наций? Не доступны ли им, как чудовищам глубин, все океаны? Друга- 18 ми словами, застраховано ли «наше море» — разделяемое нами бессознательное — от подобных волнений? Стоящая за революционными движениями в Европе сила не была чем-то сознательно запланированным или умышленно накопленным. Она поднялась спонтанно из скрытых источников германской психики. Возможно, ее пробудила, но не создала сознательно, сила воли. Она вырвалась из бездонных глубин и сокрушила внешнюю культуру, которая столь многие годы была у власти. Казалось, что цель этой динамической силы состояла в полном уничтожении всего того, что было накоплено многими столетиями напряженного труда и представлялось незыблемым. В последующем хаосе агрессоры надеялись обогатиться за счет других народов и, чтобы обезопасить себя на будущее, стремились не оставить никого, способного представлять собой угрозу грабителям.

Пренебрежение международными законами и правами других людей они оправдывали отсутствием возможности удовлетворить свои собственные фундаментальные нужды.

Они объясняли свои действия инстинктивным побуждением, стремлением выжить, которое требовало жизненного пространства, безопасных границ и доступа к сырьевым ресурсам — т.е. требованиями в национальной сфере, соответствовавшими императивам инстинкта самосохранения индивида.

Агрессоры утверждали, что удовлетворение инстинкта на самом низком биологическом уровне является неотъемлемым правом независимо от средств, используемых для его осуществления: «Моя потребность имеет первостепенное значение; она санкционирована свыше. Я должен удовлетворить ее любой ценой. По сравнению с ней ваша потребность вообще ничего не значит». Эта позиция либо цинично эгоистична, либо невероятно наивна. Немцы — западный народ, столетиями пребывавший под влиянием христианства, поэтому можно было ожидать, что в психическом и культурном отношении это зрелая нация. Если это так, то не следует ли о всей нации судить как об антисоциальной и преступной? Это ведь не только нацистские лидеры с их безжалостной идеологией столь отвратительно пренебрегли правами других; нация в целом проявила эгоцентричность, свойственную маленькому ребенку или первобытному племени. Возможно, именно ею объясняется легковерие и уступчивость немцев во времена нацистского режима, а не сознательной и намеренной 19 преступностью. Нацистский призыв пробудил в глубине германского бессознательного силы, которые не сдерживались и не управлялись архетипическими символами христианской религии, а вернулись к языческим формам, т.е. к вотанизму. Ибо то, что выступает идеалом или добродетелью для отжившей свое культуры, является антисоциальным преступлением для ее более развитой и цивилизованной преемницы.

Энергия, которая смогла превратить подавленную и дезорганизованную Германию 1930х в высокоорганизованную, почти демонически могущественную нацию десятилетие спустя, должно быть, появилась из глубоко залегающих источников. Она не могла быть создана сознательным усилием либо использованием рациональных правил поведения или законов экономики. Эти драматические изменения охватили страну подобно приливу или наводнению, вызванному высвобождением динамических сил, которые прежде дремали в бессознательном. Нацистские лидеры воспользовались оказавшейся в их распоряжении благоприятной возможностью, которую породил этот «прилив в человеческих делах». Они смогли сделать это, потому что сами были первыми жертвами революционного динамизма, рвущегося из глубины, и понимали, что аналогичная сила шевелится и в народной массе. Им нужно было лишь пробудить ее и освободить от цивилизованных ограничений, все еше управлявших обычными, благопристойными людьми. Если бы эти силы уже не были активны в бессознательном германского народа в целом, то попытки нацистских агитаторов проповедовать новую доктрину оказались бы тщетными, а сами агитаторы показались бы народу преступниками или лунатиками, которые ни в коем случае не сумели бы зажечь народный энтузиазм или управлять целой нацией в течение двенадцати долгих лет.

Дух этого динамизма прямо противоположен духу цивилизации. Первый ищет жизнь в движении, перемене и эксплуатации; второй — во все века стремился создать форму, в которой жизнь может расширяться, создавать и обеспечивать свою безопасность. И действительно, христианская цивилизация, несмотря на все ее недостатки и ошибки, представляет собой самое лучшее, что человеку со всей его неполноценностью до сих пор удалось создать. Но людская алчность и эгоизм никогда адекватным образом не усмирялись. Преступления против всего человечества постоянно совершались не только посредством открытых действий, но — и, 20 возможно, даже более чаще — из невежества и крайне эгоистических побуждений. В результате нужды слабых игнорировались, а сильные поступали по-своему.

Но менее наделенные в материальном и психологическом плане люди имеют такую же долю инстинктивных желаний и такую же сильную волю к жизни, как и более привилегированные. Эти, столь упорно подавляемые естественные стремления, не могут оставаться бездействующими бесконечно. Дело не столько в том, что восстанет индивид — при обшеизвестном долготерпении масс, — сама природа восстанет в нем: когда приходит время, силы бессознательного вскипают и выплескиваются наружу. Однако опасность такого извержения не ограничивается менее удачливыми членами общества, ибо инстинктивные желания множества более удачливых его представителей подавлялись также, и не алчным высшим классом, а слишком жестким господством морального кодекса и общепринятого закона. Эта группа тоже проявляет признаки мятежа и может взорваться неуправляемым насилием, как это совсем недавно произошло в Германии. Если такое случится где-нибудь еще, высвободившиеся энергии понесут в мир дальнейшее разрушение. Но существует другая возможность — вновь искусственно, с помощью мощного архетипа или символа направить в нужное русло эти скрытые силы, пробуждающиеся в бесчисленном количестве индивидов, и таким образом создать для себя новую форму, прокладывая путь к новой стадии развития цивилизации, как это было в начале христианской эры.

Коммунистическое экспансионистское движение представляет собой аналогичную угрозу мировому порядку. Под видом оказания помощи слаборазвитым и угнетенным народам коммунистические вожди стремятся к мировому господству и тотальной эксплуатации. То, что народ готов поддержать их амбиции, несмотря на ожидаемые трудности, красноречиво свидетельствует о динамическом волнении в бессознательном людских масс.

Этот новоявленный динамический или демонический дух наделен почти невероятной энергией, которая до настоящего времени почти полностью оставалась недоступной сознанию. Может ли он создать новый мировой порядок? До тех пор, пока продолжает проявляться только в разрушении — естественно не может. Не может он и быть ассимилирован старым духом, определяющим ценности с точки зрения всего упрочившегося и хорошо 21 проверенного. С другой стороны, вытеснение его обратно в бессознательное не представляется возможным. Он уже укоренился. И столь мощная жизненная сила не может не оказать своего влияния на дух, который создает и сохраняет, если последний вообще уцелеет.

Эти два мировых духа, называемые греческой философией «ростом» и «горением», пребывают в смертельной схватке, и мы не можем предсказать ее исход. Страх по поводу того, что они могут буквально уничтожить друг друга, не рассеивается с наступлением мира. Победит ли революционный дух и станет ли он господствующим в следующей мировой эпохе? Будет ли одна война следовать за другой, а каждое перемирие служить лишь поводом для новой вспышки агрессии? Или же мы можем надеяться, что из нынешнего сражения и страданий родится новый мировой дух, который создаст для себя новую совокупную цивилизацию? На эти вопросы может ответить только время, ибо даже в нашу эпоху катаклизмов мировые движения разворачиваются очень медленно, и едва ли кому-нибудь из ныне живущих доведется увидеть исход этой схватки на всемирной сцене. Однако, в связи с тем, что этот конфликт — конфликт философий, «духов», т.е. психологических сил в индивидах и нациях, то, возможно, психологи на основании понимания законов, управляющих этими силами, смогут дать нам ключ к его вероятному развитию? Ведь психолог может наблюдать развертывание этого же самого конфликта в миниатюре в отдельных личностях. В конечном счете проблемы и противостояния, нарушающие мировой покой, должны разрешиться в душе индивидов, прежде чем они будут сняты во взаимоотношениях наций. С этой точки зрения, они должны быть разрешены на протяжении одной жизни.

В индивиде основные инстинкты требуют удовлетворения не менее настоятельно, чем в нации; и здесь тоже цивилизация навязывает правила поведения, направленные на подавление или модификацию этого требования. Каждый ребенок подвергается воспитанию, сдерживающему его естественную реакцию на собственные импульсы и побуждения. Такое сдерживание заменяет общественные или общепринятые нормы поведения. Во многих случаях в результате сознательная личность оказывается слишком сильно обособлена от своих инстинктивных корней; она становится слишком слабой и хрупкой, а возможно, даже и заболевает; это продолжается до тех пор, пока с течением времени подавленные инстинкты не восстают и не поднимают революцию, подобную той, что угрожает покою мира.

В индивиде, как и в нации, вытекающий конфликт может вызвать асоциальные или криминальные реакции; или, если подобное поведение не допускают его моральные устои, — невротические либо даже психотические проявления. Однако никакого реального разрешения такой фундаментальной проблемы не существует, за исключением осознанного переживания конфликта, возникающего, когда инстинкты восстают против чрезмерного угнетающего управления сознательного эго. Если эго вернет свой контроль, то восстановится status quo ante и продолжится истощение жизни, которое может завершиться полной стерильностью. С другой стороны, если подавленные инстинкты обретут власть и сместят эго с его господствующего положения, то индивид окажется в опасности моральной или психической дезинтеграции. То есть он либо утратит все моральные ценности — как говорится, «пошло оно все к черту» — либо потеряется сам в неразберихе коллективных или безличных инстинктивных побуждений, которые вполне могут нарушить его психическое равновесие.

Но если у столкнувшегося с такой проблемой индивида достаточно отваги и уравновешенности, чтобы в открытую разобраться с этим вопросом, не позволяя ни одному из соперничающих элементов отступить в бессознательное, невзирая на последующую боль и страдания, то конфликт может разрешиться в глубине бессознательного спонтанно. Такое разрешение появится не в форме интеллектуального умозаключения или продуманного плана, а всплывет в сновидении или фантазии в виде образа или символа столь неожиданного и вместе с тем настолько адекватного, что его появление покажется чудом. Такой символ помогает найти выход из тупика. Он способен совместить противостоящие требования психики в новообразованную форму, благодаря которой жизненные энергии могут устремиться в новом, созидательном направлении. Юнг назвал этот символ примиряющим3. Его сила способствует не только разрешению безвыходной ситуации, но и осуществлению трансформации или модификации инстинктивных влечений индивида: в личностной сфере это соответствует такой модификации инстинктов, которая, по меньшей мере до некоторой степени, была осуществлена в масштабах расы на протяжении столетних культурных усилий.

Это нечто совершенно отличное от изменения сознательной позиции, возможного в результате воспитания или образования. Это не компромисс и не решение проблемы, достигнутое благодаря усилению контроля за асоциальными тенденциями, вспышками гнева и тому подобного. Первоначально конфликт возник именно потому, что такие попытки морального контроля были либо безрезультатными и индивид остался во власти собственных необузданных желаний, либо слишком успешными, и в этом случае его насущные жизненные ключи оказывались перекрытыми внутри него, а сознательная жизнь становилась сухой и серой. Примиряющий символ появляется только после провала всех таких сознательных попыток найти решение. Он всплывает из глубин бессознательной психики и оказывает свое созидательное влияние на недоступном рациональному сознанию уровне психической жизни, где он способен осуществить изменение самого характера инстинктивного стремления, в результате которого фактически меняется природа побуждения «Я хочу».

Это звучит почти невероятно. Тем не менее, не подобное ли изменение произошло в результате культурной эволюции человечества? Оно представляет различие между первобытным, или диким, и культурным человеком. Человека примитивной культуры можно обучить всем ремеслам и наукам западной цивилизации, однако его глубочайшие реакции так и останутся примитивными: всякий раз при пробуждении какой-либо сильной эмоции или возникновении стрессовой ситуации он будет находиться во власти бессознательных импульсов. В противоположность этому, инстинктивные реакции западного человека в значительно большей степени связаны с его сознательным эго и намного более надежны. Однако, как нам хорошо известно, он ни в коей мере не остается таким цивилизованным — в глубочайшем смысле этого слова — всегда. Очень многие индивиды на самом деле не достигли того психического развития, что в целом повлияло на идеалы нашей цивилизации и характер людей, которые в силу сложившегося факта являются поистине культурными личностями.

Этот момент может прояснить исторический пример, демонстрирующий различие качества инстинктивных реакций различных людей в условиях сильного стресса. Когда полярная экспедиция Грили, потерпев неудачу, вынуждена была зимовать на крайнем севере без продуктов питания и топлива, некоторые из ее членов под влиянием тех лишений и неизвестности, что им пришлось вынести, сильно опустились. Девид Брейнард пересказал эту историю в Пе Outpost of the Losf. Одни не пускали своих товарищей в общий спальный мешок, чтобы согреться после арктического холода, когда они возвращались с поисков пищи для всей группы; другие стали воровать скудные запасы пропитания; неоднократно существовала опасность завершения различных ссор кровопролитием. Однако подобное моральное разложение затронуло не всех членов экспедиции. Некоторые, в особенности Брейнард и сам Грили, сохраняли самообладание на протяжении всего этого тяжелого испытания и как само собой разумеющееся жертвовали собой ради благополучия всей группы.

Что же удержало их от разложения? Возможно, у этих людей сознательное эго оказалось более организованным и тренированным и потому они могли эффективнее контролировать примитивные побуждения, на которых основывается человеческая психика? Эти люди страдали от голода и холода не менее своих товарищей, а озабочены судьбой экспедиции были даже сильнее остальных. Почему они не пали духом и не взрывались вспышками неконтролируемой ярости? Может быть, у этих двух индивидов форма самого инстинктивного побуждения претерпела тонкую трансформацию, в результате чего скрьшаюшийся внутри первобытный человек оказался не таким грубым и эгоистичным, как у их товарищей? Мы не можем покончить с этой проблемой утверждением, что Брейнард и Грили просто оказались лучше остальных. Существует достаточно примеров, когда люди в условиях сильного стресса в ответ на несдерживаемые инстинктивные импульсы иногда поступали совершенно эгоистичным образом, но впоследствии, после некоторых незабываемых внутренних переживаний обнаруживали, к своему удивлению, что их спонтанные реакции изменились настолько, что они даже уже и не помышляют об асоциальных действиях. В подобных случаях приходится делать вьшод об изменении характера безличного импульса. Дело не в том, что эти индивиды более героичны или умышленно менее эгоистичны, чем прежде. Факт заключается в том, что изменилось их сознание. Их собственные нужды и безопасность просто не выходят на передний план, и безличный импульс уже больше не проявляет себя чисто эгоистическим образом в процессе вполне

*Потерянный аванпост (англ.). — Прим. ред.

спонтанной реакции на ситуацию. Такой человек свободен от принуждения своих примитивных влечений; его сознание уже больше не идентифицирует себя с инстинктивным или соматическим «Я», а смещается к новому центру, в результате чего глубоко изменяется все его существо.

Подобного рода трансформации характера часто наблюдаются после религиозного обращения, когда их появление ожидается как результат лишений и тяжелых испытаний религиозной инициации. В отдельных случаях они происходят после глубоких эмоциональных переживаний абсолютно личного характера. Классическим примером служит переживание Павла по дороге в Дамаск: благодаря ему изменился его характер и само направление его жизни. С этим изменением он прожил до конца своих дней. Это не было простым выражением преходящего настроения; не было это и примером энантиодромии — драматического перехода к противоположной комплементарной позиции, который часто происходит в так называемых массовых обращениях и может с одинаковой легкостью осуществляться в обоих направлениях. Напротив, результатом снизошедшего на Павла просветления была далеко идущая и устойчивая трансформация, затронувшая всю его жизнь.

Глубокие психологические изменения подобного типа могут происходить в результате внутреннего переживания, названного Юнгом процессом индивидуации4. Такие изменения можно наблюдать у людей, подвергающихся анализу по разработанному в аналитический психологии методу. Это изменение затрагивает сам характер основных инстинктов, которые, вместо того чтобы компульсивным образом оставаться привязанными к своим биологическим целям, трансформируются для работы в сфере психики.

Эти трансформации, наблюдаемые у отдельных личностей, аналогичны психологическим изменениям, происходящим в человеческой природе, начиная с времен человекообразной обезьяны и до самых развитых и цивилизованных представителей современного человечества. Мы можем проследить, хотя бы приблизительно, стадии постепенной модификации и трансформации инстинктивных побуждений, сменявшие друг друга с ростом и развитием сознания в ходе нашей долгой истории. Развитие индивида проходит аналогично: то, что было достигнуто человеческой расой за бесчисленные века, должно повториться за 26 короткий промежуток в несколько лет в каждом мужчине и в каждой женщине, для того чтобы индивиды каждого поколения могли достичь личного уровня сознания, соответствующего их эпохе. Фактически этот процесс должен быть ускорен, чтобы каждое поколение могло внести свой весомый вклад в психическое развитие человеческой расы.

За многие столетия были разработаны различные методы ускорения этого процесса.

Некоторые из них использовались достаточно долго, но впоследствии были отвергнуты.

Иногда метод, удовлетворяющий особенностям одного столетия, не соответствовал следующему. Ни один из них не оказался универсальным. Из современных главным является метод, разработанный медицинскими психологами, открывшими, что невротические и другие психические заболевания часто являются следствием инфантильности или примитивности, сохраняющихся на заднем плане психики пациента. Особое внимание Юнг уделял культурным аспектам и значению человеческих проблем, которые поверяли ему пациенты. Поэтому ему удалось углубить наше понимание процесса развития сознания в большей мере, чем кому-либо из его предшественников в этой области, сфера интересов которых, главным образом, сосредотачивалась на терапевтических аспектах психологической работы. Ценность и значение этих открытий едва ли можно переоценить, ибо Юнг продемонстрировал, что ускорение эволюции инстинктивных влечений действительно возможно. И, таким образом, можно способствовать культурному развитию индивида, который не только освобождается от своих асоциальных побуждений, но и одновременно обретает доступ к энергии, ранее запертой в биологических и инстинктивных механизмах. Благодаря такой трансформации мужчина или женщина становятся культурными и цивилизованными личностями, достойными гражданами мира.

Предположение о том, что отношение индивида к своим личным конфликтам и проблемам может как-то ошутимо влиять на международную ситуацию, затрагивающую судьбы миллионов людей, может показаться абсурдным, как и переключение с обшей проблемы на индивидуальную, как если бы они были эквивалентны. Тем не менее так поступать должен каждый, обладающий даже минимумом психологического инсайта, если он хочет понять эпоху, в которой живет, или внести сознательный вклад в разрешение мировой проблемы.

27 Участвующие в мировом кризисе миллионы людей — индивиды; эмоции и динамические побуждения, стоящие за столкновениями армий, — зарождаются в индивидах. Это психические силы, скрывающиеся в индивидуальных психиках. В настоящий момент тысячи людей до сих пор заражены теми психическими инфекциями, которые совсем недавно породила мировая война. От этого психического заболевания пострадали не только тоталитарные нации; нам тоже грозит эта зараза по той простой причине, что мы живем в том же самом мире, а психические силы не знают географических границ.

В индивиде, как и в государстве, тоталитарная позиция препятствует элементарной свободе части целого. Одна из частей присваивает себе всю власть и привилегии, практически порабощая или карая остальные части, если они отказываются поддерживать доминирующий элемент. Однобокость психического развития западного человека очень похожа на жесткую однонаправленность этой позиции. Сознательное эго взяло на себя власть над всей психикой, часто игнорируя само существование других реальных нужд и ценностей. Оно подавило эти другие аспекты психики и вытеснило их в тайные глубины бессознательного, где они попали под влияние темных архаичных сил, которые, подобно «образам скрывающимся под водами сна», беспрестанно пребывают в неизведанных уголках человеческой психики. Для того чтобы в психическом развитии человека произошел какой-либо дальнейший шаг вперед, необходимо положить конец исключительному господству сознательного эго и модифицировать первобытную безжалостность самих примитивных инстинктов, чтобы их энергия была доступна для культурного прогресса индивида, а вместе с тем — и всего общества.

Когда благодаря изучению собственного бессознательного индивид расширит свои познания о скрытых сферах психики и осознает богатство и жизненную энергию этого непознанного мира, его отношение к внутренним динамическим и безличным силам в корне изменится. «Я» с его мелочными личными желаниями окажется незначительным, а индивид, благодаря углублению инсайта и лучшему пониманию смысла жизни, сможет освободиться от господства бессознательных побуждений.

Тот факт, что подобная перемена возможна в индивиде, может дать нам ключ к направлению, по которому должно следовать человечество, чтобы избавиться от повторяющихся вспышек 28 насилия, угрожающих самому его существованию. Для человеческой расы опасность исходит не от недостатка материальных ценностей или технического неумения использовать их, а от неотступной дикости самого человека, духовное развитие которого столь далеко отстает от его научных знаний и технической изобретательности.

1. К.Г. Юнг в книге «Mysterium Coniunctionis» говорит: «"Религия" на примитивном уровне представляет собой психическую регулирующую систему, скоординированную с динамизмом инстинкта. На высшем уровне эта изначальная взаимозависимость иногда утрачивается, и тогда религия легко может начать противодействовать инстинкту, в результате чего первоначальные компенсирующие отношения вырождаются в конфликт, религия «окаменевает» в формализме, а инстинкт теряет свою силу». Юнг К.Г.

Mysterium Coniunctionis. — М.: Рефл-бук; К.: Ваклер, L997. - С. 450.

2. Это было написано в 1946 г.

3. См. обсуждение примиряющего символа в Psychological Types, pp. 258ff., 478ff and chap. V. [Рус. пер. — Юнг К.Г. Психологические типы. —М, СПб.: Прогресс-Универс, 1995].

4. Подробное описание этого процесса, основанное на изучении двух клинических случаев, было опубликовано Юнгом в работе «Исследование процесса индивидуации» в книге «Архетипы коллективного бессознательного» и в работе «Psychology and Religion» в Psychology and Religion: West and East (C.W., II). Две другие истории болезни с подробным субъективным материалом представлены Н. G. Baynes, Mythology of the Soul.

[Рус. пер. Юнг. К.Г. Психология и религия. В кн.: Юнг К.Г. Архетип и символ. — М.:Ренессанс, 1991.] Практические аспекты данного процесса обсуждаются в последующих главах настоящей книги.