Прямо из земли: что кости и бамбук рассказали об у-вэй

Древнейшие письменные свидетельства о Китае происходят из долины реки Хуанхэ и относятся ко II тысячелетию до н. э. В 90-х годах XIX века китайский исследователь заметил, что на бычьих лопатках и черепашьих панцирях, которые перемалывают знахари, попадается нечто, похожее на надписи. Нам неизвестно, сколько бесценных свидетельств о жизни и религии древнего Китая были перетерты в порошок. Теперь мы знаем, что на гадальных костях (их до сих пор находят в захоронениях) записаны предсказания для правителей из династии Шан (Инь), первой в истории китайской династии (1600–1046 годы до н. э.). Надписи большей частью представляют собой вопросы, которые правители задавали верховному божеству Шанди о неурожае и войнах, болезнях и наследниках: все, насчет чего мы обычно беспокоим сверхъестественных существ.

Я решил написать о парадоксе у-вэй, вдохновившись работами известного синолога и философа Дэвида Нивисона, который в 80-х годах XX века описал “парадокс добродетели (дэ)”^{170}, проследив его путь вплоть до текстов на гадальных костях. “Парадокс добродетели” покажется знакомым читателям “Айви и Бин”, “Дао дэ цзин” и “Бхагавадгиты”: дэ, или нравственная харизма, может быть обретена лишь тем, кто не пытается ее обрести. То есть добрый поступок, совершенный в ожидании награды, делается бессмысленным. Если вы пытаетесь быть хорошим, чтобы достичь выгоды, например привлечь к себе славных колибри или привести мир к порядку, это не сработает.

Этот парадокс присутствует даже в указанных записях первой великой цивилизации Китая. На одной из гадальных костей речь идет о болезни, поразившей супругу правителя, и просьбе правителя к духам перенести эту кару на него. Он выражает желание заболеть самому, если духи отведут гнев от его возлюбленной. Нивисон объясняет, что “предложенное самопожертвование^{171} в идеале должно привести к следующему: больная должна была выздороветь, сам царь не должен заболеть, а из-за его готовности пожертвовать собой его дэ увеличилось бы”. Дэ, которое Нивисон переводит как “добродетель”, – в шанских текстах понятие более узкое, чем в текстах периода Борющихся царств. Оно относится к психической энергии, которая заставляет других (и земных существ, и сверхъестественных) чувствовать долг перед ее обладателем, например шанским правителем, и, соответственно, желать подчиняться и помогать ему. Неплохой результат. Но это сработает, лишь если обладатель дэ не думает о результате. Царь Шан должен искренне желать пострадать, чтобы избежать страдания. Он может получить дэ, лишь если не желает его получить.

Гадальные кости относятся, похоже, к наследию первого в Восточной Азии крупного, сложно устроенного общества. Противоречие, которое, как определил Нивисон, таится в этих надписях, важно. Оно выступает симптомом радикальных перемен, породивших шанскую культуру и независимо произошедших примерно в то же время (около пяти тысяч лет назад) в разных регионах мира.

На протяжении большей части истории^{172} нашего вида люди взаимодействовали в основном с родственниками и близкими знакомыми (в рамках доземледельческой общины). Эволюционные биологи предложили модели, хорошо объясняющие взаимодействие в таких условиях. Мы помогаем своим родным, потому что они несут те же гены, а также сотрудничаем с людьми, которых близко знаем. То есть: я почешу спину тебе, ты почешешь мне, а если нет – я это запомню и больше не буду чесать тебе спину. Такого рода взаимодействие очень похоже на то, которое мы видим у других социальных животных. Кроме того, людям свойственна врожденная психологическая адаптация^{173} для жизни в малых группах, например способность распознавать и запоминать определенное число лиц, умение видеть обман, а также эмоции – позитивные (эмпатия) и негативные (праведное негодование из-за несправедливого отношения к себе). Все это чувственные познавательные процессы. Для нас совершенно естественно любить семью и друзей и злиться, когда кто-нибудь лезет вперед без очереди.

Наверное, наибольшей загадкой в эволюционной биологии является то, как конкретный вид приматов – люди – совершил переход от доземледельческой общины к обитанию в городах. Выработанные за миллионы лет спонтанные психологические механизмы, которые мы делим с другими приматами, приспособлены в первую очередь для взаимодействия с родственниками и знакомыми. Но как наши предки, располагая лишь этим арсеналом, смогли приспособиться к пестрой городской жизни, требующей взаимодействия с огромным числом незнакомцев и принятия новых общественных условий вроде безличного государства? Ведь обезьяны не платят налогов и не перерабатывают ресурсы. Как мы смогли перейти от охоты и собирательства к небоскребам и жюри присяжных? Само по себе чувственное мышление, скорее всего, не могло нам в этом помочь, поскольку прошедшего времени было недостаточно для того, чтобы эволюция породила сложные психологические механизмы. Помните: чувственное мышление – быстрое и эффективное, но очень негибкое.

Существует две основные теории, объясняющие, как в целом безволосые обезьяны смогли перейти от общинного уклада к государству. Почти общепринятым на Западе является следующее объяснение: переход свершился благодаря институтам. Наше чувственное мышление вообще не изменилось с тех пор, как мы бегали по африканской саванне, и в глубине души мы все еще стайные приматы. Перемена же образа жизни произошла за счет возникновения внешних институтов (законов, наказаний, денег, бюрократии), позволивших психике перенаправить и подавить древние инстинкты. Жить в сложном обществе – все равно, что выполнять тест Струпа: центры когнитивного контроля вынуждены постоянно подавлять чувственное сознание, чтобы удерживать нас от естественного поведения, которое в цивилизованном мире приведет к общественному порицанию или аресту. Цивилизация олицетворяет собой триумф рассудочного мышления над чувственным. Фрейд и Мо-цзы с этим согласились бы.

В последние десятилетия все больше западных философов и социологов ставят эту теорию под сомнение по причинам, которые, надеюсь, теперь ясны. Наше рассудочное мышление не имеет ни силы, ни выносливости, достаточных, чтобы круглосуточно держать в узде чувственное. Людей выматывают всего пятнадцать минут тестов Струпа или других испытаний когнитивного контроля. А представьте, что будет после целого дня испытаний!

Гораздо вероятнее, что переход к цивилизации (от лат. civitas – “город-государство”) подготовило не сознательное подавление животных эмоций, а эмоциональное обучение: перенаправление и “облагораживание” инстинктов посредством рассудочного мышления. Мы становимся агрессивными, если кто-либо причиняет травму нам или нашему родственнику. Культура или религия может научить нас реагировать таким же образом, если что-нибудь угрожает нашей нации, то есть не связанным кровным родством людям, которых я скорее всего никогда не встречу лично. Согласно этому взгляду, чтобы принудить множество незнакомцев кооперировать, нужен не бесконечный ряд новых законов и институтов, а выработка общих ценностей. Законам вы просто подчиняетесь, а ценности просто чувствуете. Будучи усвоенными, ценности функционируют так же, как другие формы чувственного мышления: быстро, автоматически, бессознательно. Похоже, парадокс у-вэй возник как естественное следствие превращения охотников и собирателей в земледельцев и горожан.

Роберт Фрэнк, экономист из Корнелльского университета, коротко и ясно объяснил, почему это может быть так. Он одним из первых отверг теории о доминировании рассудка, признав “стратегическую роль эмоций”^{174}. Большинство коллег Фрэнка считали, что в основе общественного сотрудничества лежат в первую очередь рациональные мотивы личной выгоды, которыми можно управлять с помощью нужных внешних стимулов. Если вы не хотите, чтобы люди совершали поступки икс, то есть нечто, что им нравится и приносит удовлетворение, скажем, уровня 1, нужно издать закон, предусматривающий за поступки икс наказание со значением большим, нежели 1. Получаем кооперацию.

Проблема, по Фрэнку, в том, что множество вариантов взаимодействия (все проекты, требующие доверия, и экономический обмен, и преданность своим возлюбленным, супругам и друзьям) не могут направляться исключительно рассудком^{175}. Фрэнк утверждал, что иррациональность в таких ситуациях есть единственный путь к кооперации и именно в эмоциях (любовь, благодарность, негодование, зависть, гнев, честь, преданность) берет начало этот тип иррациональности.

Рассмотрим простую сделку. Скажем, я пообещаю вам пять кур за то, что вы неделю будете работать на моей ферме, а неделю спустя отдаю лишь трех. Если вы действуете абсолютно рационально, то возьмете трех кур и уйдете восвояси. Почему? Риск погибнуть или получить увечье в драке не стоит двух кур. К сожалению, действуя абсолютно рационально, вы превратите себя в экономического мальчика для битья. Зачем мне давать вам столько, сколько я обещал, если я знаю, что вы возьмете то, что дадут? Теперь представьте, что вы вместо этого выражаете праведное негодование. Я понимаю, что если попытаюсь дать вам меньше обещанного, вы слетите с катушек и поведете себя иррационально агрессивно. И такой человек, скорее всего, будет получать столько кур, сколько ему обещано.

Та же логика применяется в игре “Ультиматум”, которую мы обсуждали выше. Если мне дадут 100 долларов с условием разделить эти деньги с вами и я предложу вам 1 доллар, чтобы оставить себе остальное, вы разозлитесь и зарубите сделку, несмотря на то, что разумно было бы взять 1 доллар. Куры или доллары, не важно: Фрэнк указывает на то, что общественное сотрудничество невозможно, если за ним не стоят мощные эмоции, которые заставляют быть честным.

В этом смысле эмоции в краткосрочной перспективе иррациональны (приносят больше убытков, чем прибыли), однако рациональны в долгосрочной (уменьшают в итоге затраты). Однако эмоции приносят пользу, лишь если они действительно иррациональны и искренни. Мое праведное негодование выступает эффективным фактором сдерживания только тогда, когда оно действительно может привести к иррациональному насилию. Иными словами, я могу рассчитывать на выгоду в долгосрочной перспективе, лишь если я не рассчитываю на выгоду. Ничего не напоминает?

Фрэнк интересовался этим противоречием и описал его как “простой парадокс”, сходный с “парадоксом добродетели” Нивисона. Наши долгосрочные интересы требуют доверия между людьми, но доверия к себе может добиться лишь тот^{176}, кто сейчас отказывается от личной выгоды. В контексте цивилизации моральные чувства являются ключом к максимизации материального благополучия, но они эффективны, лишь если они искренни. Трудно представить себе более ясный анализ парадокса, лежащего в основе любого социального обязательства, будь то готовность шанского правителя принять на себя болезнь возлюбленной или искреннее (искреннее ли?) желание Иви ощущать любовь ко всем живым существам.

Дополнительным подтверждением^{177} тесной связи парадокса у-вэй с рождением цивилизации служат древнекитайские тексты, найденные в 1993 году у деревни Годянь (пров. Хубей). Эти записанные чернилами на бамбуковых дощечках тексты радикально изменяют очертания древнекитайской философии. Меня впечатляет, что эти тексты толкуют парадокс у-вэй и эксплицитно помещают его в контекст общественного сотрудничества.

В годяньских текстах говорится о чем-то наподобие модели Фрэнка, при которой взаимодействие возможно лишь потому, что люди разделяют одни и те же ценности и глубоко доверяют друг другу. В указанных памятниках подчеркивается, что культурные институты, например ритуалы и законы, не были бы действенны, если бы их не вводили люди, искренне пекущиеся об общем благе. Так, годяньские тексты подчеркивают контраст между отношениями двух типов: органической связи отца с сыном и социально обусловленной связи правителя и его советника. Связь первого типа возможна потому, что она по сути у-вэй. Родители естественным образом любят своих детей, а дети так же естественно любят и уважают родителей. И те, и другие знают, что они вопреки всему будут стоять друг за друга (по крайней мере, в идеальном мире авторов годяньских текстов). Это означает, что доверие создается органично, как написано в тексте: “Отец окружен сыновней любовью^{178}, а сын – отеческой заботой, и это не требует усилий”.

Политические отношения, с другой стороны, по своей сути не у-вэй, и чувственное мышление советника не требует от него доверять, подчиняться или любить старшего по положению, однако они должны стать у-вэй, чтобы управление государством шло своим чередом. Годяньские тексты пронизаны беспокойством о том, как обеспечить этот переход, если человек не может сознательно пытаться быть нравственным, но не может и непытаться, так как политический порядок зависит от чиновничьих добродетелей. После смелого заявления, будто такого рвения и справедливости нельзя достичь через стремление, следует замечание: “Если вы стараетесь проявлять сыновнюю почтительность, то это не настоящая сыновняя почтительность. Если вы пытаетесь быть послушным, это не настоящее послушание. Не стоит пытаться, но не пытаться не стоит”. Основной мотив годяньских текстов следующий: хотя стремление и усилия подозрительны в морально-нравственном отношении, человек не может не пытаться проявлять их, чтобы мир пребывал в порядке, а люди избегали хаоса естественного состояния. Таким образом, если кто-нибудь хочет привести общество к порядку, необходимо найти способ обойти парадокс: как стараться не стараться.

Одним из приятных моментов в этих недавно обнаруженных текстах является то, что они поясняют, как парадокс у-вэй связан ценностной моделью общественного сотрудничества. Если использовать только поощрение и наказание (то есть прибегнуть к эгоистичному рассудку), то не важно, что люди ощущают. Вы создаете стимулы, доносите их до людей, а потом судите их поступки. В ценностной модели то, что люди на самом деле ощущают, является основным фактором: если у меня нет уверенности в том, что вы следуете тем же самым идеалам, мы не сможем работать вместе.