7 ВОСПРОИЗВЕДЕНИЕ II. Материнство: Лелеющее и Пожирающее

Инстинкт, обеспечивающий продолжение рода, достигает своей цели через удовлетворение сексуальности лишь отчасти. Наслаждение от этого удовлетворения соблазняет индивида играть активную роль в оплодотворении яйцеклетки. Но конечный результат этого акта, в том, что касается самого сексуального влечения, является сопутствующим явлением — случайным следствием, которое ничего не прибавляет и не убавляет от переживания полового акта как такового.

У всех живых существ, за исключением человека, отсутствует осознание связи между половым сношением и беременностью. Даже у людей, полностью осведомленных о такой связи, знание может быть чисто интеллектуальным; обычно оно не является неотъемлемой частью ни стремления к сексуальному контакту, ни фактического переживания полового акта. Зто особенно справедливо в случае мужчин, но не относится в такой же мере к женщинам. Материнский инстинкт настолько важен, чю репродуктивное влечение может появиться в форме желания иметь детей без какоголибо внутреннего физиологического или психологического осознания стремления к половому сношению. У таких женщин сексуальный аспект репродуктивного инстинкта подавлен или недостаточно развит. Тем не менее, некоторые фригидные или полностью нечувствительные в сексуальном плане женщины страстно хотят забеременеть — странное явление, вероятно, встречающееся только в условиях современной цивилизации.

170 Эта ситуация имеет психологический аналог: иногда в процессе развития любви перескакивается стадия, на которой акцент фокусируется на любви к партнеру, эта стадия должна занимать промежуточное положение между детской стадией любви к родителям и родительской стадией любви к ребенку. Многие молодые люди переходят непосредственно, или почти непосредственно, из детства в положение родителя не только внешне, но и по характеру любовных отношений, которые они способны устанавливать. Например, девушка в детстве и юности сосредотачивает свою любовь на ком-то старше и мудрее себя, на том, кто может защитить и направить ее — другими словами, на реальном или суррогатном родителе. Затем она выходит замуж.

Практически немедленно она либо превращает своего мужа в отца, либо принимает его за ребенка и соответственным образом поступает по отношению к нему. Переход аналогичного типа может происходить и у мужчин. Однако в связи с большей настоятельностью сексуального импульса у мужчины, этот переход встречается у мужчин не так часто, за исключением случаев, когда отношение к матери явилось особенно важным элементом в эмоциональном развитии мужчины.

Сам сексуальный импульс удовлетворяется совокуплением, и это, no-видимому, отмечает завершение цикла. Но если происходит оплодотворение и начинает развиваться зародыш, в организме женщины и, как правило, в ее психологическом состоянии, происходят изменения. Такая физиологическая и психологическая трансформация мужчину не затрагивает; он может даже не знать того факта, что результатом акта, в котором он принимал участие, явилась беременность, ибо после того, как сперматозоид покидает его тело, их дороги расходятся.

Однако в случае с женщиной ситуация совершенно иная. Если она достаточно сознательна и интроспективна, для того чтобы критически оценивать свое субъективное состояние, то заметит, что реагирует по-новому. Ее ощущения, мысли и те глубинные импульсы, которые поднимаются из бессознательных уровней, претерпевают характерную для беременности перемену. Такая психологическая перемена каким-то образом связана с протекающими в женском теле физиологическими процессами. Зги процессы протекают за порогом сознания, и женщина не может ни непосредственно наблюдать их, ни контролировать; они дают знать о себе только своим физиологическим следствием. Новые 171 психологические факторы, связанные с биологическими изменениями, также зарождаются за порогом сознания, и их действие проявляется в необычных настроениях и изменившихся взглядах на жизнь, которые совсем не зависят от возможных представлений о материнстве; они возникают сами по себе и могут казаться странными.

Они составляют новое восприятие жизни.

Может наблюдаться реакция и на более глубоком уровне бессознательного.

Беременность обычно высвобождает образы загадочного и архаического типа, поднимающиеся из бездонных кладезей бессознательного. Это явление связано с тем фактом, что вынашивание плода является коллективной или родовой задачей, навязываемой инстинктом для сохранения рода. В то же самое время это и личное дело, имеющее индивидуальное значение для каждого мужчины и каждой женщины. Но с их стороны было бы ошибкой считать его исключительно личным; ибо, производя на свет потомство, они подчиняются одному из древнейших законов природы, а именно тому, что жизнь индивида должна быть посвящена не только самосохранению, но и продолжению рода. По этой причине переживание материнства приводит женщину к непосредственному соприкосновению с изначальным женским естеством, дремлющим в глубине ее, которое пробуждается ото сна, когда начинается выполнение вековой задачи воспроизведения. Эта архетипическая женщина принимает большее участие в управлении ситуацией, чем представляет себе большинство женщин. Если бы это было не так, то как бы смогла женщина, не имеющая никакого опыта или инструктажа в отношении беременности и деторождения, так сказать, инстинктивно знать, как кормить ребенка в матке и как его рожать, когда придет нужное время? Несколько неуместно употреблять слово «знать» в обсуждении бессознательных инстинктивных функций, которые может безошибочно выполнять каждое живое существо женского пола. Тем не менее, для каждой женщины, становящейся матерью, они составляют новое переживание, по крайней мере часть которого требует сознательного содействия. Она не знает, в чем заключается это содействие до тех пор, пока не наступит соответствующий момент. И тогда, у нее возникает несколько иррациональное ощущение, что она знала это испокон веков. Однажды одна молодая мать сказала мне: «Роды беспокоили меня, ибо я боялась, что по незнанию могу сделать что-нибудь не так. Однако, 172 когда пришло время, я неожиданно поняла, что знала о них все, начиная с сотворения мира». Это неосознаваемое «знание» исходит от архетипической женщины в бессознательном, пережившей бесконечное число деторождении в далеком прошлом.

Материалы, касающиеся этого архетипа, наличествуют в большом изобилии. С самого начала истории он являлся темой мифов и легенд, демонстрирующих его действие в духовной и эмоциональной сферах, а также развитие и изменение на протяжении столетий. Так, примитивные космогонии часто вполне буквально рассматривают землю как мать, породившую человеческую расу. Дополнительные свидетельства предоставляет нам унаследованный миром запас статуй и изображений, представляющих Великую Мать.

Эти произведения искусства чрезвычайно помогают в изучении значения материнского архетипа. Фигура матери привлекала художника в человеке всех времен и народов, и он ощущал необходимость выразить в живописи и скульптуре то, что она означает для него. Юнг пишет:

«Ближайшим изначальным образом является мать, так как она во всех отношениях представляет собой самый близкий объект и источник чрезвычайно сильных переживаний; кроме того, эти переживания приходятся на самый впечатлительный период человеческой жизни. Так как в детстве сознание развито еще слабо, то мы не можем говорить здесь об "индивидуальном" переживании. Однако мать является архетипическим переживанием; она известна более или менее бессознательному ребенку не как определенная индивидуальная женская личность, а как мать, как архетип, наделенный существенными возможностями»1.

Своими попытками выразить эти «существенные возможности» в конкретной форме человек пытался освободиться от их внутреннего бремени. Впоследствии посредством исполняемых перед облеченным в конкретную форму образом обрядов он мог выразить свое отношение к ценности, представляемой этими возможностями; одновременно он мог отделить себя как свободного индивида от безличного демонического инстинкта, выражаемого этим образом.

По этой причине художники обычно изображали Мать не в личной форме, воспроизводящей сходство с их собственной матерью, а в универсальной — как Мать Землю, Мать Богиню или Великую Мать. Миссис Ольга Фройбе- Каптейн собрала коллекцию2 173 насчитывающую более тысячи изображений этой богини, относящихся ко всем периодам исторических и доисторических времен со всех уголков земли. Эта коллекция, существенно пополненная, была использована Эрихом Нойманном в основе его классической интерпретации значения этого фундаментального архетипа'.

Универсальность образа просто впечатляет. И действительно, тот факт, что на протяжении веков создано столь великое множество изображений женщины-матери, является свидетельством страстного интереса человека к переживанию женщины как существа, вынашивающего и вскармливающего жизнь. Представляем ли мы себе ее как мать или просто называем символом плодородия, — остается фактом, что женщина как создательница и кормилица жизни имела потрясающее значение для человечества.

Художники стремились сотворить общий, универсальный образ женщины, который бы воплощал в себе присущие ей силу и влияние: каждый пытался запечатлеть свой внутренний образ этого аспекта женственности.

Этот внутренний образ воспроизводился бесчисленное количество раз. Часто для того чтобы он сохранился как нетленное изображение, его вырезали из самых твердых и долговечных материалов. Например, многие статуи высечены из камня во времена, когда человек использовал самые простейшие из инструментов. Нас поражает удивительная сила и настойчивость, побуждавшая первобытного человека, внимание которого было крайне неустойчивым, к целенаправленному усилию, необходимому для выполнения такой работы.

Похоже, глубокий инстинкт, заставлял человека отразить в долговечной форме образы самых важных переживаний. Совершенно естественно, что наиболее часто воспроизводились образы, олицетворяющие человеческие переживания наиболее общего или универсального характера, так называемые архетипические образы. Ибо архетипы сформированы в результате накопления бесчисленных реальных переживаний, пронизывающих всю историю человеческой расы. Они служат психологическими аналогами инстинктов, выступая, так сказать, инстинктивными паттернами. Один из самых фундаментальных архетипов — это образ матери. Воспоминания о матери универсальны и простираются в глубокое детство каждого индивида. Мать бьша самым важным и неизбежным фактом в жизни ребенка задолго до того, как отец начал играть какую-либо существенную роль. Воспоми- 174 нания о матери уходят своими корнями в самую отдаленную родовую память. В ранних обществах семья состояла из матери и детей; отец был лишь приходящим гостем. Так, для расы, так же как и для ребенка, мать представляется тем, «кто всегда рядом». Она служит извечной, нескончаемой, изначальной первопричиной.

Соответственно, мать или зрелая женщина является универсальным персонажем почти всех мифологий. Иногда почитаются мать и дочь, как в греческом поклонении Деметре и Персефоне; временами — это мать и сын, например, Иштар и Таммуз, Афродита и Адонис; или изредка — бабушка и ее внук-герой, как в некоторых мифах американских индейцев. Самые ранние религиозные обряды человечества в значительной мере связаны с этой Великой Матерью, ее делами, атрибутами и отношением к людям. Тот биологический факт, что мать служит источником жизни на физическом уровне представляет собой, вероятно, самую раннюю форму архетипического образа, вошедшую в религиозный ритуал. Однако религиозные символы не являются неизменными и твердо установившимися на все времена. В ходе длительных стадий истории они подвергаются очень медленному изменению, тесно связанному с эволюцией культуры. Трансформация символов соответствует психологическому развитию людей, протекающему по мере модификации инстинктов, осуществляющейся на протяжении столетий в процессе, названном Юнгом психизацией. Эволюция греческих богов от бесшабашных искателей приключений «Илиады» до безмятежных обитателей Олимпа более поздних греческих поэтов и философов — замечательный пример перемен, происходящих в характере народных богов в процессе перехода людей от варварства к цивилизации.

Аналогичное изменение претерпевают символы, появляющиеся в сновидениях современных индивидов. В переходный период, например, в процессе анализа, архетипические образы часто возникают в сновидениях и фантазиях в довольно архаических формах. Это указывает на активацию в психике древних или глубоко укоренившихся в психической структуре проблем или тем, требующих внимания.

Например, когда отношения с родителями развиваются не должным образом и индивид начинает понимать, что его продвижение вперед блокируется, в сновидениях начинают появляться архетипы родителей. Поначалу они могут возникать под маской современности; но если проблема не может быть разре- 175 шена на этом культурном уровне, то встречающиеся в сновидениях и фантазиях образы начнут принимать все более и более отдаленные и архаические формы. Сперва в содержании сновидения может быть представлена реальная мать, затем бабушка и наконец образ обобщенной пожилой женщины. Это может быть старуха из прошлого — в случае европейца, возможно, старомодная крестьянка или средневековая фигура, а в случае американца — старая няня-негритянка или индейская скво. Иногда этой фигурой выступает мифологическая старая карга, едва сохраняющая человеческий облик и отличающаяся архаическим или диким поведением.

При подобных обстоятельствах проблема должна разрешаться более фундаментально.

Такой индивид не способен принять психологическое мировоззрение своего поколения, считая его само собой разумеющимся. Он должен вернуться к психическим истокам и повторить в своих переживаниях историю расы. Этот процесс может протекать бессознательно, в сновидениях или фантазиях, не понимаемых человеком. Но вся ценность данного процесса не может быть усвоена, если повторение не переживать сознательно, ибо уроки прошлого способствуют осуществлению адаптации к современной жизни только посредством сознательного понимания.

Индивид, по какой-либо причине неспособный безоговорочно обосноваться на стадии, достигнутой его поколением, должен самостоятельно прожить долгую историю развития человечества и прийти к психической цивилизованности путем сознательного процесса.

Поскольку он не разделяет культурного развития своей эпохи, которое ко многим приходит совершенно естественно как унаследованный дар, то ему необходимо добиться этого уровня культуры собственными усилиями. Развитие должно стать индивидуальным достижением. Этот процесс соответствует психической эволюции, способствовать которой предназначены религиозные инициации. В некоторых религиозных системах такой воспитательный процесс разработан лишь приблизительно; однако в других, особенно на Востоке, достигнута весьма высокая степень специализации. На практике обнаружено, что выделяемые этими системами уровни сознания, соответствуют стадиям развития, через которые проходит индивид в процессе психоанализа, вдобавок, используемые в религиозных ритуалах символы часто удивительным образом соответствуют тем, что по- 176 являются в сновидениях и фантазиях в ходе анализа. Считалось, что индивиды, посвященные в обряды древних религиозных систем, тем самым освобождаются от животной или инстинктивной сущности. Таким образом, они наделялись душой и из простых животных превращались в людей: мы бы сказали, что они становились сознательными индивидами.

Отношение индивида к матери — это один из решающих факторов психологического развития ибо ранние отношения с матерью означают зависимость и потому что для ребенка она представляет женскую сторону жизни. Как отмечает Юнг:

«В бессознательном мать всегда остается сильнодействующим изначальным образом, определяющим и окрашивающим в индивидуальной сознательной жизни наше отношение к женщине, к обществу и к миру материи и духа. Однако это влияние настолько тонкое, что, как правило, сознательно данный процесс не распознается»4.

Таким образом, мать представляет принцип привязанности, чувственных ценностей и любви. Юнг назвал его принципом spoof.

До тех пор, пока эрос находится под влиянием матери и символизируется ее образом, он продолжает оставаться неразвитым. Ибо, когда чувственными ценностями наделяется мать, инициатива неизбежно принадлежит ей. Ребенок выступает лишь реципиентом чувства, а не его инициатором, и поэтому не исследует и не развивает потенциальные возможности своего характера. Для человека, чье отношение к матери осталось неизменным и не вызывающим возражений, любовь означает не «Я люблю», а «Я любим». Способность любить как зрелый человек можно обрести только после того, как индивид избавится от детской привязанности к матери. До тех пор, пока будет нуждаться в материнской любви, он будет оставаться зависимым. Если он не может сам дарить любовь и теплоту чувств, значит он не способен ни к какой личной инициативе в сфере любви. Его позиция может казаться доминирующей, ибо он требовательный реципиент — «семейный божок», которому мать всегда готова услужить. Но его любовная жизнь скована априорной близостью с матерью — которая, будучи первой, определила условия, регулирующие весь мир ребенка.

Повзрослев, такой ребенок может оказаться в достаточной мере приспособленным к жизни вне семейного круга и даже выработать высоко дифференцированное отношение к интеллектуальной и мужской стороне жизни, где он вполне компетентен.

177 Однако в своих эмоциях он склонен оставаться весьма инфантильным, ибо ему не удалось освободиться от материнской зависимости. Такое состояние настолько распространено, что многие люди едва ли осознают его существование. Представление зрелых мужчин и женщин о связи между ребенком и матерью как об идеале любви можно назвать почти нормальным. Однако хотя такие отношения абсолютно приемлемы для детей, они едва ли соответствуют эмоциональным нуждам взрослых. До тех пор, пока эрос остается под влиянием матери, мужчины и женщины не могут представить себе нового идеала взаимоотношений, не говоря уже о том, чтобы наладить их в реальности.

Следует помнить, что предшественником эмоции, называемой нами любовью, является не сексуальный инстинкт и не отношения между половыми партнерами, а материнский инстинкт и отношение матери к ребенку. Поэтому, если это отношение не будет позитивным и не будет развиваться благоприятным образом, вся жизнь взрослого человека будет затруднена отсутствием фундамента, на котором он смог бы выстроить свои последующие взаимоотношения. Материнская забота о потомстве, даже среди животных, несла в себе зачатки любви задолго до появления каких-либо отношений между зрелыми представителями противоположных полов — не считая мимолетных сближений с целью полового удовлетворения. Совершенно справедливо, что такая забота, будучи не более чем биологическим побуждением, основывалась на идентификации с потомством; тем не менее, в ней можно видеть верные признаки предшественницы любви.

В древние времена, как и в некоторых примитивных племенах сегодня, половой контакт сопровождался не нежностью, а борьбой. В сексуальной игре искушенных любовников элемент борьбы часто присутствует как инстинктивный признак, обычно проявляющийся в виде игры вследствие психической модификации инстинкта. Тем не менее, он все равно еще несет на себе отпечаток более примитивного и дикого прошлого. Действительно, даже современные, так называемые цивилизованные личности могут обнаружить в себе скрытые элементы садизма или мазохизма, вытесненные в бессознательное и ожидающие лишь момента половых сношений, чтобы поднять свои уродливые головы. Когда — относительно поздно в человеческой эволюции — появилось устойчивое спаривание, возникла определенная преданность по отношению к партнеру. Однако вначале такой союз 178 заключался в большей мере для зашиты потомства, а не из-за эмоциональной связи в паре. Даже теперь в браке, где умерла любовь, муж и жена могут решать семейную проблему, ставя во главу угла потребности детей, в ущерб своим желаниям или требованиям ситуации. Ибо любовь, известная нам сегодня, выросла из отношения матери к ребенку, и с самого начала она была любовью матери к ребенку, а не любовью ребенка к матери.

Однако на своем самом примитивном уровне — среди необразованных аборигенов какой-нибудь отсталой страны или у якобы цивилизованных и развитых жителей Запада — любовь матери к собственному ребенку является бессознательной инстинктивной реакцией. Это пока еще не реальная забота об отпрыске как отдельном существе; такая любовь скорее основывается на идентификации. Мать реагирует на своего ребенка так, как если бы он все еще оставался частью ее собственного тела, как это было в период беременности. Ребенок — это часть ее, она любит его так же, как любит себя и распоряжается им по своему усмотрению. Инстинктивная идентификация служит основой и источником материнской любви, какие бы изменения та не претерпевала. У животных и людей примитивной культуры не существует законов, защищающих молодое поколение, даже если им пренебрегают и плохо обращаются или воспитывают и кормят лишь так, как диктует бессознательньш инстинкт матери. Если младенец кажется ей лишним, она может бросить его или убить так же легко, как при иных обстоятельствах может пожертвовать собственным благополучием или даже жизнью ради его защиты.

По этой причине архетипическая фигура матери6 в самых примитивных мифах и скульптурах изображается огромной, всемогущей и подавляющей. Соответственно, практиковавшиеся в связи с ней ритуалы были направлены не на поиск любви, а на умиротворение. В этих мифах мать представлена в ее варварском или животном аспекте, крайне отталкивающем для цивилизованных людей. С другой стороны, сегодня мы нередко слышим, как отчаявшиеся матери бросают или убивают нежелательных младенцев даже в христианских странах. А при близком знакомстве с неприглядной стороной семейных историй обнаруживается, что так называемые отвергнутые дети вырастают даже в ситуациях, когда физическое и материальное благополучие ребенка всегда служило объектом пристального внимания. В сновидениях таких детей или мужчин и женщин, вырастающих из них, обнаружива- 179 ются следы архетипической, первобытной матери. Ибо она оказала намного большее влияние на их психологическое развитие, чем показная сознательная позиция реальной матери, забота которой о их счастье и здоровье была поверхностной.

Эту ситуацию иллюстрирует история одного очень впечатлительного художника, вся жизнь которого была исковеркана страхом и горечью. Эти отрицательные чувства были направлены на его покойную мать и старшую сестру, а в особенности — на католическую церковь. Он ощущал, что его сестра и церковь (Mater Ecclesia) стремятся подавить его, задавить и уничтожить. В ходе анализа он весьма эмоционально вспомнил один эпизод, имевший место, когда ему было шесть или семь лет. Он играл на пустыре возле дома, куда ему было запрещено ходить, поскольку там собирались городские бродяги и хулиганы. Однако он был мальчишкой, и пустырь привлекал его своей атмосферой неизведанности и приключений. На этот раз, пробравшись через дыру в заборе, он увидел двух полицейских, которые шли через площадку навстречу друг другу. У одного из них в руках был сверток. Мальчишка нырнул за куст и оставался там незамеченным. Мужчины встретились как раз напротив его укрытия и развернули сверток. Мальчик с ужасом увидел, что в нем было тело мертвого ребенка. Интуитивно он понял, что младенца «выбросила» его собственная мать. Тут в игру вступило его бессознательное, и он почувствовал, что и его собственная мать хотела избавиться от него, но ей помешали, и в этом причина ее постоянных придирок к нему, вдобавок он почувствовал, что это тайное желание матери было известно его сестре, которая только и ждала удобного случая, чтобы претворить его в жизнь. Нет необходимости говорить, что он не осмелился рассказать об увиденном матери; и хотя со временем этот эпизод утратил свою яркость, образ бесчеловечной матери остался в нем, оказывая травмирующее влияние на всю его жизнь до тех пор, пока в возрасте сорока восьми лет он не обратился ко мне за помощью. Эта проблема, как и следовало ожидать, явилась фокальным моментом его анализа, и незадолго до его смерти в нем родилось новое чувство и впервые в своей жизни он смог любить и доверять. Это переживание для него было подобно возрождению, и он отразил его в рисунке, на котором ребенку открывает глаза красивая обнаженная женщина, очевидно, представляющая одновременно аниму и мать в ее божественном аспекте7. Ибо его глаза действительно открылись, 180 чтобы увидеть совершенно новый мир. Он возродился маленьким ребенком, но к сожалению через неделю умер в результате несчастного случая.

В этом случае присутствовали реальные и весьма травматические переживания, вполне объясняющие негативный аспект представляемого образа матери, который сохранялся у пациента на протяжении значительной части его анализа. Они были настолько тяжелыми, что, невзирая на пришедшие в конце концов ин-сайт и обновление, этот человек не смог создать для себя новую жизнь. Однако существуют и другие случаи, когда, несмотря на отсутствие подобных переживаний в детстве, которые могли бы стать фокусом негативного аспекта архетипического образа в бессознательном, этот образ все же появляется в сновидениях в негативной форме8, в особенности в том случае, когда индивид стоит перед новым начинанием, но его удерживает детская потребность в одобрении или поддержке. В такой момент ему может присниться старая колдунья, убивающая и поедающая маленьких животных, мгновенно превращающихся в человеческих младенцев. Это его собственные жизненные усилия поглощаются архетипической матерью, представляющей бессознательный источник, от которого не удалось освободиться.

На протяжении многих веков человек пытался каким-то образом изобразить этот источник — темную пучину, из которой он появился как отдельное существо. Его всегда завораживала полость женской утробы, откуда выходит ребенок, омываемый там изначальными водами. Таинство рождения, казалось, хранит в себе секрет самой жизни — жизни и тела и духа. Это таинство олицетворяется как беременной женщиной, так и женским чревом. Поэтому большому округлому камню часто поклонялись как матери9, а темная пещера или круглое здание использовались в качестве аналога женской утробы, где можно было разыгрывать таинство второго рождения.

Встречается множество каменных форм, представляющих Мать Богиню. Иногда это просто закругленный конус; или же на его вершине может находиться шишка, а по бокам располагаться выпуклости или поперечины, так что он грубо напоминает человеческую фигуру и имитирует каменную женщину. В прошлые времена подобным каменным матерям приносили в жертву человеческих младенцев. Мать Богиня, дарительница жизни и плодо- 181 родия, хранительница рожениц, является одновременно Ужасной, Пожирательницей и Смертью. Она представляет компульсивное влечение порождать жизнь, независимое от воли и функционирующее в женщине совершенно слепо. После того как молодое потомство покидает ее чрево, она кормит его грудью и лелеет, пока к этому ее побуждают собственные биологические влечения; но впоследствии ни само потомство, ни его благополучие ее не беспокоят. Для нее оно существует только лишь как средство реализации собственных инстинктов.

В кельтских странах Мать Богиню представлял большой каменный котел10, над которым свершались человеческие жертвоприношения. Сцена такого жертвоприношения вычеканена на внутренней стороне серебряного сосуда «Cauldron of Gundestrup» (см.

вкладную иллюстрацию VI). Нам сообщают, что умерщвление жертв — обычно это были плененные воины, а не младенцы, которых во фригийском ритуале приносили в жертву родители — возлагалось на верховную жрицу. Когда в жертву приносились младенцы, считалось, что богиня впитывает их кровь, которая восстанавливает ее собственное плодородие. В кельтских жертвоприношениях кровь жертв, убитых над котлом, представляющем утробу Великой Матери, служила еше одной цели, так как котел становился некоторого рода крестильной купелью. Предполагалось, что искупавшиеся в нем люди наделялись вечной жизнью, тогда как испившим из него крови даровалась благодать озарения.

Этот ритуал, очевидно, связан с легендами о магическом котле, часто упоминающемся в романтической литературе двенадцатого и тринадцатого столетий. Эти темы относятся к намного более раннему времени: многие из них датируются дохристианским и даже доисторическим периодом. К ним принадлежит и история о Бранвэн, дочери Лера, повествующая о котле, который мог воскрешать мертвых:

«И Bendigeid Vran начал свой сказ и поведал: "Я дам тебе котел, ценный тем, что если в него бросить одного из убиенных твоих людей, то назавтра он будет в расцвете своих сил, вот только речь к нему не вернется"»11.

Позднее Bendigeid Vran рассказал, как к нему попал этот котел из Ирландии. Повидимому именно этот котел ранее принадлежал богам древней Ирландии Туата де Дананн, что означает «племена богини Дану» (Дану была лунной матерью богиней).

Одна легенда рассказывает, что когда племена богини Дану оби- 182 тали в Азии и воевали с сирийцами, они смогли одержать победу, так как владели искусством возвращать к жизни павших в сражении. Говорится также, что в Ирландии у племен богини Дану был колодец, вода из которого исцеляла смертельно раненых12.

Маккаллох13 пересказывает другой кельтский миф, упоминающий о котле, который приносил изобилие и даровал жизнь умершим. Он принадлежал Керридвен, жившей у озера Бала в Уэльсе, которая «добыла» его в Стране под Волнами. Она была богиней изобилия и вдохновения, ибо ее отец, Ogywen, был богом языка, поэзии и алфавита, то есть, богом магических рун. Этот котел связан с «Граалем», также называемом котлом, который, благодаря Артуру, был доставлен — или украден — из Ан-нувна, потустороннего мира. Котел также обладал животворной силой, а эликсир, готовящийся в нем в течение одного года, даровал вдохновение и знание всех вещей тем, кто отведал его.

Этот символизм знаком нам по христианскому таинству крещения. Купель, или источник живительной воды, известна как uterus ecclesiae. В старых церквях, в особенности нормандского стиля, она имеет форму выдолбленного камня.

Предполагается, что погружение в эту купель наделяет участника обряда бессмертной душой, аналогично представлениям о том, что погружение в кельтский котел воскрешает умерших или дарует вечную жизнь. Идея матери, первоисточника жизни тела, здесь развивается в идею божественной матери, дарующей бессмертный дух бренному существу, которое в результате погружения в живительные воды купели рождается вторично.

Представляющий мать символ претерпел аналогичное развитие и в Египте. Амфора с водой символизировала Мать Исиду, чьей эмблемой был амулет, вероятно, представляющий льняной бант, завязанный так, что он очень напоминал Пафосскую каменную Великую Мать. На празднестве Phallephoria"', эту амфору с водой несли перед огромным изваянием фаллоса Осириса. Она символизировала женский созидательный принцип, матку, а вода в ней представляла влагу, дарующую плодородие.

На рис. 7 мы видим Нут, вариацию Исиды, изображенную в виде дерева-нуме-на.

Рисунок воспроизводит виньетку из «Книги мертвых», текст которой гласит: «"Слава тебе, сикоморра богини Нут! Даруй мне немного воды и воздуха, что пребывают в тебе." Богиня стоит в дереве... Она окропляет водой [умершего], стоящего на коленях у подножия дерева»15.

Рис. 7. Богиня Нут в виде Дерева-нумена, дарующего воду. Воспроизводится по Budge, «The Gods of the Egyptians.»

Но Исида была не только матерью, дарующей жизнь. Некоторые элементы из легенды о ней16 указывают на негативный аспект матери. Например, дважды в своей жизни она с большой нежностью выхаживала укушенных змеей, которую она сама же сотворила для нападения на них. Это свидетельствует о материнском инстинкте, во что бы то ни стало требующем какого-нибудь 184 объекта материнской опеки. Этот инстинкт примитивен, следование ему может даже ранить объект любви, если в результате он окажется в руках матери подобно беспомощному младенцу. Непреодолимое влечение матери кого-нибудь лелеять и воспитывать может привести к возникновению потребности, в ходе разрешения которой будут удовлетворяться ее собственный инстинкт и страстное стремление.

В легенде об Исиде подобные эпизоды описываются примитивно просто. Не наблюдается никакой попытки скрыть выражение инстинкта за маской добропорядочных чувств. Мать-Исида следовала своим импульсам, не подавляя их:

слияние негативного и позитивного аспектов не вызывало у нее никакого конфликта, и, no-видимому, не ощущали его и поклонявшиеся ей. Противоречивый характер богини мог быть несколько непонятен ее поклонникам более поздних столетий, но, возможно, они относили его к числу божественных загадок. Ибо в процессе выработки сознательной и этической позиции человека противостояние «да» и «нет» в примитивном инстинкте во все большей мере вытеснялось на задний план. Боги продолжали проявлять двойственность, от которой человек стремился избавиться отчасти посредством психической модификации инстинктов и отчасти посредством вытеснения. Так, история об Исиде, ее ядовитом черве и магии, с помощью которой она изгоняла его яд, превратилась в заклинание, произносимое для лечения змеиных укусов.

Действительно, если Исида создала яд, то она может и нейтрализовать его действие.

Мать, в самый древний период представляемая холодным твердым камнем, в более цивилизованные времена символизируется животворной водой. Эта перемена соответствует эволюции материнского импульса. В самый отдаленный период материнство представляло собой не более чем биологический факт. Ребенок оберегался просто как часть матери. Мягкость, нежность и любовь не считались добродетелью; если такие чувства существовали вообще, то их, вероятно, принимали за слабость.

Преобладала дикость, грубость и несгибаемость бессознательного функционирования.

Однако шаг за шагом, с постепенной модификацией материнского инстинкта, появилась доброта. Мать стала заботиться о своем ребенке и его благополучии независимо от собственного. Ребенок стал осознаваться как нечто обособленное: он обрел определенные 185 индивидуальные права и не приносился полностью в жертву инстинктивным запросам матери. Мать Исиду, достопамятную своей любовью и тоской по умершему Осирису, представлял не камень, а амфора с водой, хотя ее собственная эмблема напоминала множество священных камней культа матери примитивных культур.

На следующей стадии амфору заменил кубок с духовным напитком. Мать из первоначальной дарительницы физической жизни превратилась теперь в дарительницу жизни на духовном уровне. На этот переход уже указывал символизм кельтского котла — предшественника Святого Грааля" из Артурова цикла. Форма самого Грааля варьирует. Определенно и наверняка нам никогда не сообщают, что же он собой представлял. Часто — это камень с магическими свойствами, или блюдо, дававшее каждому его любимую еду; иногда — это чаша с нектаром богов или котел, способный возвращать к жизни умерших. В средневековых вариантах этих историй Грааль обретает форму христианского символизма и представлен чашей, которой пользовались во время Тайной вечери. В чаше находится копье, с него все еще стекает кровь. Этим копьем римский сотник Лонгин пронзил тело Христа. Изнутри чаши струится неземной свет.

Это кубок, превратившийся в божественный сосуд с эликсиром бессмертия, в непревзойденное сокровище.

С течением столетий постепенно изменилась и сама идея бессмертия. Начиналась она как конкретное материалистическое желание избежать физической смерти, тогда как изображение жизни после смерти в точности повторяло земное существование. В Египте, например, в могилу клали копии обычных домашних предметов, чтобы ка, или душа, не бьша лишена того, что ей может понадобиться в загробной жизни.

Американские индейцы, придерживавшиеся несколько иных представлений, надеялись, что покинув знакомые охотничьи угодья на земле, они попадут в места, изобилующие дичью. Эти благодатные места всегда «счастливые», то есть лучше земных. В этом видна попытка превзойти физическую жизнь посредством восхваления ее особенностей в потустороннем мире. Этот процесс знаком нам по представлениям о небе как о городе с золотыми улицами, белыми одеяниями и несмолкаемой музыкой. Подобное стремление подойти к духовному посредством выхода за границы физического отражает мышление средневековых философов, пытавшихся постичь характер нематериального, представляя веши все меньшего и 186 меньшего размера из все более и более тонкой субстанции. Но у средневекового человека материальная субстанция не исчезала, как бы сильно он не утончал ее. Эта попытка постичь сущность внутренней реальности, путем освобождения ее от материальности, привела к многим необычным размышлениям, таким, например, как вопрос, сколько ангелов может одновременно разместиться на острие иглы.

Постепенно желание жить после смерти сменилось надеждой на бессмертие в нематериальном, духовном теле. В конечном итоге оно преврап!Лось в стремление создать в психике безличную, бессмертную искру, которая бы представляла совокупную или целостную индивидуальность. Эта бессмертная искра не может быть создана сознательным усилием или силой воли, так как ее существование аналогично жизни физического ребенка, который должен родиться. Таким образом, человек снова возвращается к матери, дарительнице жизни, первоисточнику как земного, так и духовного рождения, Великой Матери. Земная мать трансформируется в небесную мать — mater coelestis, Софию, божественную мудрость.

Подобную эволюцию можно наблюдать и в олицетворениях Великой Матери. В смутные времена далекого прошлого Богиню Мать символизировало животное — подтверждение того факта, что у людей материнский импульс мотивируется животным инстинктом. Чем глубже во времени мы прослеживаем образ матери, тем ближе подходим к животной концепции. Артемида какое-то время была медведицей; Кибела — львицей, так же как и Атаргатис; Геката, богиня Луны — трехглавой собакой; а Исиду отождествляли с Хатхор, богиней-коровой. В последующие столетия, когда широкое распространение приобрела эллинизированная форма египетских мистерий, Осирису, богу Луны и супругу Исиды, в Серапеуме поклонялись в облике священного быка Аписа. Объясняя этот культ животных, должно быть казавшийся необычайно варварским культурным грекам, Плутарх заявляет, что бык Апис — это не сам Осирис, а его дух. Это дает нам ключ к эволюции религиозной мысли.

Сперва бог выступает животным. Позднее он сопровождается животными, как показано на вкладной иллюстрации III и многочисленных других изображениях со всего мира.

Еще позднее животная сущность бога представлена маской, которую он носит. Даже сегодня американские индейцы, изображая богов в своих 187 ритуальных танцах, надевают маски животных. На вкладной иллюстрации VII показана каменная статуя с маской львицы. Она изображает египетскую богиню Сехмет, противную сторону или супругу Птаха. Она была не только защитницей душ, но и олицетворением страшного, обжигающего и разрушительного жара солнечных лучей18.

Именно эти качества представляет маска львицы на нашей иллюстрации. Но дух бога все еще остается животным, и животные-спутники Великой Матери, должно быть, постоянно напоминали верующим о более диких и жестоких аспектах ее характера, которые отчасти исчезли в результате эволюции образа богини. Однако животные продолжают сопровождать ее, ибо богиню можно постичь только в свете ее прошлого.

Психологическое значение этой постепенной перемены понятно. В далеком прошлом материнский инстинкт по своему характеру был всецело животным. Мать, будь то звериная или человеческая, при определенных обстоятельствах могла отдать собственную жизнь, защищая потомство; в другой ситуации она с такой же легкостью могла убить и съесть его. Такая жестокость была полностью инстинктивной и бессознательной; в ней не было никакого эготизма или себялюбия. Однако с развитием цивилизации материнские эмоции выросли в нечто, приближающееся к тому, что называется любовью.

В то же самое время Мать Богиня постепенно возвысилась над своей животной сущностью. Начиная с грубого анималистического представления, ее изображения постепенно достигли возвышенного духовного выражения. Например, существует небольшое грубое каменное вавилонское изваяние Артемиды, или Иштар, на котором она едва напоминает человеческий облик; ее фигура — не более чем каменный столб, опоясанный множеством грудей, а изо рта выступает язык. Статуя более позднего периода изображает эту Артемиду, в такой же ритуальной позе, все еще с множеством грудей и в окружении своих детей-животных. Однако произошла большая перемена.

Изящество и красота линий отражают утонченность чувств, оставившую далеко позади ощущения людей, которые создавали грубые, почти нечеловеческие фигурки, символизировавшие Великую Мать на заре человечества19.

Великая Мать — почти повсеместный религиозный символ. Этот факт отражает универсальность проблемы, присущей отношению человека к собственной матери, а также его зависимости от безличный или архетипической матери, источника самой жиз- 188 ни. Ибо если его жизнь время от времени не будет обновляться контактом с ее инстинктивными истоками, она зачахнет. Его тело должно восстанавливаться во сне, а дух — погружением в темные течения, протекающие за пределами понимания сознательного интеллекта. Его устремление к материнским глубинам служит выражением потребности обновления; но в то же время оно является и угрозой, опасностью на его пути. Ибо в этих глубинах он может затеряться сам, вместе со своими проблемами и конфликтами; может обрести вечный покой, растворившись в изначальных водах бытия. Но это означает смерть для сознательной личности. Как пишет Юнг:

«На заре жизни сын отрывается от матери и домашнего очага для того, чтобы с боем подняться до предначертанных ему высот. Он всегда видит своего злейшего врага перед собой, но он носит его в себе — смертельную устремленность к пучине, страстное желание утонуть в своих собственных истоках, быть затянутым в царство Матерей. Его жизнь — непрестанная борьба за выживание, отчаянное и вместе с тем мимолетное освобождение от вездесущей ночи. Этой смертью грозит ему не внешний враг, а его собственное внутреннее стремление к неподвижности и глубокому покою всеведущего небытия, к всевидящему сну в океане приходящего и уходящего. Даже в своих возвышенных устремлениях к гармонии и равновесию, к глубинам философии и восторгу художника, он ищет смерти, неподвижности, удовлетворенности и покоя»20.

Часть проблемы, связанной с этим безличным источником жизни, остается. Но та ее часть, что связана с детским отношением к собственной матери, должна разрешаться, уступая место проблемам и реакциям взрослой жизни. Детство — лишь переходная стадия. Ребенок вырастает и сам становится родителем. Таким образом, проблема детей и родителей постепенно меняет полярность. На физиологическом уровне это изменение в большинстве случаев происходит без особых осложнений; соответствующая психологическая трансформация зачастую отстает. Несмотря на это, у девушки двадцати с небольшим лет, независимо от того есть у нее дети или нет, начинает развиваться материнский комплекс. В ней начинает психологически выражаться женственность, и не только пробуждением архетипа партнера, но и действенностью образа матери — взрослея, она должна стать матерью внутренне21.

189 Проблема ребенка и его усилий освободиться от матери очень подробно обсуждалась современными психологами. Тогда как проблема женщины и ее отношения к собственному материнскому инстинкту, несмотря на ее значимость, не удостоилась большого внимания.

Когда архетип матери, представляющий женскую сущность, проявляется в современной женщине в своей наименее развитой форме, то есть, просто в виде биологической функции рождения и выращивания потомства, в отношениях женщины к своему сексуальному партнеру скорее всего будет превалировать инстинктивная тяга к материнству, а не сексуальное влечение. Ее действиями и эмоциями будет управлять стремление иметь детей независимо от того, будет ли оно осознанным желанием или просто инстинктивным импульсом. Если она поддастся этому сугубо материнскому импульсу, то, вероятно, вынуждена будет искать отношений с мужчиной, даже не любя его, а брак с ним будет просто возможностью забеременеть. Она может вступать с ним в половые сношения исключительно в целях зачатия ребенка.

Как ни удивительно, мужчина не всегда распознает подобную стратегию и не замечает хладнокровной эксплуатации собственных чувств ради удовлетворения безличного инстинкта. Мужчина не чувствует, что его используют, напротив, его может привлекать подобная позиция женщины: он может считать ее милой и благородной, и даже идеализировать недостаток естественной сексуальности, который часто сопутствует такой некомпенсируемой власти материнского инстинкта, принимая его за свидетельство духовности или бескорыстия. «Любви» такой женщины в действительности недостает подлинного чувства, и вполне вероятно, что ее отношение к ребенку, явившемуся результатом такого союза, также будет эгоистичным и эгоцентричным. Если желание иметь детей оказывается лишь выражением инстинкта, исключительной целью которого является удовлетворение биологической потребности, и если это желание не будет иметь содержательной сознательной связи с совокупной личностью женщины, то оно будет лишено психологической или эмоциональной ценности. Такая женщина может оказаться в демонической власти материнского инстинкта, вынуждающего ее вынашивать детей, которых впоследствии будет считать лишь своим придатком, личной собственностью без индивидуальных или человеческих прав.

190 Женщина, находящаяся на ранней стадии развития, метафорически выражаясь, пожирает своих детей. Неподконтрольная сила побуждает ее к эмоциональной подпитке за счет тех, на ком она сосредотачивает материнскую заботу и внимание. Она выглядит в высшей степени нежной и заботливой, но всегда остается сомнение: не ищет ли она в действительности эмоциональной пищи. Она процветает в своем «самопожертвовании», тогда как объекты ее благодеяний часто слабеют и увядают. В таком случае материнский импульс действует наподобие каменной матери далекого прошлого.

Нет необходимости говорить, что сама женщина так называемого «очень материнского» типа не осознает реального характера собственных импульсов. Она убеждена, что ее мотивы вполне сердечны и альтруистичны. Однако истинная сущность ее участия часто обнаруживается, когда объект опеки становится независимым и больше не нуждается в ее заботе или же переносит свою зависимость на кого-нибудь другого. Если «любовь» женщины представляет собой искреннее расположение к ребенку, то она будет продолжать любить, даже потеряв права на него. Однако, если враждебность и негодование пробуждаются, когда дитя перестает цепляться за подол ее платья, то мы должны подвергнуть сомнению основу привязанности.

Древнему царю Соломону был хорошо известен такой критерий материнской любви.

Однажды он выступал судьей в споре двух женщин, которые явились к нему с младенцами: одним мертвым, а другим живым. Каждая из них называла себя матерью живого ребенка.

«И сказал царь: эта говорит: мой сын живой, а твой сын мертвый; а та говорит: нет, твой сын мертвый, а мой сын живой.

И сказал царь: подайте мне меч. И принесли меч царю.

И сказал царь: рассеките живое дитя надвое, и отдайте половину одной, и половину другой.

И отвечала та женщина, которой сын был живой, царю, ибо взволновалась вся внутренность ее от жалости к сыну своему: о, господин мой! отдайте ей этого ребенка живого, и не умерщвляйте его. А другая говорила: пусть же не будет ни мне, ни тебе, рубите.

И ответил царь и сказал: отдайте этой живое дитя, и не умерщвляйте его; она его мать»22.

191 Настоящая мать скорее потеряет своего ребенка, чем даст убить его. Но если мать не способна расстаться со своим ребенком, даже когда ему приходит время начинать собственную жизнь, она будет отчаянно пытаться удержать его, возможно, выдвигая внешне разумные причины, стараясь помешать его уходу или ссылаясь на собственное незавидное положение, либо же прибегая в качестве последнего средства к традиционному сетованию, что это горе доведет ее до седых волос и сведет в могилу.

Когда ребенку удается вырваться на волю — в ответ на реальную внешнюю необходимость или перейдя к вызывающей бунтарской позиции — мать, неспособная примирить естественное горе, вызванное расставанием, с собственным, равно естественным желанием психологического роста и развития ребенка, начинает яростно противиться судьбе. Ее эмоциональное расстройство, вызванное ренегатством ребенка, может инициировать серьезный психологический кризис. Женщина, казавшаяся до этих пор сильной, «донором», может эмоционально сломаться или впасть в невротическое состояние, и это совершенно ясно покажет, что ее так называемая любовь касалась не действительного благополучия ребенка, а ее собственного эмоционального удовлетворения. Исходя из этого, понятна ее решимость помешать разлуке. Ее материнство может удовлетворить только осознание эмоциональной зависимости ребенка и реагирование на нее: она настолько же зависима, как и он. Такая «осиротевшая» мать стенает: «В моей жизни больше нет смысла. Я никому не нужна».

Мы видели, что в самых ранних и наиболее архаичных симво-лизациях Мать Богиня требовала жизни детей, ибо только их пожиранием могла поддерживать свою жизнь.

Ритуал жертвоприношения сына в намного более поздних мистериальньгх культах античности основывался на мифе о жертвоприношении, принесенном Богиней-Матерью, однако здесь оно имело совершенно иное значение, так как цель состояла в освобождении человеческой матери от компульсивной силы инстинктивной привязанности к ребенку. Впечатления или переживания23, посредством которых современная женщина может избавиться от варварского аспекта инстинкта, соответствуют этому последнему ритуалу, где богиня жертвует своим сыном, отпуская его, или, в более позднем варианте, даже заставляя его уйти на свободу: она добро- 192 вольно отказывается от ребенка и от его зависимости и остается наедине со своим горем.

Особенно четко этот двойственный аспект матери отображен в индусской мифологии.

Генрих Циммер в своей статье на тему индусской Мировой Матери пишет: «Она остается самой собой: совокупностью, поддерживающей равновесие' противоречиями:

укрывающей женской утробой, безмолвно и щедро кормящими грудью и рукой — и пожирающими челюстями смерти, перемалывающими все на кусочки»24.

Ритуальное жертвоприношение сьша, составляющее центральную тему тайных учений Ближнего Востока, касающихся Великой Матери, имеет иную форму. Знаменитые легенды, описывающие ее, опять же демонстрируют эволюцию и постепенную модификацию материнского инстинкта на протяжении столетий.

Самая ранняя из этих легенд повествует о фригийской богине Кибеле, влюбившейся в своего сьша Аттиса25. Однако он полюбил другую девушку, царскую дочь, и мать, рассвирепев от ревности, наслала на него безумие. После чего Аттис оскопил себя под сосной — символом Великой Матери — и умер, истекая кровью. Но в другом варианте мифа говорится, что его убил вепрь — животная форма самой Кибелы. Адониса, юного любовника Афродиты, которого богиня с пеленок растила как собственного сына, убил медведь, — служивший одно время ее олицетворением — ккогда она пассивно сидела рядом. Обращение к этому мифу до сих пор можно видеть в Ghineh, где фигуры Адониса и Афродиты вырезаны на поверхности большого камня26. Адонис изображен с копьем наизготовку в ожидании нападения медведя, а Афродита — сидящей в скорбящей позе.

В этих легендах мать любит свое дитя, но не хочет ни с кем делить его. Ему не позволено уйти, и мать готова в ревнивой ярости скорее убить его, чем потерять. В подобном духе Иштар приговорила собственного сьша Таммуза к ежегодной смерти, а Исида не позволила казнить своего врага, Сета, убившего ее мужа, Осириса, и ранившего ее сьша, Гора; в результате он остался жить и повторил свое вероломное нападение. В каждом случае мать допускает смерть своего сьша или юного любовника, или даже непосредственно вызывает ее, а затем скорбит о своей утрате.

В наиболее варварские времена Мать Богиня пожирала человеческих младенцев, принесенных ей в жертву, и нет никаких намеков на то, что она не испытывала удовлетворения своей кро- 193 вавой трапезой. Последующие богини не требовали смерти детей своих поклонников.

Вместо этого они жертвовали собственными сыновьями. По-видимому, архаический материнский инстинкт все еще продолжал функционировать у них автономно, так как они не противились гибели собственных сыновей, — на что ясно указывается там, где жертвоприношение совершает животный аналог богини — но впоследствии они оплакивали утраченных любимцев. Тем не менее, если запускающие инстинктивную реакцию условия возникают вновь, богини повторяют свое смертоносное действо. Эти мифы отображают трагическую дилемму, с которой столкнулось человечество. Как говорит Павел: «Я делаю то, что не должен был бы делать». Кажется, будто эти несчастные богини просто не могут усвоить урок — точно так же как человечество, несмотря на весь ужас кровопролития, не в состоянии отыскать пути избавления от войн и нескончаемой бойни.

Переворачивая страницы истории, мы встречаем более позднее сказание, напоминающее своим сюжетом мифы о Кибеле и Афродите. Эта история также разворачивается на восточном побережье Средиземноморья. И снова мы встречаемся с девственной матерью горячо любимого сына. Он должен покинуть ее, чтобы наставлять на путь истинный человечество. Она всеми силами пытается удержать сына, но он должен продолжить дело отца, и мать сдается. Когда же сьш попал в немилость к властям и его казнили, подобно его предшественнику Аттису, мать вместе с другими любившими его женщинами стоит у креста и оплакивает его смерть. Мария, в свою очередь, также известна как Великая Мать; но она отличается от-своих предшественниц тем, что ее отношение к сыну характеризуется сочувственной нежностью и добровольным содействием его миссии.

В каждом из этих примеров сьш отправляется в иную сферу, чтобы пойти по пути, предначертанному судьбой, без участия матери. Он — ее ребенок, но вынужден оставить ее, и она не осмеливается удерживать его. Таким образом, она освобождается от привязанности к собственному ребенку. Или, выражаясь несколько иначе, она избавляется от идентификации с ролью матери.

В мифе эта идентификация матери с ребенком должна быть разрушена посредством удаления сына в результате фактической смерти. В наше время многие женщины приносят такую жертву, отпуская сыновей бороться за нечто более ценное, чем сама жизнь. На психологическом уровне подобную жертву должны У — 7325 194 принести все женщины, чтобы не оставаться во власти слепого инстинкта. Современная женщина не предает своего сына смерти, она должна «убить» или забыть свои притязания, не требовать, чтобы тот оставался ребенком, ориентированннъгм только на нее, и позволить ему пойти своей жизненной дорогой. Именно таким способом женщина должна бороться с аспектом материнского инстинкта, побуждающим ее считать потомство личной собственностью, которой она вольна распоряжаться по собственному усмотрению ради удовлетворения своих пожеланий. Кажется, что такое психологическое жертвоприношение имеет столь же высокую цену, как и фактическая смерть сына. С его помощью преодолевается навязчивый, нечеловеческий аспект материнского инстинкта каменной матери: этой жертвой женщина обучается давать, не требуя отдачи, и находить в этом удовлетворение. Таким образом осуществляется новый шаг в психической модификации инстинкта, соответствующий последовательности символов Великой Матери — от выдолбленного камня к амфоре и сосуду с живой водой.

Достигшая этой стадии внутреннего развития женщина продвинулась далеко вперед в разрешении проблемы взаимоотношений матери и ребенка. Однако у средней женщины современности материнский инстинкт, как правило, еще не достиг подобного уровня.

Традиционный образ жизни внешне соответствует этому идеалу, но освобождение сына обычно не достигается.

Большинство современных женщин стремится соответствовать этому идеалу путем совершенствования инстинктивного материнского чувства с помощью эго-сознания и вытеснения неприемлемых элементов. Это состояние представляет наивысшую, доступную лично для них стадию культуры. Однако существует множество женщин, которых не удовлетворяет такое решение проблемы, ибо они понимают, что необходимость играть роль матери может помешать их желанию стать целостным индивидом. Они осознают, что материнский инстинкт должен занять свое место как единственный фундаментальный мотив, на котором основывается целостная человеческая личность. Такое осознание может привести к чрезвычайно болезненному психологическому конфликту, либо стать причиной плохого состояния здоровья. В таких случаях образы, появляющиеся из бессознательного в сновидениях и фантазиях, могут дать понять культурной женщине, что за внешней благожелательностью глубоко 195 внутри нее дремлют импульсы и эмоции, характерные для каменной матери, и что они даже могут мотивировать ее внешне самоотверженные действия. Именно эти неприемлемые импульсы служат причиной несчастья или невроза.

До тех пор, пока женщина считает свой материнский инстинкт приятным, ее не беспокоит его компульсивность. Ибо доброта и благородство возвышают ее в собственных глазах и вызывают уважение у людей ее круга. Но осознав лежащую в его основе сущность, женщина уже больше не может гордиться своей так называемой добродетелью. Действительная любовь к объекту, желание любить ребенка ради него самого, которое есть у большинства женщин, вступают в прямой конфликт с желанием обладать и повелевать им. То есть, потребность быть самой собой, стать целостной, противостоит материнскому инстинкту. Ибо эти импульсы противоречивы; если женщина не может избавиться от идентификации с собственным ребенком (то есть с функцией или ролью матери), они будут нейтрализо-вывать друг друга или создадут неразрешимый конфликт. Ибо роль матери представляет собой архетип — древнюю внутреннюю каменную мать.

Когда женщина подобным образом идентифицируется с ребенком, она отказывает ему в праве быть отдельной личностью со своей собственной индивидуальностью. В то же время ее индивидуальность будет столь же стесненной и несвободной, как и у него. Ее судьба и задача выходят за рамки материнской функции, а также обязанностей и переживаний, которые, по сути дела, дети не могут разделить с ней. Отказывая своему ребенку в праве быть самим собой, она лишает себя той же привилегии. Поэтому приходит время, когда мать должна пожертвовать сыном — не только внешне, позволяя ему ступить на свой путь, но и на более глубоком, духовном уровне.

Эту жертву современная женщина может осуществить, отказавшись идентифицироваться с ролью матери. Когда она относится к ребенку так, как взрослые люди относятся друг к другу, она «жертвует сыном». В глазах многих матерей этот акт кажется крайне предосудительным. Довольно часто женщина пребывает в заблуждении, считая похвальным то, что она отказывает себе во всем, давая больше своим детям.

Требуется значительный инсайт для понимания того, что это лишь привяжет детей к ней и помешает развитию их индивидуальности. Кроме того, это будет оз7* 196 начать, что ее погубят не дети, а внутренний архетип матери, ее собственный бесконтрольный материнский инстинкт.

Если она откажется подчиниться примитивным импульсам и для того, чтобы освободиться от их влияния, противопоставит свое эго безоговорочным требованиям материнского инстинкта, возникнет новая проблема. Если эго насильственно займет место материнского инстинкта, присвоив его энергию в неизменном виде, женщина станет деспотичной матерью; ибо в этом случае материнский инстинкт объединится с инстинктом власти. Эта реакция может представлять инстинктивную попытку женщины освободиться от материнского архетипа, во многом аналогичную тому, как некоторые женщины цепляются за материнство и роль матери как за средство избежать притязаний секса. Но для собственных детей женщина нечто большее, чем мать, как и для мужчины она нечто большее, чем сексуальный объект. Как целостный организм она реагирует на оба типа этих инстинктивных импульсов, но ей следует выработать свое отношение к ним, а не беспомощно поддаваться их господству. Инстинктивная энергия может стать доступной для развития сознательных ценностей личности только после трансформации.

В современной культуре аспект материнского инстинкта, символизируемый каменной матерью, дремлет нераспознанным. Матери обычно любят и лелеют своих детей, а их позиция самопожертвования общеизвестна. Мы привыкли быть сентиментальными и некритическими в вопросах таких взаимоотношений. Мы говорим о «священном материнстве» и даже отмечаем День Матери, когда каждый сын и каждая дочь шлют своим матерям подарки. Такая позиция кажется выходящей за рамки требований личных взаимоотношений, — должным образом подкрепляемых подарком на день рождения каждой конкретной матери. Существует необходимость общего признания, требующего, так сказать, объединенного усилия для того чтобы помнить не твою или свою мать, а просто «Мать». В этом состоит обобщение личного чувства, результатом которого является перерождение эмоций детей по отношению к родителям в сентиментальность.

Мать, принимающая подарки, которыми ей воздают должное в День Матери, принимает на свой счет уважение и почет, в действительности принадлежащие материнской роли, идентифицирует себя с архетипом. Хотя ее индивидуальность представляется обогатившейся, это сознательное превосходство компенсируется и сводится к ну- 197 лю в бессознательном. Ибо она стала только лишь матерью, а ее личность принесена в жертву архетипическому образу, занявшему место индивидуальности.

Если бы это почтение вполне искренне воздавалось «матери» в религиозном духе, то оно имело бы совершенно иное значение. Тогда оно являлось бы ритуалом, целью и следствием которого были бы разрыв привязанности к собственной матери и укрепление связи с безличной матерью, Великой Матерью, источником всей жизни.

Сама мать может достичь стадии личного развития, позволяющей ей отказаться от привязанности к собственному ребенку, но если сын или дочь не подвергнутся соответствующему развитию, то они не смогут избавиться от детской зависимости, ибо намного легче оставаться ребенком, чем пускаться навстречу всем опасностям, которые подразумевает свобода. Поэтому необходимо, чтобы и ребенок прошел посвящение, включающее ритуальную или жертвенную смерть. Он переживает эту смерть в том, что касается его собственной матери, и таким образом освобождается от детской привязанности к ней, возрождаясь как дитя всеобщей матери, матери земли, матери его физического тела, которая в результате этого акта становится матерью его духа, ибо она — это и небесная мать. Древние представляли себе подобное возрождение вполне конкретным образом. Об этом свидетельствуют изображения фараона, где его, взрослого мужчину, кормит грудью Мать Богиня27 — Хатхор, как небесная корова, или Исида, Великая Мать в ее человеческой форме.

Великая Мать — это не только мать одного сына, она еще и всеобщая мать; она — материнская способность всех живых существ женского пола порождать жизнь (как животную, так и человеческую). Она — источник воспроизводства, несущий в себе зачатки всего живого. Поэтому ее представляют несущей бога в самой себе. Эта тема прекрасно отображена как в христианском, так и в языческом искусстве. Св. Анна, человеческая мать Девы Марии, изображается с дочерью на руках; но и Дева Мария держит на руках своего ребенка, маленького Иисуса. Если мы вернемся к античности, то обнаружим множество других изображений этого же архетипа матери, дочери и ребенка.

Например, обнаруженный в одной из комнат дворца бронзового века под фундаментом греческого храма в Микенах небольшой предмет из слоновой кости представляет три переплетенные фигурки: мате- 198 ри, дочери и мальчика. Как отмечает Wace, они вполне могут символизировать двух богинь, Богиню Мать вместе с ее более молодой подругой, и их юного спутника»23. (См.

вкладную иллюстрацию DC.) Он продолжает: это «изображение двух женщин и мальчика напоминает ... Элевсинскую троицу.... В любом случае эта группа, очевидно, представляет богинь, имеющих множество имен: Деметру и Персефону, Demia и Auxesia, или просто Владычиц. Мальчик — это, естественно, одновременно и Иакх, и юный бог минойско-микенской религии... Найденные на Родосе и Кипре терракотовые фигурки Деметры и Коры [изображают] двух богинь, укрытых одной накидкой. Поэтому шаль, покрывающую спины двух женщин в группе фигурок из слоновой кости, можно истолковать как аналогичный предмет одежды и как свидетельство того, что они являются микенскими предшественницами Элевсинских богинь»29. Эта группа, повидимому, олицетворяет идею универсального материнского качества женщины:

женщины как источника жизненной силы, представляемой ребенком. Этого ребенка можно рассматривать как бога. Именно так изображали Гора — сидящим в чреве всеобщей матери. Эта концепция перешла и на христианские символы. Например, существуют статуи девы Марии в форме саркофага с небольшой дверцей в области живота, открыв которую можно видеть внутри Христа, иногда как младенца, а иногда как взрослого мужчину на кресте. В других случаях фигурки внутри живота представляют Бога Отца с Сыном на руках. Кроме того, деву Марию изображали склоняющейся с небес после вознесения и накрывающей своим звездным одеянием всю верующую паству — то есть, она представлена матерью всех тех, кто возродился благодаря крещению.

На буддистских изображениях мы видим Майю в ее ужасном аспекте, она вмещает в своем чреве все миры — миры небес и преисподней. В этом ее отличие от девы Марии, признающей лишь верующих; ибо Майя приемлет всех, хороших и плохих. Возможно, именно по этой причине ее изображают пожирающей матерью. Ибо эта мать (МатьПрирода, как ее следовало бы называть) не только дарует жизнь, но и отнимает ее. Она и плодовита, и жестока. Ее законы направлены на продолжение существования рода.

Молодые особи важны, поскольку представляют новое поколение. Тем не менее, если многие из них умрут, на смену им всегда придут другие. Как индивиды они очень мало значат в глазах Матери Природы, создающей живые существа в большом изобилии, а затем всех уничтожающей. Таков естественный ход событий.

Эта двойственность Матери Природы неизменно находила свое отражение в культах Великой Матери. Она была как черной, так и белой, как разрушающей, так и созидающей. В современной культуре мы пренебрегаем темной или неприглядной стороной материнского инстинкта и обращаем сознательное внимание только на благожелательный, лелеющий, бескорыстный аспект. Однако, если доброта женщины обусловлена идентификацией с лучшей стороной материнского инстинкта, в то время как его темный, жестокий аспект подавляется, порой она будет проявлять жестокость, даже если ею будет двигать лишь самый искренний, по ее мнению, альтруизм.

Необходимо понимать тот момент, что хорошим или плохим, добродетельным или порочным является не инстинкт, а человек. Инстинкт — демоничен, он выходит за пределы сознательной личности. Он действует в женщине и через нее, а ее задача заключается в том, чтобы отделиться от его побуждений и установить с ним содержательный контакт. После чего женщина будет добровольно служить жизни, подчиняясь требованиям инстинкта и содействуя его целям; и тогда действие трансформированного инстинкта будет нести жизнь, а не смерть. Желание иметь детей и защищать их уже не будет функционировать просто как биологическое влечение, которое может подавить все порядочные человеческие чувства и заставить игнорировать все иные цели, оно займет соответствующее место в ее совокупной личности.

Но основательная трансформация инстинкта может быть осуществлена только посредством тренировки и ценой серьезного конфликта и страданий. Материнский инстинкт не является исключением из правил. Для того чтобы люди не голодали, необходимо обуздать жадность; дабы не испытывать духовного голода, следует взять под контроль плотские побуждения; для того чтобы между противоположными полами возникла любовь, требуется усмирить вожделение; и аналогичным образом, для того чтобы мать не лишила сына права на собственную жизнь, необходимо разрушить ее инстинктивную идентификацию с «плодом собственного чрева». Как мы видели, трансформация материнского инстинкта включает «пожертвование сыном»30. Такая жертва требовалась от матери всегда. Она имеет несколько стадий, начиная с момента рождения ребенка вплоть до достижения им зрелости.

200 Если мать шаг за шагом добровольно не осуществит это жертвоприношение, то не сможет избавить ребенка от обоюдной привязанности друг к другу. Во время войны необходимость в такой жертве встала с новой душераздирающей реальностью. Мать должна была отпустить сына исполнить долг, — возможно, трагический. Она не могла ни помочь ему, ни защитить, ни утешить его и даже не знала, где он находится и как ему живется.

Интересный обычай, связанный с этим аспектом материнского переживания, существует во многих районах Индии31. В день своего рождения мать вместо причитающихся ей поздравлений и подарков сама должна отдать жрецу самую дорогую свою собственность — в знак того, что однажды ей придется расстаться со своим сыном. Это служит ей напоминанием о том, что в роли матери женщина полностью не распоряжается собственным ребенком и не может требовать вознаграждения для себя. Другими словами, она не должна ставить себе в заслугу благословение сыновьями, тогда как другие женщины, возможно, бездетны. Она выступает всего лишь инструментом исполнения воли богов, которые предопределили плодоносность человека и предписали ему размножаться. Мать должна быть благодарна за то, что она избрана для выполнения этой роли, которая сопровождается горечью и радостью, болью и восторгом — возможно, столь же важной, как и любая другая роль, что может выпасть на долю женщины. Но так как ребенок не является ее личным творением, то она не может претендовать на владение им. Он и она связаны теснейшими из биологических уз, которые обычно служат основой единственной в своем роде духовной близости; но и мать и сын должны освободиться от этой бессознательной инстинктивной привязанности, разграничив человеческую мать и присущий ей архетипический образ.

Женщина, понимающая недостаточность «естественной» или инстинктивной позиции по отношению к своей материнской функции и неудовлетворенная традиционной манерой поведения по причине своего более тонкого осознания внутренних скрытых тенденций, может усомниться в характере собственных чувств. Моральный конфликт, возникающий в результате этого подозрения, может побудить ее вернуться в прошлое и самой испытать силу древних установок, которые давно отброшены или вытеснены. Кажется, будто конфликт каким-то непонятным образом обособляет ее с целью перенести прошлое в настоящее. Она вынуж- 201 дена сознательно в сжатой форме пережить эмоциональную историю расы. Собственной ассимиляцией древних грубых аспектов материнского инстинкта она выполняет культурную задачу, имеющую реальную ценность: своим актом она делает возможным развитие новой позиции. Каждая женщина, способная удержать в сознании древний хладнокровный аспект материнского инстинкта вместе с его мягким и благожелательным аспектом и примирить их друг с другом не только в мыслях, но и в фактической реальности, на шаг опережает культуру своих современниц. Она свершила творческий акт; ибо она переступила границы сознания того поколения, в котором родилась. Она выступает первооткрывателем новой, более культурной позиции, когда индивид освобождается от непреодолимой власти слепого материнского инстинкта и становится способным истинно любить объект.

1. «Mind and Earth» in Contributions to Analytical Psychology, p. 122. [Рус. пер. Душа и земля//Про5лемы души нашего времени. — М.: Прогресс, 1994, с. 84-112].

2. См. также Eranos-Jahrbuch 1938, посвященный теме «Великой Матери».), 3. Neumann, The Great Mother. См. также М.Е. Harding, Woman's Mysteries, Ancient and Modern.

4. «Mind and Earth», in Contributions to Analytical Psychology, p. 123.

5. «Woman in Europe», ibid., p. 175ff: «Перед этим последним вопросом [т.е. вопросом психических или человеческих взаимоотношений между полами] бледнеет значимость сексуальной проблемы. Вместе с ним мы вступаем в истинно женскую сферу.

Психология женщины основывается на принципе эроса, великом связующем и избавляющем факторе; на современном языке мы могли бы выразить понятие эроса как психическое взаимоотношение». См. также Harding, op. cit., pp. 34 ff.

6. Очень интересное обсуждение этой темы см. в C.G. Jung, Symbols of Transformation (C.

W., 5), chap.VII, «The Dual Mother».

7. См. вкладную иллюстрацию V.

8. В отношении анализа материала сновидений этого типа у ребенка см. J. Jacobi, Complex Archetype/Symbol in the Psychology of C. G. Jung.

9. Cm. Harding, op. cit., pp. 39 ff.

10. J. A. MacCulloch, The Religion of the Ancient Celts, p. 383: idem «The Abode of the Blest», in J. Hastings, Encyclopaedia of Religion and Ethics, II, 694.

11. C. Guest (tr.)j The Mabinogion, p.37. См.также J.A.MacCulloch, Celtic Mythology, in L.

H.Gray (ed.), Mythology of All Races, III, 112.

202 12. Guest, The Mabinogion, p. 295.

13. Celtic Mythology, in Gray, Mythology of All Races, III, 109 ff.

14. Плутарх, Исида и Осирис, пер. в G.R.S.Mead, Thrice Greatest Hermes, I, pp. 279, 312.

15. E.A.W. Budge, The Gods of Egyptians, I, p. 107.

16. Frazer, op. cit., p. 260.

17. MacCulloch, The Religion of the Ancient Celts, p.383; idem, «The Abode of the Blest», in Hastings, op. cit., II, p.694; idem, Celtic Mythology of All Races, HI, p. 202.

18. Budge, op. cit., I, p. 515.

19. Cm. Neumann, The Great Mother and The Archetypal World of Henry Moore.

20. Symbols of Transformation, (C.W., 5), pp. 355—356.

21. См. историю о Коре и Деметре. Деметра, как мать, несет в себе свою собственную юную сторону, тогда как Кора в свою очередь становится Деметрой. См. Jung and Kerenyi, Essays on a Science of Mythology, pp. 168 ff.

22. Третья книга царств, 3:23—27.

23. Harding, op. cit., chap. XIV.

24. «The Indian World Mother», Spring, I960.) 25. Jung, Symbols of Transformation, (C.W., 5), pp. 204, 423; Harding, op. cit., pp. 141-142.

26. Frazer, op. cit, p. 329.

27. См. вкладную иллюстрацию VIII.

28. Wace, Mycenae, p. 115.

29. Ibid., pp. 84, 86.

30. Эта тема более подробно обсуждается в Harding, op. cit, chap. XIV.

31. H. Zimmer, «The Guidence of the Soul in Hindooism», Spring, 1942.