Кто ты?

Кто ты?

Я очень серьезно работал над собой. Под руководством моего психотерапевта, вдохновляемый желанием разобраться в себе, большую часть своего свободного времени я проводил, размышляя над событиями своей жизни, своими чувствами, прошлыми и нынешними, своими воспоминаниями. И меня с каждым разом все больше поражало, как же хорошо я научился у Хорхе «познавать» себя.

Но не все было так безоблачно. Некоторые мысли, поселившиеся в моей голове, и особенно некоторые переполнявшие меня эмоции, навевали печаль и уныние.

В таком настроении я пришел на прием к Хорхе в тот день, когда он прочитал мне свою версию сказки Джованни Папини, которая называется «Кто ты?».

В этот период я жаловался на всех окружающих. Я не знал, что происходит, но у меня было ощущение, что все остальные не заслуживают доверия. Я не знал, то ли я всегда связываюсь с плохой компанией, то ли люди не оправдывают моих ожиданий…

Дело в том, что я постоянно ловил себя на ощущении ожидания кого-то, кто никогда не придет, или отменял встречу в последний момент, потому что кто-то что-то не предусмотрел, или, в большинстве случаев, бесконечно ждал в назначенном месте друзей, которые совсем не собирались приходить в назначенное время…

И вот какую сказку прочитал мне психотерапевт.

* * *

В тот день Синклер встал, как всегда, в семь утра. Как всегда, он прошаркал тапочками до ванной, побрился и освежился одеколоном после душа. Он оделся по последней моде, как это делал всегда, и спустился к почтовому ящику. Там его ждал первый сюрприз: писем не было. Год от года количество писем все увеличивалось, и это было очень важно для его контакта с остальным миром. Немного огорченный отсутствием новостей, он съел свой обычный завтрак из злаков с молоком (по совету врачей) и вышел на улицу.

Все было как всегда: обычные машины ехали по тем же улицам и издавали те же звуки в городе, который так же жаловался на это каждый день. Переходя площадь, он чуть не столкнулся с профессором Эксером, старинным знакомым, с которым они долгими часами обычно говорили о бесполезности идей метафизиков. Он поприветствовал его взмахом руки, но профессор, по-видимому, не признал его. Он позвал его по имени, но профессор уже был далеко, и Синклер подумал, что тот его не услышал. День начался плохо и, по его ощущениям, становился только хуже из-за угрозы скуки, витавшей в его душе. Он решил вернуться домой, к чтению, к своим исследованиям, к ожиданию писем, которых наверняка придет гораздо больше, чтобы компенсировать ему их отсутствие накануне.

Этой ночью он спал плохо и проснулся очень рано. Спустился вниз и во время завтрака следил из окна, чтобы не пропустить приход почтальона. Наконец он увидел, как тот выходит из-за угла, и сердце его забилось. Однако почтальон прошел мимо его дома не останавливаясь. Синклер вышел и позвал его, чтобы убедиться, что писем ему не было. И почтальон заверил, что в его сумке не было ни одного письма на этот адрес, и подтвердил, что не было никакой забастовки почтовых служащих и никаких проблем с рассылкой писем по городу.

Это его совсем не успокоило, а даже, наоборот, заставило нервничать. Что-то происходило, и он должен был выяснить, что именно. Он надел пиджак и отправился к своему другу Марио.

Там он попросил дворецкого объявить о своем приходе и остался в гостиной ждать друга, который не замедлил появиться. Синклер пошел навстречу хозяину дома с распростертыми объятиями, но тот только спросил: «Простите, господин, разве мы знакомы?»

Человек решил, что это шутка, и принужденно рассмеялся, уговаривая друга налить ему выпить. Но все закончилось просто ужасно: хозяин позвал дворецкого и велел ему выставить незнакомца, который, видя такое, вышел из себя, начал выкрикивать оскорбления, дав дополнительный повод крепышу слуге грубо вытолкать его на улицу…

По дороге домой он встретил других соседей, которые либо не заметили его, либо повели себя с ним как с незнакомцем.

Тогда он подумал, что за какую-то провинность против него организовало заговор то общество, которое еще несколько часов назад его так ценило, а теперь отвергало. Но, как он ни старался, он не мог вспомнить ничего похожего на оскорбление, а тем более нанесенное всему городу.

Еще два дня он не выходил из дому в ожидании писем, которые так и не пришли, страстно желая, чтобы один из друзей, удивленный его отсутствием, постучался в дверь узнать, как дела. Но ничего подобного не произошло: никто к нему не пришел. Домработница не появилась без предупреждения, а телефон отключили.

На пятый день вечером, подбодрив себя лишней рюмочкой, Синклер решил пойти в бар, где они всегда собирались с друзьями поболтать о пустяках, случившихся за день. Он увидел их с порога, они сидели за их обычным столиком в углу. Толстый Ханс рассказывал дежурный анекдот с бородой, а все по традиции хохотали. Человек придвинул себе стул и сел. Тут же наступила гробовая тишина, говорившая о том, насколько не ко двору пришелся вновь прибывший. Синклер не выдержал:

— Можно узнать, что вы все имеете против меня? Если я сделал что-то не так, скажите мне, и покончим с этим, но не обращайтесь со мной так, это сводит меня с ума.

Остальные переглянулись: одних это позабавило, а других разозлило. Кто-то из них покрутил пальцем у виска, ставя диагноз вновь прибывшему. Человек снова потребовал объяснений, затем взмолился, и в конце концов он валялся у них в ногах, чтобы ему рассказали, почему с ним так поступают.

Только один из них захотел с ним разговаривать.

— Господин, никто из нас не знаком с вами, поэтому вы перед нами ни в чем не провинились. На самом деле мы даже не знаем, кто вы.

Слезы потекли из его глаз, он вышел из бара и едва дотащился до дому. Казалось, каждая его нога весила не меньше тонны.

В своей комнате он бросился на постель. Он не понимал, как и почему он стал незнакомцем, невидимкой. Он исчез из записных книжек своих корреспондентов, из памяти своих знакомых и, что хуже всего, из сердца своих друзей. В мозгу его, как молоток, стучала одна мысль — вопрос, который задавали ему окружающие и который он сам начал задавать себе: кто ты?

Был ли у него ответ на этот вопрос? Он знал, как его зовут, свой адрес, размер рубашки, номер удостоверения личности и некоторые другие данные для его идентификации внешним миром. Но, помимо этого, кто же он истинный, в глубине души? Принадлежали ли ему все эти вкусы и мнения, предпочтения и мысли? Или среди многих прочих вещей это была попытка не разочаровать тех, кто хотел, чтобы он всегда оставался таким же, как и раньше? Что-то начинало проясняться: статус незнакомца освобождал его от необходимости подстраиваться. Каким бы он ни был, их отношение к нему все равно не изменится. Впервые за много дней он обнаружил нечто, успокоившее его: такая ситуация позволяла ему вести себя, как ему хотелось, не нуждаясь в одобрении окружающих.

Он сделал глубокий вдох и почувствовал новый вкус воздуха, заполнившего его легкие. Ощутил, как кровь побежала по венам, как забилось сердце, и удивился, что впервые он

НЕ БОИТСЯ.

Теперь, когда он осознал наконец, что он одинок и что всегда им был, что у него был только он сам, он мог смеяться или плакать… Но по своему, а не по чужому желанию. Теперь он наконец знал, что

ЕГО ЖИЗНЬ НЕ ЗАВИСИТ ОТ ОКРУЖАЮЩИХ.

Он обнаружил, что имело смысл остаться в одиночестве, чтобы встретиться с самим собой…

Он спокойно и глубоко заснул и видел красивые сны.

Он проснулся в десять утра и обнаружил, что в этот час луч солнца, заглянувший в его окно, чудесным образом освещает его комнату.

Не приняв ванну, он сбежал по лестнице, напевая песню, которую никогда раньше не слышал, и обнаружил под дверью… кучу писем на свое имя.

Домработница была на кухне и поздоровалась с ним как ни в чем не бывало.

А вечером в баре не было и следа от того странного случая всеобщего помешательства. По крайней мере, никто не отпустил ни одного комментария по этому поводу. Все вернулось на привычные рельсы… кроме него,

к счастью,

теперь ему

никогда не придется никого умолять обратить

на него внимание,

чтобы убедиться, что он еще жив,

теперь ему

никогда не придется просить

у внешнего мира сказать ему, кто он,

теперь он

больше никогда не побоится

быть отвергнутым.

Все было как всегда,

только этот человек

больше никогда не забудет,

кто он такой.

— Это твоя сказка, Демиан, — продолжал Толстяк. — Пока ты не осознаешь своей зависимости от мнения остальных, ты боишься возможного отторжения со стороны окружающих, которого ты научился страшиться, как и все.

А ценой жизни без страха является необходимость мимикрировать, то есть быть такими, какими «любящие нас люди» заставляют нас быть. Поступать и мыслить так, как они от нас этого ждут.

Если тебе «повезет», как персонажу Папини, и окружающий мир вдруг повернется к тебе спиной, тебе не останется ничего, кроме как убедиться в бесполезности твоих стараний.

* * *

Но если этого не случится,

если тебе «не повезет»

и тебя будут одобрять и ценить,

тогда…

тебе самому придется сделать

сознательный выбор:

свобода или зависимость,

ты будешь вынужден решить:

всеобщее уважение или одиночество;

ты в ловушке

между «быть, каким ты должен быть»

или «быть никем ни для кого».

И с этого момента…

ты сможешь быть,

но только одиноким и только для себя.