10.4. От двух типов поведения человека к двум типам государственных структур?

10.4. От двух типов поведения человека к двум типам государственных структур?

Напомним: мы предполагаем, что существует эволюционно-историческая преемственность между двойственностью форм социального поведения у ряда животных и аналогичным явлением у человека. Во всяком случае, сходство, прямо-таки бросается в глаза. И саранча, и лемминги, и крысы, и мы то живем оседло (причем в оседлом состоянии люди, как, например и крысы, проявляют склонность к групповой охране территории и межклональной агрессии), то сбиваемся в большие стаи, которые покидают обжитую территорию в поисках, так сказать, лучшей жизни. Как пишет историк Л. Н. Гумилев: Судьбы народов лесостепной зоны Евразии решали дожди и зеленая трава. («В поисках вымышленного царства», М., Изд-во «Крышников, Комаров и Ко», 1992).

Психология кочевника во многом отличается от психологии оседлого человека, в особенности, во время дальних захватнических походов. Известно, что в таких походах степняки обычно перемещались вместе со стадами коней, верблюдов и так далее. При этом мотивы похода, в какой-то мере были всегда экологические. Так, мечтой воинов Чингисхана и Батыя, кроме простого грабежа, были еще и тучные пастбища. Не даром они по пути безжалостно уничтожали все очаги земледельческой цивилизации. Подобное же, вероятно, происходило и во времена великих переселений. Непримиримая ненависть оседлых земледельцев к их извечным врагам — номадам нашла отражение в священной книге древних иранцев «Авесте» (VII–VI век до нашей эры). В Книге «Иисус Навин» «Ветхого Завета» повествуется о столь же непримиримой ненависти сынов Израилевых, тогда еще кочевников вроде современных бедуинов, к оседлому земледельческому населению Земли Обетованной.

И предали заклятию все, что в городе, и мужей, и жен, и молодых, и старых, и воинов, и овец, и ослов, все истребили мечом

(«Иисус Навин», Гл. VI, 20)

И взяли его, и поразили его мечом, и царя его, и все города его, И все дышащее, что находилось в нем; никого не оставил, кто уцелел бы, как поступил он и с Еглоном; предал заклятию его и все дышащее, что находилось в нем

(«Иисус Навин», Гл. X, 37).

Характерно, что, помимо людей, истреблялись волы — тягловые животные, необходимые для пахоты, ослы и овцы, но среди убитых тварей не упоминаются лошади и верблюды. Едва ли это случайно. Вероятно, и дома, и оросительные каналы разрушали. Зачем все это было кочевникам, привыкшим питаться «подножным кормом»? Нам, возможно, возразят: в Моисеевых заповедях очень много о волах, кому отвечать, если вол забодает человека, и прочее. «Иисус Навин» написан позже, в другую историческую эпоху. Вероятно, только еще позже, по мере привыкания к оседлой жизни, у израильтян снова появилось земледелие, напрочь забытое в годы скитаний. С ним возникли и новые потребности.

Двойственность форм социального поведения человека отразилась на общественно-политических традициях разных народов, характере создаваемых ими государственных структур, идеологиях и религиях. Многие западные государства с античных времен и до наших дней, кое в чем отличаются от государств Африки, Ближнего Востока и Средней Азии, в особенности же от держав основанных кочевыми народами, а также от древних так называемых восточных деспотий.

В обществах «западного» типа подданный подчинен вышестоящему, потому, что оседло живет на его земле. Понятия подданства, гражданского долга и служения отечеству неотделимы от верности земле, где покоится прах предков и стоят алтари отечественной религии. Вырабатывается почвенническая идеология. Отношения господства и подчинения на всех уровнях базируются на иерархии территориальной собственности. Наиболее наглядно это проявилось в средневековой христианской Европе где издревле жили оседлые земледельцы, смешавшиеся, правда, кое-где с пришлыми кочевниками.

Какой характер носили здесь государственные структуры?

И в античные времена, и в средневековье монарх — крупнейший землевладелец.

В карликовом античном государстве — сперва чисто земледельческом, позже включающем поселения городского типа, полис, — все свободные люди, кроме царя или тирана, имеют меньшие земельные наделы в пределах царства или, позже, города-республики. Эти наделы как бы входят в общую территорию государства. Экспансия города-государства, к примеру, Рима, усложняет иерархию: доминирующий полис подчиняет себе прочие, не лишая их определенных элементов внутренней автономии. На этом же принципе строились и некоторые государства древнего Востока: шумеров, древних китайцев (союз городов Шан), финикийцев и так далее.

В средневековой Европе и Японии иерархия была сложней. Так, в Европе королю подчинялись герцоги и бароны, живущие в пожалованных им или его предками родовых поместьях (феодах) больших и весьма автономных. Ниже рангом — вассалы (ленники) крупных феодалов — рыцари, с меньшими родовыми поместьями. Землю обрабатывали крепостные крестьяне имеющие карликовый надел, причем феодал был обязан защищать их от соседей и мог продать или уступить только вместе с землей.

Такая государственная структура образовалась в результате территориально-иерархического поведения людей, живущих оседло. На ее основе развились позже абсолютные монархии западного типа с родовой аристократией и свободными фермерами или не ахти как угнетенными крепостными. Еще позже из таких монархий эволюционировали современные западные демократии.

Совершенно иное дело — номадические сообщества древних арийцев, — скифов, древних тюрок, гуннов, татаро-монгол, древних евреев (до образования ими царства в «Земле обетованной»), древних арабов и так далее. В этих сообществах земельная собственность и связанная с нею иерархия не играли существенной роли. В первоначальном «архетипическом» варианте номадическое общество не имело постоянной территории, земельных наделов. Существовала лишь некоторая зона кочевий с расплывчатыми границами или даже без них.

Возглавляли мигрирующие орды наследственные или выборные племенные вожди, которым могла подчиняться военно-иерархическая властная структура. Простейший вариант — «стадо» с одним вожаком. Очень часто «вожак» требует слепого подчинения: за малейшее ослушание — смерть. Так, к примеру, командовал Моисей своим народом, о чем можно прочитать в Книге «Исход» Ветхого Завета. Ничуть не либеральнее вели себя Аттила или Чингисхан.

От номадических общин произошли государства типа Золотой Орды. По словам Л. Н. Гумилева: Орда — это народ-войско. Считать командиров войсковых соединений за аристократов неправильно по одному тому, что должности они получают за выслугу, а за проступки могут быть разжалованы. Древность рода у всех монголов была одинакова… Демократией эту систему тоже не назовешь, так как массы связаны железной воинской дисциплиной. И какая же это олигархия, если высшая власть принадлежит хану. Но, если это монархия, то весьма сомнительная, потому что хан всего лишь пожизненный президент, выбираемый всем войском, с настроением которого он должен считаться. Нельзя назвать эту систему и тиранией, потому что судебная власть — Яса — была отделена от исполнительной ханской… Хан мог требовать выполнения законов, но вынужден был и сам с ними считаться (Л. Н. Гумилев «В поисках вымышленного царства», М., Изд-во «Тов. Клышников, Комаров и Ко», 1992) Там же далее: Дворянства не было, а крепостными были все.

Восточные деспотии возникали, в основном, в засушливых зонах, где не прожить без оросительных каналов. Чтобы заставить сотни тысяч людей трудиться на ирригационных работах, необходимо было превратить их в государственных рабов. Все или подавляющее большинство были равны в нищете и бесправии. Всем распоряжался «вожак». Естественно, до наших дней простейшая первичная структура: «одно стадо — один вожак» мало где уцелела в первозданном виде. Однако, определенные элементы сохранились в отношениях «личность-государство», а также в «системе ценностей», в религии и так далее.

Монотеизм или «генотеизм» (богов, возможно, много, но в данном народе — один, ведущий свой народ как пастырь стадо) — религии, по-видимому, не случайно появившиеся впервые именно у кочевых народов: у древних евреев (иудаизм) и позже, у древних арабов (ислам). Иной характер носили верования древних египтян, греков и римлян с их сонмами богов без единого «начальника» (древние египтяне) или под весьма либеральным общим руководством (Зевс, Юпитер). Религии древних, несомненно, отражали общественную структуру: На Олимпе и на небе все — как на Земле.

А до чего же сложная иерархическая организация виделась как на небе, так и в преисподней средневековому христианину! От первичной идеи единобожия и святой Троицы в те времена не оставалось и следа. Огромную роль приобрел полуязыческий культ местных святых.

И в средневековом Китае загробные власти представлялись точной копией земных: те же местные управы-ямыни в тех же самых территориальных округах, та же многоступенчатая иерархия загробных бюрократов. Те же экзамены на мандаринские чины.

В обществе территориально-иерархического типа складывается специфическая система ценностей, органически чуждых номадам. Связь между людьми, принадлежащими к одной и той же гражданской общине, — писал еще Цицерон в первом веке до нашей эры, — особенно крепка, поскольку сограждан объединяет многое: форум, святилища, портики, улицы, законы, права и обязанности, совместно принимаемые решения, участие в выборах, а, сверх всего этого еще и привычки, дружеские и родственные связи, дела, предпринимаемые сообща, и выгоды из них проистекающие.

По словам римского историка первого века Веллейя Патеркула, По побуждению Августа, самые видные мужи старались украшать город…

Почвеннические традиции складываются веками и так же многие века может формироваться психология людей орды либо восточных деспотий.

Нелегко построить стабильное общество, основанное на каких-то выборных, законных началах там, где люди, значительный их процент, фаталистически относятся к своей судьбе и ее нежданным переменам, вызываемым прихотями владык, а из всех свобод больше всего ценят свободу от ответственности за собственную судьбу, а также — от необходимости слишком прилежно трудиться в рабочее время: «Работа — не волк. В лес не убежит».

В почвенническом мировосприятии громадную роль играет отношение к собственности и праву ее наследования. «Мой дом — моя крепость» — ощущение, воспитываемое веками. Ему не место там, где в сознании громадного большинства собственность издревле делили на дарованную (барином, царем, начальником), ворованную и казенную (монаршую, господскую, монастырскую), т. е. в сознании подневольных крестьян — «ничью».

Эту «ничью» собственность всегда стремились использовать как свою, а беречь как чужую.

Всего-то каких-нибудь полтора века тому назад крепостные души у нас выводили на выселки, перебрасывали из деревеньки в деревеньку, проигрывали в карты, разлучая семьи и отрывая мужичков от отчей земли… Не успела еще забыться поговорка: «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день». А тут уже и колхозы подоспели.

П. Я. Чаадаев, словно отвечая Цицерону, пишет в первом своем «Философическом письме»: …Мы все имеем вид путешественников. Ни у кого нет определенной сферы существования, ни для чего не выработано хороших привычек, ни для чего нет правил; нет даже домашнего очага; нет ничего прочного, ничего постоянного: все протекает, все уходит, не оставляя следа ни вне, ни внутри нас. В своих домах мы как будто на постое, в семье имеем вид чужестранцев, в городах кажемся кочевниками и даже больше, нежели те кочевники, которые пасут свои стада в наших степях, ибо они сильнее привязаны к своим пустыням, чем мы к нашим городам… Не только ныне, но и в прошлом веке заезжих иностранцев удивляли непролазная грязь и кучи мусора на наших улицах, запущенный вид многих домов, давно немытые оконные стекла.

Социальная справедливость? — Это в государстве восточно-деспотического или номадического происхождения, когда у всех «маленьких людей» все поровну (идеал Шарикова) и начальство казнит-милует по-божески. А без строгого начальника — мудрого и справедливого монарха — никак нельзя… Все решает монарх. Он за все и в ответе. Выборы? Ишь чего захотели! Суд присяжных, законы, свобода слова? Да кому это все нужно?! Сколь многие наши соотечественники именно так понимали социальную справедливость в прошлые века и понимают ее сейчас. В этом наше общество, конечно же, резко отличается от западного.

К. Л. Леонтьев, философ-русофил (не путать со славянофилами) семидесятых годов прошлого века цитировал одного турецкого пашу: Верьте мне, Россия будет до тех пор сильна, пока у вас нет конституции… у вас государственные люди всегда как-то очень умны. Пожалуй, никогда не будет конституции, и это для нас, турок, довольно страшно! Сам Леонтьев был глубоко убежден, что для Русской цивилизации, уходящей корнями в Византию, противопоказаны любые формы гражданской жизни и политической свободы. «Мещанский прогресс» неизбежно подорвет русскую мощь.

Для силы России необходим византинизм. Тот, кто потрясает авторитет византинизма, подкапывается сам, может быть, и не понимая того, под основы русского государства.

Этим идеям вторит и наш современник Л. Н. Гумилев. По его мнению, Московская государственность, в отличие от Киевской, Новгородской и Полоцкой, изначально строилась на теократическом принципе, хотя князья и позже цари были светскими владыками. Страну цементировала вера, а московский светский трон виделся также и центром мирового православия законным преемником рухнувшей Византии. Мы еси Третий Рим, а Четвертому не бывать.

Политически Московская держава зародилась по Л.А. Гумилеву, из взаимовыгодного союза татаро-монгольского улуса Джучи, Джанибека, Бердибека, Узбека со стратегически удачно расположенным княжеством Ивана Калиты и его наследников. Византийская идея о божественной природе власти исключает даже и мысль о какой-либо иной ее форме, кроме самодержавия. Выборы и парламент на святой Руси? — Святотатство!

Мы сегодня поем тебе славу

И поем ее неспроста,

Основатель великой державы,

Князь московский Иван Калита:

Был ты видом очень противен,

Подл сердцем,

Но не в этом суть.

Исторически прогрессивен

Оказался твой жизненный путь….

(Н. Коржавин, «Иван Калита»)

Октябрьская революция семнадцатого года, отвергнув принцип: Православие — самодержавие — народность, в рамках совершенно новой идеологии сохранила, однако, традиционные для России отношения общества с властью. Значительная часть российской общественности и ныне не приемлет любые формы государственности в Москве, кроме, так или иначе величающего себя самодержавия. В общественном сознании прочно укоренилась идея, что править нами может, опираясь на общественную поддержку, только отец нации, которого, подобно настоящему отцу, никто никогда не выбирал.

Правитель хорош, если он, богоподобно, казнит и милует с высокого трона, не испрашивая совета у простых смертных. Если вождь советуется с подданными и подсчитывает голоса сторонников вместо того, чтобы казнить непокорных, то он тряпка, а не правитель! Какой же это вождь? Такого у нас ненавидят, свергают, проклинают за все грехи и промашки мелких и мельчайших исполнителей, даже за мусор, не убранный нерадивым дворником, или за сломанный лифт.

Общество наше, не ощущая над собой карающую монаршую десницу, испокон веков впадало в саморазрушительную анархию. Злосчастные свидетельства тому — смутное время, волна крестьянских бунтов и народнический террор после 1861 года, 1905 год, послефевральский разгул семнадцатого и, наконец, несколько напоминающие его наши дни. Увы, но факт: «воля» издревле понималась на Руси, главным образом, как вседозволенность.

Не слышно шума городского,

На Спасской башне тишина

И больше нету часового.

Гуляй, ребята, без вина….

Отпирайте этажи,

Нынче будут грабежи.

Отпирайте погреба.

Гуляет нынче голытьба…

(А. Блок, «Двенадцать»)

Живи сейчас Чаадаев, не преминул бы меланхолически посетовать, что былины да песни слагали у нас почти исключительно о трех владыках: Грозном, Петре и Сталине. Выходит, лишь они удостоились быть героями народного мифа о строгом, но справедливом царе-батюшке! Бояр казнил, а простой народ жалел. Спуску никому не давал, но все по справедливости. А без строгости своевольничает у нас народ и начальство ворует…

…Ты милосердия, холоп, не проси!

Нет милосердных царей на Руси.

Русь, что корабль:

Впереди — океан.

Кормчий, гляди,

Чтоб корабль не потоп

«Правду ль реку?» —

Вопрошает Иоанн, «Бог разберет» —

Отвечает холоп…

(Д. Самойлов, «Иоанн»)

Мудра поговорка: Что русскому здорово, то немцу смерть. В разных странах исторически сложились свои представления о справедливом устройстве общества. Непонимание этого чревато самыми трагическими последствиями. Но и мириться с нашей спецификой нельзя. Против восстают здравый смысл и совесть. Существует же какая-то разумная середина между отжившими свой век крайностями византинизма и отказом от собственных национальных традиций. Многовековой спор между нашими западниками и славянофилами лишен исторической перспективы. Пора, в конце концов, прийти к взаимоприемлемому компромиссу.