Забудь и отпусти

Тон, которым Чжуан-цзы критикует современное ему общество^{151}, и его подозрительность по отношению к рассудочному мышлению и императивная мораль очень похожи на то, что мы видели в “Дао дэ цзин”. Навязанные обществом ценности сбивают нас с пути, многознание опасно, навязанная мораль безнравственна: слушай “чрево”, а не разум или “очи”. Поэтому позднее, когда библиотекари составляли каталог императорской библиотеки, они определили “Дао дэ цзин” и “Чжуан-цзы” как “даосские” тексты и пометили их вместе. Эта характеристика дожила до наших дней. Однако важно понимать, что “даосы”, в отличие от конфуцианцев, не были представителями формально существующей школы, и за сходством скрываются важные различия. Например, несмотря на тревогу по поводу фальшивого, суетного потребительского общества, Чжуан-цзы не считал, что можно просто сбежать из него. Он думал, что опрощение – это столь же неверно, как конфуцианство или моизм, потому что подразумевает конкретный “правильный” путь, противопоставленный “неправильному”. Чжуан-цзы посмеялся бы над хиппи 60-х годов точно так же, как над их родителями.

С точки зрения Чжуан-цзы, нужно было не убеждать других или хвалить себя за правоту, а выйти за пределы понятий правильного и неправильного: “Всякое «это» есть также «то», а всякое «то» есть также «это». Там говорят «так» и «не так», имея свою точку зрения, и здесь говорят «так» и «не так», имея свою точку зрения. Но существует ли в действительности «это» и «то», или такого различия вовсе не существует? Там, где «это» и «то» еще не противостоят друг другу, находится Ось Пути. Постигнув эту ось в центре мирового круговорота, обретаем способность бесконечных превращений: и наши «да», и наши «нет» неисчерпаемы. Вот почему сказано: нет ничего лучше, чем прийти к прозрению”. Герои “Чжуан-цзы” живут более или менее обычной, цивилизованной жизнью. Повар Дин и краснодеревщик Цин действуют в рамках конфуцианской культуры: Дин разделывает тушу для ритуального жертвоприношения, а Цин вырезает раму для колоколов для музыкального представления.

Однако персонажи Чжуан-цзы отличаются. Начнем с того, что они очень разные. Пока Конфуций и Мэн-цзы водили дружбу с князьями, Чжуан-цзы бродил по мастерским и кухням (от которых Мэн-цзы презрительно советовал благородному мужу “быть подальше”) и восхищался тем, что он видит. А видел он ремесленников, мясников, паромщиков, чья естественная легкость и открытость миру могли многому научить недовольных интеллектуалов. В беседе Чжуан-цзы часто старается выдернуть Хуэй-цзы из умственного кокона и отправить в мир, где он мог бы следовать за телом, а не рассудком. Мудрецы Чжуан-цзы оказываются горбунами, прокаженными, колдунами и преступниками с отрубленными ногами – то есть “сорняками”, которым не нашлось места в ухоженном нравственном саду Мэн-цзы, но зато лучше, с точки зрения Чжуан-цзы, представляющими подлинную естественность.

Мудрецы из “Чжуан-цзы” отличаются и тем, что не придерживаются определенных ценностей. Они живут своей жизнью и преследуют свои цели, но сохраняют открытость, позволяющую изменить курс, когда этого потребуют обстоятельства, или отказаться от чего-либо, из блага превратившегося в обузу, и сосредоточиться на другом. Они подавляют рассудочное мышление, чтобы их чувственное мышление стало управлять более или менее непосредственно, с минимальным участием сознательной психики. Секрет, разумеется, в том, как его отключить.

Что нужно сделать Хуэй-цзы, чтобы выпутаться из сети общественных норм, открыть мир таким, каков он на самом деле? Он должен забыть и отпустить. Как это сделать? Избавиться от власти рассудка. Наиболее очевидно это показано в знаменитом отрывке, где Чжуан-цзы вспоминает о беседе Конфуция с его любимым учеником Янь Хоем (и где Конфуций почему-то излагает идеи^{152} в духе Чжуан-цзы). Янь Хой слышит о правителе соседнего государства, который угнетает свой народ, и решает навестить этого типа и наставить его на путь истинный. Конфуций сомневается, что Янь Хой сможет преуспеть и даже просто вернуться с головой на плечах. Проблема в том, что Янь Хой руководствуется неправильными принципами: заемным знанием, своей гордыней, предполагающей, что он мудрее и лучше правителя, и, как полагает Конфуций, нескрываемым желанием заслужить славу героя, перевоспитавшего злого князя. Янь Хой предлагает несколько вариантов поведения, и Конфуций отвергает их все. “Ты со своими планами слишком полагаешься на свой ум”, – сетует мудрец. Наконец Янь Хой сдается. “Мне больше нечего сказать, – вздыхает он. – Прошу вас, учитель, дать мне совет”.

– Постись, и я скажу тебе, – отвечал Конфуций. – Действовать по собственному разумению – не слишком ли это легко? А тот, кто предпочитает легкие пути, не узреет Небесного сияния.

– Я из бедной семьи и вот уже несколько месяцев не пил вина и не ел мяса. Можно ли считать, что я постился?

– Так постятся перед торжественным жертвоприношением, я же говорю о посте сердца.

– Осмелюсь спросить, что такое пост сердца?

– Сделай единой свою волю: не слушай ушами, а слушай сердцем, не слушай сердцем, а слушай духовными токами (ци). В слухе остановись на том, что слышишь, в сознании остановись на том, о чем думается. Пусть жизненный дух в тебе пребудет пуст и будет непроизвольно откликаться внешним вещам. Путь сходится в пустоте. Пустота и есть пост сердца.

Многие на Западе сейчас знакомы с концепцией ци, которую в древнем Китае считали энергией, текущей во всех живых существах. К IV веку до н. э., когда писал Чжуан-цзы, значение термина ци стало означать также силу, прямо связывающую людей с их истинной, Небесной природой. Это религиозный взгляд на ци, соединяющий его с сакральной внутренней силой личности: “духом” (вспомним “духовные желания”, направляющие нож повара Дина). Из-за связи с Небом ци также предоставляет уникальный прямой доступ к Небесному замыслу. Это мы видим в истории о краснодеревщике Цине: его способность освобождаться от власти рассудка позволяет “небесному соединяться с небесным”.

В этой истории можно понимать разницу между тремя уровнями “слушания”, восприятия мира, как обращение к разным участкам мозга. Слушание ушами подобно тому, как повар Дин смотрел на огромного быка только глазами: он просто получал сенсорную информацию, но не представлял, что с ней делать. Слушание сердцем задействует области вроде префронтальной коры, которые анализируют информацию и соотносят ее с уже имеющимися знаниями. Слушание духовными потоками (ци), похоже, относится к отключению отвечающих за когнитивный контроль участков (сознательная психика) и выходу на передний план адаптивного бессознательного. В контексте мировоззрения древнего Китая это бессознательное может привести нас к правильному решению, потому что является священным. Как и “духовное желание” в истории о поваре Дине, ци – это сила, связанная напрямую с Небом. Более того, для Чжуан-цзы “дух” и ци были почти синонимами: оба создавали канал для получения наставлений от Неба.

Как бы мы ни трактовали совет насчет пустоты, он немедленно оказывает на Янь Хоя мощный эффект, напоминающий внезапное просветление. “Пока я, Хой, еще не постиг своего истинного бытия, я и в самом деле буду Хоем, – говорит он. – Когда же я постигну свое истинное бытие, я еще не буду Хоем. Вот это и значит «сделать себя пустым»?”. “Именно так! – отвечал Конфуций. – Вот что я тебе скажу: войди в его ограду и гуляй в ней свободно, но не забивай себе голову мыслями о славе. Когда тебя слушают, пой свою песню, когда тебя не слушают, умолкни. Для тебя не должно быть внутренних покоев и простора вовне. Остановись на неизбежном и в этом обрети свой единый дом. Тогда ты будешь близок к правде”.

Потеря своего “я”, о которой рассказывает Янь Хой, подразумевает отказ от своекорыстного стратегического мышления и предубеждений. “Опустошая” себя, он создает воспринимающее пространство, пустоту, позволяющую услышать, что на самом деле скажет ему правитель и чего на самом деле требуют обстоятельства. Он отключает рассудок и позволяет своей жизненной энергии, ци, взять верх. Таким образом, он становится поглощен чем-то большим, нежели он сам: движением Пути, которое “невозможно остановить”, сакральной силой, которая ведет его к правильному исходу. Открытость миру заменяет планирование.

Чжуан-цзы лучше других мыслителей периода Борющихся царств видел ограниченность рассудка и восхищался особой силой телесного разума. В гл. 1 мы увидели, насколько важны чувственные реакции, управляющие большинством наших действий, и их влияние на нашу жизнь. Все очевиднее, что когнитивная гибкость, которой, по мнению Чжуан-цзы, не хватало его современникам, проще всего достигается, когда мы ослабляем хватку сознательной психики^{153}.

Детям это дается лучше, чем взрослым. Рассмотрим дивергентное мышление – способность придумать несколько вариантов решения задачи или предложить новые способы использования предметов. Для этого служит тест на изучение творческого мышления. Испытуемым вручают какой-либо предмет и предлагают за ограниченное время придумать как можно больше способов его применить. Маленькие дети мыслят более гибко и творчески во время таких тестов не только потому, что у них было меньше времени, чтобы научиться, “для чего именно” нужны те или иные вещи, но и потому, что области когнитивного контроля в их мозге менее развиты, чем у взрослых. Дети сразу рассмотрели бы в огромных тыквах Хуэй-цзы прекрасный плот. Любопытно, что успешное выполнение взрослыми теста, который требует творческой рекатегоризации, сопровождается значительным снижением активности областей когнитивного контроля, и взрослые с повреждениями префронтальной коры^{154} обычно справляются с подобными заданиями лучше, чем здоровые.

Алкоголь (это очень эффективный способ временно парализовать наши способности к когнитивному контролю) также иногда способствует творческому мышлению. Недавно ученые в рамках эксперимента попросили испытуемых пройти тест отдаленных ассоциаций^{155} (ТОА). Испытуемым дают три не связанных друг с другом очевидным образом слова (например спортивный, едкий и зеленый) и просят найти третье слово, которое бы связывало их (в этом случае – лук). ТОА часто использовали, чтобы оценить “конвергентное” мышление (отличающееся от “дивергентного” и требующее большего когнитивного контроля), но когда изначальные догадки оказывались неверны или испытуемые просто не могли сразу “увидеть” решение, становилось очевидно, что дивергентное мышление в данном случае важнее. Ученые установили, что испытуемые в состоянии умеренного опьянения (уровень алкоголя в крови 0,75 промилле – как раз где-то на том уровне, когда у вас отобрали бы права) справляются с ТОА лучше трезвых участников. Более того, пьяные чаще приписывают свой успех внезапному “озарению”, а не старательному обдумыванию. Легкое опьянение ослабляет когнитивный контроль и усиливает внезапные вспышки творчества.

Похожие результаты показывают эксперименты с “инкубацией”: испытуемым дают одно задание, а во время отдыха отвлекают другим. Пока основное задание остается значимым, то есть пока оно находится на задворках сознания, легкое отвлечение усиливает^{156} и способность решать задачи, и умелое выполнение заданий на физическую активность. Скорее всего, это происходит потому, что чувственное мышление хорошо справляется с когнитивными скачками. Если сознательная психика может на время отвлечься, неосознаваемая берет работу на себя.

Помните, мы говорили об “опьянении Небом”? Пьяный, упавший с повозки, остается невредимым, потому что “дух его целостен”. Не испытывая опасений, свойственных трезвым людям, он может расслабиться и не получить травму при падении. Тот же мотив мы видим еще в одном воображаемом диалоге Янь Хоя и Конфуция. Янь Хой сообщает, что только что, переправляясь через бурную реку, пережил ужас. При этом перевозчик не выказывал никаких признаков страха и правил своей лодчонкой с почти сверхъестественной сноровкой. Когда Янь Хой спросил у перевозчика, в чем его секрет, тот ответил: то же самое мог бы делать любой умеющий плавать. (Во многих традиционных обществах умение плавать встречалось редко, и пересечение водных пространств было опасным предприятием.) Конфуций (снова выступая рупором Чжуан-цзы) отвечает, что тот, кто хорошо плавает, “забывает про воду”: теперь ей нет места в сознательной психике. Поэтому ему легко править лодкой. Свобода от страха и тревог позволяет сделать это бессознательным навыком: “Для такого человека водная пучина – все равно что суша и перевернуться в лодке – все равно что упасть с повозки. Пусть перед ним опрокидывается и перевертывается все, что угодно, – это не поколеблет его спокойствия. Что бы с ним ни случилось, он будет безмятежен!” Потом Конфуций использует пример с состязанием в стрельбе, чтобы показать вред сознательного сосредоточения на внешнем: “В игре, где ставят на черепицу, ты будешь ловок. В игре, где ставят на поясную пряжку, ты будешь взволнован. А в игре, где ставят на золото, ты потеряешь голову. Искусство во всех случаях будет одно и то же, а вот внимание твое перейдет на внешние вещи. Тот, кто внимателен к внешнему, неискусен во внутреннем”.

Нельзя представить себе лучшее описание проблемы, с которой сталкиваются спортсмены и артисты. Когда такие люди выпадают из привычного состояния у-вэй, они отрываются от своих целей, ценностей и хода игры. Их навыки не изменяются, но беспокойство по поводу внешних факторов делает их “неискусными во внутреннем”.

Соображения Чжуан-цзы по этому поводу находят подтверждение в современной, довольно обширной психологической литературе^{157} о мандраже. Исследователи сходятся в том, что в большинстве случаев внешнее давление (требование хорошей игры, беспокойство о репутации или награде) вынуждает людей концентрироваться на действиях, которые обычно совершаются бессознательно. В результате возникает замешательство, “парадоксальное исполнение”^{158}: чем сильнее стараешься, тем получается хуже. Во время классического эксперимента^{159} (время его проведения – 1984 год – можно приблизительно установить, исходя из использованных технологий) опытные игроки в “Пэкмен” и “Мисс Пэкмен” показали существенно более низкие результаты, когда им предложили денежную награду. Другой, позднейший эксперимент продемонстрировал^{160}, что бейсболисты, подвергающиеся серьезному давлению, играют хуже обычного. Однако примечательно, что осознание того, что они делают, например как держат биту в конкретный момент, улучшилось. Как и Янь Хой (когда тот впервые решил давать советы неправедному правителю), бейсболисты в состоянии мандража позволяют себе находиться под властью рассудка, и это негативно сказывается на результате.

Согласно Чжуан-цзы, одной из главных внешних помех является эксплицитная мораль конфуцианцев и их жесткие методы достижения у-вэй. Это подчеркивает следующий диалог Конфуция и Янь Хоя. Последний, вероятно, снова рассказывает о тщеславном желании направить на истинный путь неправедного правителя, и Конфуций ставит его на место. Однако в этот раз Конфуций не дает Янь Хою особенного совета, а просто отправляет его нечто сделать (что именно, нам не сообщают). Дважды Янь Хой возвращается и сообщает, что “кое-чего достиг”. В первый раз он говорит, что позабыл о гуманности и справедливости (двух важнейших конфуцианских добродетелях), во второй раз – о конфуцианских ритуалах и музыке. “Это хорошо, но все еще недостаточно”, – комментирует Конфуций. Лучше получается в третий раз:

– Я опять кое-чего достиг, – сказал Янь Хой.

– А чего ты достиг на этот раз?

– Я просто сижу в забытьи.

Конфуций изумился и спросил: “Что ты хочешь сказать: «сижу в забытьи»?”

– Мое тело будто отпало от меня, а разум как бы угас. Я словно вышел из своей бренной оболочки, отринул знание и уподобился Всепроницающему^{161}. Вот что значит “сидеть в забытьи”.

– Если ты един со всем сущим, значит, у тебя нет пристрастий. Если ты живешь превращениями, ты не стесняешь себя правилами. Видно, Ты и вправду мудрее меня! Я, Конфуций, прошу дозволения следовать за тобой!

Как и в случае повара Дина, мы наблюдаем здесь доведенное до предела “забывание” – не только конфуцианского учения и практик, но и самого тела и восприятия. Суть такова: чтобы достигнуть у-вэй, нужно сосредоточиться на мире, а не на себе. Нужно забыть обо всем: об эго, даже о теле, – чтобы вас поглотило движение Небесного Пути.

Звучит прекрасно. Вопрос, разумеется, в том, как забыть о себе? Как передать телу контроль над сознательной психической деятельностью? Чем конкретно занимался Янь Хой, когда уходил “сидеть в забытьи”?

Возможно, Чжуан-цзы пробовал заниматься медитацией и дыхательными упражнениями, которые, похоже, были частью стратегии Лао-цзы. В тексте также присутствуют провокационные намеки на использование психоактивных веществ. Например, одна из первых глав книги начинается с описания Цзы-Ци из Наньго, который сидит, странно склонившись, периодически поднимая голову к потолку и глубоко выдыхая, “словно и не помнил себя”. Что это значит? Можно лишь догадываться. Большинство комментаторов считает, что это относится к забвению тела. В любом случае, этот тип пребывает в глубокой медитации или под “веществами” – или то и другое одновременно. Дальше еще страннее: у него есть помощник, который, очевидно, находится рядом, наблюдая и помогая справиться с происходящим. (Снова неясно. Этот человек помогает регулировать дыхание? Или готовится вмешаться, если Цзы-Ци “поймает бэд-трип”?) Помощник явно впечатлен:

Как же такое может быть?

Тело – как высохшее дерево,

Сердце – как остывший пепел.

Ведь вы, сидящий ныне передо мной,

Не тот, кто сидел здесь прежде!

Цзы-Ци признает, что пережил полное перерождение: “Ты хорошо сказал, Янь! Ныне я похоронил себя. Понимаешь ли ты, что это такое?” Цзы-Ци, когда его просят объяснить, долго пытается описать то, что он пережил. Это бессвязная речь о том, как ветер поет, когда проносится над землей, флейтах Неба и Земли и вопросах о происхождении ветра. Но опыт, очевидно, пошел на пользу Цзы-Ци, и, так как мы сразу переходим к размышлениям о “большом знании” и “малом знании”, можно предположить, что пережитое превратило его в мудреца.

Личность Чжуан-цзы исторически связывают с южным царством Чу, территория которого примерно совпадает с современными провинциями Хубей и Хунань. В период Борющихся царств Чу было пограничным государством, которое изображали полуварварской землей со странными обычаями, полной диких животных. С Чу также ассоциировали шаманские практики, включая астральные путешествия и транс. Более того, поразительна перемена стиля, которую мы замечаем, закончив чтение увлекательных, но довольно уравновешенных первых глав “Чжуан-цзы”. Нам попадаются говорящие животные, летающие люди и случаи перерождения в крысиную печенку. Одним из сложных моментов текста является то, что Чжуан-цзы был вынужден придумывать наречия и прилагательные для описания своих переживаний, которые не мог передать классический китайский язык того времени. Переход от “Мэн-цзы” к “Чжуан-цзы” напоминает эволюцию “Битлз” от Can’t Buy Me Love (1964) к Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band (1967). Появляется смутное ощущение, что кое-кто открыл для себя наркотики.

Однако Чжуан-цзы нигде не указывает, чем занимаются его мудрецы – возможно, не случайно. Если бы он прописал курс галлюциногенов, установил распорядок медитаций или перечислил дыхательные упражнения, то угодил бы в ловушку “правильного” и “неправильного”, то есть сделал бы хуже некуда. Так как Чжуан-цзы хочет избежать жесткого разграничения хорошего и плохого, ему приходится просто давать примеры для размышления. Он рассказывает о тех, кто не может вырваться за пределы “малого знания” и идет к немощи, мраку и смерти; о поваре Дине и краснодеревщике Цине, идущих по жизни в ритме танца; о Хуэй-цзы, отказывающемся от прекрасных тыкв и упускающем возможность счастливо плавать по рекам и озерам. Очевидно, что некоторые примеры указывают “хороший” подход к жизни, а другие “плохой”, но Чжуан-цзы никогда не скажет этого прямо. Он рассказывает истории и позволяет им произвести нужный эффект.

Такова, наверное, его стратегия, как помочь людям достичь у-вэй. Он пытается использовать юмор, парадоксы и просто странности, чтобы шокировать нас и вывести за рамки обыденного мышления. Текст “Чжуан-цзы” явно стремится сделать с вами что-то, и его эффективность в этом отношении трудно оценить – ее необходимо испытать. Отрывки не могут передать общее впечатление: “Положим, есть «начало» и есть «то, что еще не начало быть началом». Тогда есть «то, что еще не начало быть тем, что еще не начало быть началом». Положим, есть «бытие» и есть «небытие». Тогда есть «то, что еще не есть бытие» и есть «то, что еще не есть то, что еще не есть бытие»”. И так далее. Некоторые древнекитайские комментаторы и современные исследователи вывернулись наизнанку, пытаясь понять логику подобных заявлений, поскольку воспринимали этот фрагмент как философствование. Но это почти точно не так: выраженный здесь скепсис по отношению к возможности знания является духовной терапией^{162}, а не религиозной доктриной. Читая этот текст, мы теряем уверенность в том, что логика и рацио могут привести нас туда, куда мы хотим прийти. Именно этого эффекта добивается Чжуан-цзы.

Технику использования языка для его же уничтожения с радостью переняли чань(дзэн) – буддисты: приверженцы ветви буддизма, на которую непосредственно и сильно повлиял Чжуан-цзы. Название появившейся отсюда практики гунъань (букв. “общественный акт”) на Западе более известно в японском произношении: коан. Коаны состоят из загадок, абсурдных утверждений или диалогов, у которых нет логического значения или которые подрывают понимание буддизма. Их следовало обдумывать, чтобы сбросить оковы рациональности – “поститься сердцем”. Как правило, подобные диалоги выстроены так. Ученик, который хочет быть хорошим буддистом, задает прямолинейный вопрос о сути учения. Наставник в ответ выдает парадоксальное высказывание, пытаясь вывести ученика из концептуальных рамок. Ученик приходит в замешательство, медлит, иногда пытается задать другой вопрос, и тогда наставник бьет его палкой (буквально или метафорически), чтобы спровоцировать духовный нервный срыв. Цель в том, чтобы постоянно атаковать обыденное мышление – вербальное, физическое, социальное – и освободить телесный разум от ограничений рассудочного мышления, дабы через шок привести ученика в состояние у-вэй.

Многие коаны демонстрируют крайне необычное поведение (ношение сандалий на голове, обнажение) или физическое насилие. Там много шлепков, подзатыльников и ударов палкой. Кошек режут пополам. Однако наиболее привлекательные техники несколько мягче. Они пытаются перенаправить внимание учеников с абстрактных учений или планов на будущее на действительность здесь и сейчас. Один известный коан начинается так: “Монах сказал Дзёсю: «Я только что пришел в ваш монастырь. Пожалуйста, учите меня»”. Этот монах во многом похож на торопыгу Янь Хоя: бойскаута с ясными представлениями о том, чему его будут учить, и, возможно, тайным желанием продемонстрировать свою готовность. Мы в Канаде называем таких людей keener.

– А ты уже поел рисовой каши? – спросил Дзёсю.

– Поел, – ответил тот.

– Так вымой лучше миску, – сказал Дзёсю.

В этот миг монах обрел просветление.

Ключом к просветленному у-вэй является не долгое обучение доктрине, а способность видеть и правильно реагировать на то, что перед тобой. Китайский наставник – автор сборника, из которого взят этот коан, – комментирует его так: “Только потому, что это очевидно, это так трудно заметить. Люди ищут огонь с зажженной лампой; если бы они поняли, что сама лампа содержит огонь, они могли бы сварить себе рис гораздо быстрее”.