Угол первый Приятно возбужден — на всю жизнь

Чуть по-мед-леннее, кони!

Чуть по-мед-леннее…

В. Высоцкий

Как живая, стоит перед глазами картинка. Двор, играют дети. Среди них, с улыбкой до ушей, пригнувшись к рулю, непрестанно нажимая на звонок, на трехколесном велосипеде носится, словно угорелый, мальчик лет пяти, закладывая на предельной скорости крутые виражи. Но вот — бац! — и вверх тормашками летит он на асфальт. Тут же вскакивает, не теряя улыбки, трет огромную ссадину на голой ноге, бросается к перевернутому велосипеду — и несется дальше, громко, возбужденно крича что-то, какую-то песню-радость чукчи, без начала и конца.

Помню, в тот момент я подумал о забавной игрушке — ваньке-встаньке. Сколько ни опрокидывай, сколько ни прижимай к земле — вскинется, с веселым треньканьем, с внутренним колокольчиком.

Большинству — хоть раз — доводилось испытывать состояние, когда на душе легко, беззаботно, когда ощущения силы, радости, уверенности (даже всемогущества) переполняют тебя. Все получается просто, будто само собой, все складывается одно к одному как нельзя лучше, словно незримый покровитель расчищает дорогу и направляет по ней. Мысли, одна другой интереснее, необычнее, заманчивее, как метеоры, ярко вспыхивают в мозгу. На краткое время становишься ясновидцем. Истины (во всяком случае, то, что ты принимаешь за них) открываются даже не по волшебному слову, а сами, будто согнанные кем-то, толпятся в очереди, чтобы предстать на миг и сгинуть, подталкиваемые напором других, еще не принятых к аудиенции.

Если вы один — это время откровений, прозрений, творчества. Или в более прозаичном случае — спорой деятельности, хорошего настроения под мурлыкание какого-нибудь мотивчика. Если случилось вам быть в компании, она поражена, загипнотизирована фейерверком вашего воображения, сверкающего переливами острот, парадоксов, идей. Вы легко правите обществом, оно завороженно тянется к вам, готово следовать за вами. Ну а если и не так, то по крайней мере вы чувствуете, что пользуетесь успехом.

Теперь представим, что подобные состояния (их называют гипоманиакальными, то есть близкими к мании, к бреду) случаются нередко, а с некоторыми — изо дня в день. И тогда о человеке принято говорить: у него гипертимический (повышенного настроения) темперамент. Это — от природы, дано ему еще до рождения. Конституция, наследственность, гены. Здесь редкий случай крайне выраженного темперамента сангвиника. Биологический механизм, в котором ручка управления выведена до упора в положение максимальной подвижности нервно-психических процессов — своеобразная помпа, выкачивающая из человека все энергетические ресурсы, которые тут же без остатка реализуются в высочайшей жизненной активности.

С детства врезалась в память книжная иллюстрация: лошадь под бароном Мюнхгаузеном взахлеб пьет воду, которая водопадом низвергается из скважины ее разрубленного пополам тела. Так же жаждет впечатлений и алчно неутолим ими гипертимик. Пока не выгорит весь «бензин», такой человек не угомонится. Отключается он сразу, мгновенно. Вроде бы только что бесился — глянь, уже спит чуть ли не на том же самом месте сном могучим, глубоким, без видений. Это люди без НЗ (неприкосновенного запаса) — они ничего не копят впрок, ничего не оставляют про запас. Человек-ртуть! Неугомонные, неусидчивые, непредсказуемые. Человек-тайфун, втягивающий в свое коловращение всех, кто оказался рядом. У него хватит на то и энергии, и заразительности, и жизнерадостности.

«Колюша ходил из угла в угол и проповедовал, спорил, возглашал. В углах кабинета, там, где он резко поворачивался, скоро протерся ковер… Характер Колюши, его нрав, манера разговора, его крик, его фонтанирующий талант — все это невероятно будоражило довольно-таки чинную немецкую научную среду почетнейшего учреждения. Этот неистовый русский втягивал всех в кипучий водоворот своих увлечений. Им угощали как диковинкой, на него приглашали, знакомые зазывали знакомых подивиться, и почти все на этом попадались. Тот, кто раз побывал у Тимофеевых, стремился к ним еще и еще. Пленительно раскованно здесь чувствовали себя все, без различия должностей и возраста. Процветала, разумеется, игра в городки, неведомая прежде в немецких краях. Игра шла под выкрики Колюши, который накачивал азарт. Мазилам он кричал: „Мислюнген! Три раза „почти“ — это только у китайцев считается за целое!“ Вскоре респектабельные профессора обнаружили, что и они выкрикивают что-то несусветное… Больные из лечебниц Буха стояли за решеткой своего больничного сквера и наблюдали, как, что-то выкрикивая, вполне, казалось, нормальные люди яростно бросали палки, играя в какую-то варварскую игру. Предводителем у них был босой, волосатый, в распущенной рубахе русский, похожий на атамана шайки». Это из знаменитого «Зубра» Д. Гранина. Впрочем, таких мало, единицы.

Индивидуально (или по состоянию) уровень возбуждения может колебаться от вулканической деятельности до слегка приподнятого настроения.

Гипертимик непосредствен как дитя. В нем неразрывна триада чувств, мыслей, воли. То, что он ощущает, тут же преломляется в его мыслях, а мысль моментально переходит в движение: слово, мимику, жест, смех, действие, поступок, начинание. В зависимости от одаренности это либо гений (на одном полюсе), либо вертопрах, человек «легкости в мыслях необыкновенной» (на другом). Впрочем, и гений в своем деле превращается в вертопраха по окончании оного, так сказать в свободное от работы время. Вот и выстраивается постепенно галерея гипертимиков: пышущий здоровьем ребенок, одаренный человек, ветреный юнец, прыткий селадон…

Постоянно повышенное настроение, физическая бодрость — источник жизнерадостного ощущения, нерасторжимо слитого с таким же мироощущением. Здесь полная растворенность в бытии. Мир — это Я, Я — это мир. Поэтому ни то ни другое не может быть само по себе. Нет ни прошлого, ни будущего — только настоящее. Дыхание только в полную грудь, жизнь только на полную мощность — на всю «катушку» в каждый момент времени, на каждом отрезке пространства. И никаких сомнений!

Человек с гипоманиакальным темпераментом — мот, дырявое решето. Никто и ничто не задерживается в его «хозяйстве» — ни приятели, ни вещи, ни деньги, ни здоровье.

Итак, гипертимия — это праздник, одно и то же состояние: радостное возбуждение. Отсюда — повышенная общительность, отсюда — буйный двигательный восторг. Каждому знакомо: если в горе еле передвигаешь ноги, ищешь одиночества, то в радости быть одному невыносимо. Мы стремимся к людям. Разве усидишь на месте? Ноги просятся в пляс. Гуляй, душа! Куролесь, тело! Пиршествует фантазия. Захлебывается в словах горло.

В радости ты добр, отзывчив, терпим, готов понять, оправдать, простить. С тобой происходит то же, что с человеком, осознавшим, что он любит и любим. Ну, например, как с героиней повести Е. Катасоновой «Бабий век».

«— Сергей Сергеевич, миленький!

Даша переполняется горячей к нему жалостью: вот он какой — некрасивый, всегда обиженный, дела не знает и жить ему скучно… Ну что она с ним в самом деле сражается? Он, конечно, зануда, так ведь его тем более жаль. Убогий, узенький образ жизни: кафедра, дом, он с женой — в гости, гости с женами — к нему с женой, иногда в кино, каждый вечер как обязательная трудовая повинность — телевизор… Все мелкое покинуло ее навсегда, все пустое отошло в сторону. Она всех любит, всем хочет добра. Пусть людям будет так же хорошо, как ей! …Даша любит сейчас весь мир, даже Васина — в третий раз придет сегодня сдавать свой длиннющий „хвост“. Зачем она мучит его, зачем гоняет? Вдруг он влюблен и не может, ну просто не может учить, не может есть-пить, не в состоянии спать, вот как она сегодня?»

В чем специфика доброты гнпертимика? Прежде всего в том, что он не завистник, не догматик, не мститель — он попросту не может застрять, зафиксироваться на чем-то одном. И нераздражителен — поскольку щит хорошего настроения (плюс сильная нервная система) пробить трудно. Но если вы надоели ему и проявляете назойливость, он, как угорь, выскользнет из ваших рук, не схватите. А если вы пойдете против его желаний, всегда сильных, горячих, нетерпимых, то подвергнетесь всесокрушающей атаке.

Мягкое, ровное сияние исходит от гипертимика умеренной возбудимости. Его доброта уютна, вселяет покой. Он — как горьковский Лука. Ретивый же гипертимик (высокий уровень возбуждения) — соблазнитель, «Люцифер», его тянет на запретное (и с собой за компанию он потянет и вас), его добрыми намерениями вымощена дорога в ад.

Преимущественное пребывание в гипоманиакальном состоянии, в положительно эмоциональном тонусе формирует и соответствующие свойства характера. Так, радость — мать оптимизма, беззаботности, уверенности; двигательное возбуждение порождает стремление действовать, инициативность, общительность (социальную экстраверсию), импульсивность может стать основой нетерпимости к ограничению свободы (вплоть до анархичности) и непродуманности поступков (вплоть до авантюристичности).

Какую же судьбу предопределяет такой характер? Обратимся к авторитетному мнению Петра Борисовича Ганнушкина, имя которого навечно вписано в историю медицины.

«В более резко выраженных случаях мы встречаемся уже с несомненными психопатическими особенностями, кладущими определенный отпечаток на весь жизненный путь таких людей. Уже в школе они обращают на себя внимание тем, что, обладая в общем хорошими способностями, учатся обыкновенно плохо… Кроме того, они легко распускаются и выходят из повиновения, делаясь вожаками товарищей во всех коллективных шалостях… С большим трудом переносят они при своих наклонностях и военную службу, часто нарушая дисциплину и подвергаясь всевозможным взысканиям. Рано пробуждающееся интенсивное половое влечение ведет за собой многочисленные эротические эксцессы, которые непоправимо калечат их физическое здоровье. Часто подобного рода пациенты оказываются, кроме того, малоустойчивыми по отношению к употреблению алкоголя… При всем том они вовсе не часто опускаются на дно: предприимчивые и находчивые, такие субъекты обыкновенно выпутываются из самых затруднительных положений, проявляя при этом поистине изумительную ловкость и изворотливость. И в зрелые годы их жизненный путь не идет прямой линией, а все время совершает большие зигзаги от крутых подъемов до молниеносных падений. Многие из них знают чрезвычайно большие достижения и удачи: остроумные изобретатели, удачливые политики, ловкие аферисты, они иногда шутя взбираются на самую вершину общественной лестницы, но редко долго на ней удерживаются — для этого у них не хватает серьезности и постоянства».

Вот один из примеров на тему взлетов-падений, заимствованный у писателя А. Азольского. «О Стригункове… В четыре года писал и читал (в семье — ни одного грамотного), за что ни возьмется — освоит немедленно. Родители умерли спокойно, знали, что единственный сын не пропадет. А он мастерил в детдоме приемники, ловил Европу, досаждал учителям и научился чисто говорить на трех языках. Вот только служба морская не пошла. Кончил училище — назначили командиром „морского охотника“, вылетел с треском, поволок, пропившись, именные часы на таллиннский рынок (их подарили ему „за лучший выход в атаку на подводную лодку“). Суд чести — и вон с флота. Пришел в НИИ старшим техником, стал инженером второго отдела, потом скакнул в отдел научно-технической информации — начальником: пригодились языки. И опять — водка. Покатился вниз. Был даже одно время и диспетчером… Три месяца не мог он найти работу». Потом на стройке носил ведро с раствором, через две недели был уже электриком там же. «Еще через месяц — прорабом… вскоре появилась вывеска: строительство ведет такое-то СМУ, ответственный — старший прораб Стригунков М. А. Вывеска продержалась недолго. Ответственный прораб очутился в котельной соседнего дома, специалист по глубинному бомбометанию шуровал кочергой… И вот — агент по снабжению ныне, попыхивает сигареткой в кабинете директора».

«Нельзя не отметить, что в своей практической деятельности они далеко не всегда отличаются моральной щепетильностью, — продолжает Ганнушкин, — по свойственному им легкомыслию они просто проглядывают границу между дозволенным и запретным, а самое главное, их бурный темперамент просто не позволяет им все время задерживаться в узких рамках законности и морали. Мы иногда видим представителей этого типа запутавшимися в крупных мошенничествах, в которые их увлекает не находящая в обычных условиях достаточного применения кипучая энергия, развивающая у них неутомимую жажду приключений и страсть к рискованным предприятиям».

Конечно, по роду своей деятельности психиатру приходится сталкиваться с теневыми сторонами жизни — наркоманией, антиобщественной деятельностью (например, при судебно-медицинской экспертизе личности правонарушителя). В психиатрическую клинику гипертимиков ведут именно такие дорожки.

Какой бы Кен Кизи символический смысл ни вкладывал в образ главного героя своей книги «Над кукушкиным гнездом», портрет психопата — человека неуправляемого, становящегося социально опасным, нарисован им точно. «Макмери Рэндл Патрик. Переведен органами штата из Пендлтонской сельскохозяйственной колонии для обследования и возможного лечения. Тридцати пяти лет. Женат не был. Крест „За выдающиеся заслуги“ в Корее — возглавил побег военнопленных из лагеря. Затем уволен с лишением прав и привилегий за невыполнение приказов. Затем уличные драки и потасовки в барах, неоднократно задерживался в пьяном виде, аресты за нарушения порядка, оскорбление действием, азартные игры — многократно — и один арест за совращение малолетней девочки…»

Это не значит, что все гипертимики — потенциальные преступники и врожденно аморальные люди. Именно среди них встретишь подлинно героических личностей, проявляющих себя в минуты опасности. Но есть действительно общая предрасположенность, пронизывающая судьбы этих людей, связанная с их темпераментом.

Гипертимика повсюду подстерегают опасности. Он каскадер, не по профессии, а по натуре. Ходит у края пропасти, постоянно испытывает судьбу. Но, даже попадая в беду, не унывает. И, как говорится, дай-то бог так бы каждому!

Инга Хангалдян переходила железнодорожные пути возле подмосковной станции Коренево. Вдруг увидела: недалеко по шпалам бежит малыш, пытаясь догнать щенка. А за спиной ребенка уже надвигалась громадина локомотива. Инга ринулась навстречу поезду, схватила малыша и толкнула его с насыпи. Сама отскочить не успела… В больнице 17-летней девушке ампутировали ступни обеих ног… Когда Ингу пришли навестить друзья, они удивились: тут плакать хочется, а она улыбается. Но разговорились и заулыбались вместе с ней. А девушка убеждала: «Летом, вот увидите, я обязательно пойду на дискотеку танцевать. Не верите? Вы разве не слышали о Мересьеве?» (Из газеты.)

Из личного опыта общения. Потомственный интеллигент, научный сотрудник, прекрасный рассказчик, обаятельный алкоголик с вечной проблемой, у кого бы занять денег, неутомимый путешественник, расцветающий на глазах перед любой командировкой, ценитель прекрасного пола, юн в свои неполные 50 лет, несмотря на постоянные неприятности (а происшествия случались с ним едва ли не каждую неделю), всегда свеж и в хорошем расположении духа… Погиб, сорвавшись с балкона, когда перелезал от соседей в свою комнату, забыв ключи от квартиры.

Натура гипертимика непременно проявится и в его деятельности. Импровизатор, интуитивно ориентирующийся в конкретном времени и месте действия, человек первого порыва, он не выносит предварительной тщательной подготовки, всестороннего обдумывания, мелочного планирования. Вот что я прочитал у Э. Рязанова о Станиславе Садальском — актере, в котором давно «подозревал» героя этих заметок. «Он очень импульсивен, быстро и легко возбудим. Поэтому он артист, как правило, первого дубля. Он, без сомнения, очень талантлив, но иногда ему недостает попросту ремесла. Он обожает свою профессию и готов ради роли, ради достижения результата на любой поступок, в том числе и безрассудный. Садальский — порывистый, эмоциональный, темпераментный артист. Иной раз чересчур темпераментный. Интуиция у него замечательная, как актерская, так и человеческая. Но порой недостает логического размышления над ролью, умения ее выстроить, распределить акценты… Наивность, внутренняя чистота, восторженность, простодушие, как мне думается, прекрасно совпали с ролью Плетнева».

Каждый резко выраженный, ограниченный в наборе индивидуальных свойств, то есть «акцентуированный», характер очерчивает вокруг человека некий магический круг, за который ему трудно, порой невозможно, выйти. Чего ж скорее всего будет лишен гипертимик, так сказать, в чистом виде, без добавления к нему свойств характера и личности иной направленности? Всего, что связано с постоянством, прочной, надежной привязанностью: домашнего тепла и уюта, крепкой семьи, узкого круга преданных друзей, верной любви… Популярный психотерапевт и писатель В. Леви, выступая перед аудиторией, получает гору записок. Привожу одну из типичных: «Хочу научиться любить. Хорошо общаюсь, но полюбить не могу». Не исключено, что ее корреспондент — гипертимик.

Влюбиться он может, даже страстно. Но любить не дано: следующая влюбленность, по закону нервно-психической подвижности, по закону быстрой гипоманиакальной пресыщаемости, уже теснит эту, теперешнюю. Правда, где-то после 30 лет уходит иногда возрастная компонента гипертимии, накапливается усталость, во всем новом начинаешь узнавать старое, мятежность ослабевает, повеса может полюбить последней и нередко трагической любовью. Всенародно известный фаворит Екатерины Второй гипертимик граф Григорий Орлов сошел с ума после смерти жены. Гипертимик Пушкин стрелялся и был смертельно ранен, защищая честь жены, любил которую всей душой.

Сложный характер (не говоря уже о неисчерпаемости личности) Александра Сергеевича Пушкина было бы наивно сводить к какому-то одному знаменателю (впрочем, как и личность любого человека). Тем не менее гипертимический темперамент поэта оставил свой след в тех впечатлениях, которые он производил на современников. Я воспользуюсь двумя источниками. Первый — выдержка из письма Л. Никольской, цитируемая по книге И. Ободовской, М. Дементьева «Наталья Николаевна Пушкина»: «В этот день у Бутулиных обедал молодой человек. Нас не познакомили, и я не знала, кто он. Я запомнила наружность этого гостя, по виду ему было более 30 лет. Он носил баки. Немного смуглое лицо его было оригинально, но некрасиво: большой открытый лоб, длинный нос, толстые губы — вообще неправильные черты. Но что у него было великолепно — это темно-серые с синеватым отливом глаза — большие, ясные. Нельзя передать выражение этих глаз: какое-то жгучее, и притом ласкающее, приятное. Я никогда не видела лица более выразительного: умное, доброе, энергичное. Когда он смеялся, блестели его белые зубы. Манеры у него были светские, но слишком подвижные. Он хорошо говорит: ах, сколько было ума и жизни в его неискусственной речи! А какой он веселый, любезный, прелесть! Этот дурняшка мог нравиться…» Второй источник — книга Я. Гордина «Право на поединок»: «Липарди, герой нескольких войн и поединков, точно и сжато очертил характер Пушкина-дуэлянта: „Я знал Александра Сергеевича вспыльчивым, иногда до исступления, но в минуту опасности, словом, когда он становился лицом к лицу со смертью, когда человек обнаруживает себя вполне, Пушкин обладал в высшей степени невозмутимостью… Александр Сергеевич всегда восхищался подвигом, в котором жизнь ставилась, как он выражался, на карту… В армии, с которой Пушкин шел к Арзруму летом двадцать девятого года, о его бесстрашии возникали легенды“».

О том, что бравирование и храбрость составляют типичные черты одной из форм гипертимии, будет сказано отдельно.

Близкий к маниакальному темперамент можно сравнить с котлом, который всегда бурлит, но что в этом котле варится, зависит уже от личности гипертимика.

Поскольку гипертимия только форма психической активности, то люди этого типа отличаются между собой неким внутренним содержанием, не теряя ауры приподнятого настроения, присущей им всем.

Чтобы не запутаться в таком сложном феномене, как человеческая индивидуальность, будем последовательны, будем говорить пока только о биологических, наследственных механизмах гипертимии. Поэтому и «внутреннее содержание» рассмотрим с тех же позиций. Во-первых, отметим «голый» темперамент, когда мы имеем дело с эйфорично-легкомысленными, восторженно-праздными людьми. Во-вторых, это может быть огромный эндокринный напор, например со стороны мужских половых гормонов, и, как следствие, пышный куст вторичных мужских качеств: мышечная сила, воинственность, азарт, прожорливость, постоянный эротический зуд. Наконец, внутренним содержанием могут быть разнообразные способности — не один крупный бриллиант, а брошенное в зародыш человека щедрой жменью множество алмазиков, сверкающих не менее, а то и поболее многокаратного, — широко, слепяще. Итак, по порядку.

Эйфорично-легкомысленные. Легкие, как пух, воздушные, как пена, позолоченные праздностью, как эльфы, — мотыльки, летящие на яркий свет. Как правило, эйфорично-легкомысленные имеют перед собой соблазнительный социальный образец беззаботно-веселой, праздничной жизни. Познакомьтесь с женским вариантом этой группы, точнее одним из вариантов: «Их десятки — особ, деликатно именуемых в милицейском списке „женщинами легкого поведения“… Сначала она позвонила. Потом пришла в редакцию городской газеты и сказала: „Я была „фирмачкой““… Мне жаль малолеток. Они себе даже представить не могут, какая жестокость их ждет. Холодные профессионалки вроде Японки, Филиппинки, Метлы ни во что не верят, кроме денег… Я знаю, чем кончат те, кто барахтается вокруг ресторанов. В тридцать они выглядят как сорокалетние, хотя и пытаются спрятаться под косметикой. Но никакой макияж не скроет последствий заболеваний и нервной неуравновешенности, обостренного чувства одиночества и тоски. Одиночество! Вот страшный итог той „сладкой“ жизни. Даже если у гулящей и растут дети, чему они будут научены? Интеллект этих женщин страшно убог, они не читают, не способны ни в чем разобраться. Содрогаешься, когда представишь, что до этого и ты могла бы дойти… Я знаю Тому: ей 42 года, но разве, глядя на нее, скажешь, что это возраст расцвета женщины? Старуха, боящаяся дневного света, она выходит на „работу“ только в темноте, густо накрасившись…» (Из газеты.)

А вот классический представитель мужской части эйфорично-легкомысленных. Это «…молодой человек лет двадцати трех, тоненький, худенький; несколько приглуповат и, как говорят, без царя в голове — один из тех людей, которых в канцеляриях называют пустейшими. Говорит и действует без всякого соображения. Он не в состоянии остановить постоянного внимания на какой-нибудь мысли. Речь его отрывиста, и слова вылетают из уст его совершенно неожиданно. Чем более исполняющий эту роль покажет чистосердечия и простоты, тем более он выиграет. Одет по моде».

Узнаете? Правильно, Хлестаков.

Вот перед нами мальчишки, которые бегут туда, где ярче, громче, динамичнее. Сначала они любят ломать, поджигать, взрывать. Потом, чуть повзрослев, может быть что-нибудь сделают сами, что-нибудь этакое, например запустят ракету (наши 60-е годы). Или купят мотоцикл (наши 70–80-е годы). Их непременно найдешь в среде передового или самого модного молодежного направления (во времена Гайдара среди тимуровцев, а сейчас в компании рокеров).

Часто именно они пополняют группу «плейбоев». Опять-таки, как и любой тип индивидуальности, «плейбой», проходя через все временные периоды, культуры, нации, слои населения, имеет в них свое особое отражение, оставаясь вместе с тем все таким же любителем озорных игр, но уже не мальчишеских, а мужских. Вот, например, каковы аксессуары русского «плейбоя» («гусарский» набор помещика, XIX век): борзые, лошади, вино, табачные трубки, оружие, женщины, азартные игры, охота, дуэли. Вы, наверное, догадались, что мы перешли от группы эйфорично-легкомысленных к группе гипертимиков с выраженными половыми признаками. Кстати, всем хорошо знаком и конкретный ее представитель. «Это был среднего роста, очень недурно сложенный молодец с полными румяными щеками, с белыми, как снег, зубами и черными, как смоль, бакенбардами. Свеж он был, как кровь с молоком; здоровье, казалось, так и прыскало с лица его… Чичиков узнал Ноздрева, того самого, с которым он вместе обедал у прокурора и который с ним в несколько минут сошелся на такую короткую ногу, что начал уже говорить „ты“, хотя, впрочем, он с своей стороны не подал к тому повода».

Один из типичных представителей «плейбоев» — так называемый «компанейский парень», по своей натуре словно специально созданный для увеселений. Таким был друг юного Петра Первого Лефорт, не знавший ни одного ремесла. «Добродушный великан и остроумный весельчак с изысканными манерами и мягким юмором, Лефорт, более всего любивший удовольствия, был незаменим в веселой компании» — так характеризуют его мемуаристы. Он обладал способностью «денно и нощно пребывать в забавах, общаться с дамами и непрестанно пить». В наше время «плейбои» выбирают рок-эстраду, спорт, многие шоферят, идут в грузчики мебельных магазинов, некоторые становятся «блатными»… На северные стройки они отправляются не только за длинным рублем, но и за новыми впечатлениями. Предпочитают мускульную работу, риск и волю. Им нужны деньги для гулянок и шика. Им нужна мужская работа для мужского образа жизни. Когда свободен, как ветер, когда можешь послать начальство куда подальше. Когда ты хозяин жизни, «настоящий» мужчина, в силах постоять за себя и ни от кого не зависим. Разумеется, в эту группу «настоящих» мужчин входят не только гипертимики. (Например, неизбежны в ней угрюмые эпилептоиды или тупые садисты.) Но другие типы индивидуальности будут лишены их, гипертимиков, подвижности, легкости, обаяния, естественности, процессуальной радости… Или — удали, безрассудной храбрости, веры в удачу и уверенности в себе, деятельного хладнокровия в минуту опасности. Они не увертываются от стресса — везде ищут его (стрессофилия!), переживают стресс в восхитительно острых ощущениях (эвстресс!).

Впрочем, страсть к острым ощущениям — особенность, присущая не только мужской гипертимии. Предоставляю слово чемпионке мира по фристайлу (акробатике на лыжах) американке Марии Кинтана: «Я неравнодушна к острым ощущениям. Каталась, сколько себя помню, на горных лыжах, еще в юности увлекалась скалолазанием. А когда увидела по телевизору шоу мастеров акробатических прыжков на лыжах — они взмывали с трамплина и лихо крутили свои потрясающие сальто и винты над головой у публики на высоте четырехэтажного дома, — как-то сразу решила: это по мне… Читая о жизни Джека Лондона, я наткнулась на вопрос, которым не раз уже задавалась сама: почему он считает, что должен постоянно подвергать себя риску?.. Я сама рискую именно потому, что мне это нравится». (Из газеты.)

Теперь о гипертимиках, имеющих разностороннюю одаренность. Обилие способностей, не связанных общей деятельностью, вынуждает человека уделять внимание каждой. Способности и задатки имеют свой «голос» призвания, свою так называемую «функциональную» потребность. То есть потребность в той активности, в той деятельности, через которую она удовлетворяется, принося процессуальное удовольствие, производя впечатление на окружающих легкостью и блеском исполнения, множа поклонников таланта с их услаждающей душу восторженностью. Разноталантливый человек не в состоянии остановиться на чем-то одном. Но постепенно он все более склоняется к тому, чтобы делать то, что дается ему проще, вернее и приятнее. Сосредоточенно, упорно трудиться, ограничась одним направлением, для него противоестественно. Профессор живописи П. Чистяков так отзывался о своем ученике И. Григорьеве: «Учился у меня Серов, Врубель и Рябушкин, а такого, как этот парень, я еще не видал… вот талантище! Вот способности!.. Только лентяев таких, как этот парень, не встречал нигде… Способности у него были разнообразные: живопись, майолика, и голос большой, дивный голос — драматический баритон… Окружать себя любил Иван Кириллович не теми людьми, которые могли чему-нибудь научить, но теми, кто разинув рот слушал хорошее пение или удивлялся его физической силе».

Привычка к социальному наркотику успеха, к праздной, без волевого усилия, жизни приводит в конце концов к «увяданию» способностей, к деградации личности. Сколько их, талантов, погубленных отсутствием цели, спившихся, развращенных неумением противостоять своим прихотям?!

«Рок-звезда… Где бы они ни появлялись, за ними влачится длинный шлейф опийного дыма, запахи марихуаны, пустых бутылок и разбитых женских сердец. Ушли из жизни в расцвете сил Джимми Хендрикс, Элвис Пресли и десятки звезд меньшего калибра, променявших свое здоровье на понюшку кокаина или стакан виски…

Звезда американского рока Луиза Чиккони — Мадонна. Дочь бедных итальянских иммигрантов… Семья жила в такой ужасающей бедности, что девочке порой приходилось искать себе пропитание на соседней свалке. Но уже тогда маленькая Луиза мечтала о карьере рок-звезды. Чтобы пробиться наверх, она позировала для порнографических журналов, поговаривают даже, что ей пришлось обратиться к древнейшей профессии. Но как бы то ни было, чудо свершилось. Продюсер Кальман Браверс сделал из вульгарной девицы с хриплым голосом певицу с мировым именем. На вчерашнюю замарашку хлынул „золотой дождь“. А дальше все пошло по накатанной колее. Наркотики, алкоголь, случайные связи. Похоже было, что растолстевшей, отекшей Мадонне придется разделить незавидную участь своих „погасших“ предшественников». (Из газеты.)

Луизе повезло: нашелся человек, который вытянул ее из трясины. Но чаще этот кошмар заканчивается трагически…

Валерий Воронин — выдающийся спортсмен 60-х годов, эталон футбольной эстетики. К тому же высокий, стройный красивый брюнет с внешностью голливудской кинозвезды. В возрасте сорока пяти лет найден на окраине Москвы с проломленным черепом. И смерть эта — ее трагическая форма — была не случайной. Писатель А. Нилин, близко знакомый со спортсменом, рассказывал, как однажды в его присутствии весьма расположенная к Воронину официантка в ресторане спросила Валерия: не мешает ли ему играть вино? Она ожидала легкомысленно-залихватского ответа типа: «пивка — для рывка, водочки — для обводочки». Но тот сразу помрачнел. И серьезно сказал: «Очень мешает. Не представляешь, как мешает…» А. Нилин характеризует его состояние так: необычайное нервное возбуждение, бессонница, таблетки от бессонницы, принимаемые горстями, — и все равно потом ночи напролет кружение по городу, тайные и явные отлучки со сборов, невозможность сколько-нибудь долго пробыть в одной компании, терпеть одного собеседника, все люди вокруг раздражали его, и все равно непрерывно тянуло на люди.

В случае одаренности мы имеем дело со вторичной гипертимией, берущей истоки в обилии способностей и только с ними связанной. Если же гипертимия, как свойство сильной, подвижной нервной системы, как свойство устойчивого положительно эмоционального тонуса психики, генетически задана наравне со способностями, то характер и судьба таких людей приобретает иную особенность.

Юные, одаренные, энергичные. Если нет у государства надобности в их творческой инициативе, они пускаются во все тяжкие — разнузданную вольницу, лихой разбой, авантюры и пьянство. Если есть социальный заказ на их талант и активность самовыражения — становятся в авангарде великих дел, героями своего времени, творцами истории. Бонапарт жадно искал таланты, имел на них зоркий глаз. Он хотел, чтобы весь правительственный аппарат состоял из высокоодаренных людей. Но судьбы этих людей, постоянно рискующих жизнью и одновременно бесконечно жадных до ее даров, как правило, кратки и трагичны. И даже те, кто выживает в пекле опасностей, в более зрелом возрасте, пресыщенные, ощущают неимоверную пустоту, бессмысленность дальнейшего существования, вынести которое уже не могут. «„Когорта Бонапарта“ — „железная когорта“ молодых, беззаботных, ничего не страшившихся людей, смело уверовавших, что над ними сияет звезда счастья, — что стало с ней? Мюрион, Сулковский погибли в начале пути… Ланн остался равнодушен и к титулам, и к деньгам. В 1809 году он был убит. Та же участь ждала Дюрока, он погиб в 1813 году; Бертье в 1815 году кончил жизнь самоубийством, выбросившись из окна, как Жюно». Так писал о соратниках Наполеона его биограф А. Манфред.

Ну а в начале своего жизненного пути они постоянно чувствуют, помимо восторга бытия (жизни с размахом, нараспашку), избыток душевных сил, необходимость выплеснуть их, неистребимое желание к самовыражению, испытаниям своих не использованных еще тайных ресурсов, не вскрытых пока способностей. Они искатели приключений, острых ощущений, новых ситуаций, открывающих незнакомое не только в окружающем мире, но и в них самих. «Ведь счастье, — как писал Веллерсхоф, — это пьянящее чувство восторга, когда кидаешься в пучину жизни, смело ныряешь в глубину, зная, что тебя вынесет наверх, на гребень новой волны, зная, что не утонешь, что непобедим». Они верят в особое покровительство судьбы — и потому предприимчивы, бесстрашны в риске. У древних греков это называлось ПАЛЛАДИУМ — святыня, простирающая над человечеством свое покровительство и заступничество. У православных есть Николай Угодник, у католиков — Дева Мария (Эдит Пиаф, нищая парижанка, вознесшаяся к мировой немеркнущей славе, верила, что находится с ней в самых доверительных отношениях). Впрочем, называют это по-разному: «звездой», «таланом», «везением»…

Мы уже говорили, что одаренность имеет свой «голос», твердо диктующий принятие решений: в интуиции и импровизации, в озарениях, в самобытном индивидуальном стиле, в нестандартных выборах. Слов сказано много, но их смысл один. Во всех случаях процесс принятия решений «свернут», как бы подсказан кем-то, как бы явлен самим собой — то, что Александр Македонский назвал «потос» (наваждение). Приведу пример жизни принца Шарля Нассау-Зигена, полной героических приключений. Юношей он уже сражался за Францию с войсками Фридриха II, участвовал в кругосветном плавании Бугенвиля, таитяне просили его стать их королем. Человек исключительной храбрости, он охотился один на львов и тигров, пытался, участвуя в войне с англичанами, взять с моря Гибралтар. В газетах его именовали «последний паладин Европы». В России при Екатерине II штурмовал Очаков, одержал важную победу на море над турками, получил чин контр-адмирала.

Меня, еще мальчишку, прочитавшего роман А. Толстого «Петр Первый», поразила судьба Александра Даниловича Меншикова. Выходец из простонародья, поднявшийся в своем отечестве до уровня второй в государстве персоны, ближайший, а после смерти Франца Лефорта единственный на многие годы друг Петра I. Несколько штрихов к его портрету, думаю, в достаточной мере обрисуют гипертимную натуру «светлейшего», наложившую отпечаток на его деяния, особенности судьбы. В монографии, посвященной Петру, Н. Павленко пишет, что царь располагал лишь двумя полководцами, которым он доверял руководство ответственными операциями: Шереметевым и Меншиковым. «Светлейший» по складу характера и особенностям дарования являл полную противоположность Шереметеву. Старый фельдмаршал был осторожен, действовал размеренно, долго взвешивая каждое решение; Меншиков, напротив, был горяч и нетерпелив. Шереметев никогда не рисковал, для Меншикова риск был родной стихией. Он презирал опасность, лез в пекло сражения, будучи твердо уверен, что предназначенная для него пуля еще не отлита. Словом, у Меншикова был свой почерк ведения боя; туда где от полководца требовалась дерзость, отчаянный риск, быстрота, стремительный натиск, и посылал его Петр.

И еще одна характерная особенность, на этот раз из жизни светской, подчеркнутая Н. Павленко. Иностранные дипломаты много раз доносили своим правительствам, что дни фаворита сочтены, что его ждет суровая расплата царя, не дававшего спуску казнокрадам, и каждый раз ошибались. Меншикова Петр воспитывал дубинкой, наложением штрафов, конфискацией части имений, содержанием под домашним арестом. «Светлейший» вносил в казну сотни тысяч рублей, чтобы тут же восполнить их новым стяжанием. Взлеты и падения Меншикова чередовались часто, но колебания фортуны не приводили его в уныние, он от природы был оптимистом. Одним словом — ванька-встанька!

Заострю ваше внимание еще на одной особенности всех гипертимиков. Яркое воображение и пышная фантазия, свойственные им, отличаются гигантоманией. Все доводится до крайних положений: если богатство, то сказочное, как у графа Монте-Кристо, если подвиги, то невероятные, как у д’Артаньяна (кстати, жизнеописатель своих героев, Дюма-отец по литературному стилю и образу жизни — блестящий пример одаренного гипертимика). Врут они живописно, вдохновенно, стремительно сочиняя все тут же на месте, мысли наскакивают одна на другую. Это — своеобразное творчество всех гипертимиков, момент их особого воодушевления, даже самых ничтожных пустозвонов типа Хлестакова.

«Я всякий день на балах. Там у нас и вист свой составился: министр иностранных дел, французский посланник, английский, немецкий посланник и я. И уже так уморишься играя, что просто ни на что не похоже. Как взбежишь по лестнице к себе на четвертый этаж — скажешь только кухарке: „На, Маврушка, шинель…“ Что ж я вру — я и позабыл, что живу в бельэтаже. У меня одна лестница стоит… А любопытно взглянуть ко мне в переднюю, когда я еще не проснулся: графы и князья толкутся и жужжат там, как шмели, только и слышно: ж… ж… ж… Иной раз и министр…

Городничий и прочие с робостью встают с своих стульев».

Люди с подвижным живым темпераментом смотрят на мир через розовые очки оптимизма. Вообще их цвет красный. Цвет крови — сангвы — цвет непоседливой активности, полнокровного здоровья, влечений тела, пышущего избытком жизненной силы. «Красный цвет предпочитают сильные и физически здоровые люди, живущие сегодняшним днем и желающие получить то, что хотят, тоже сегодня. Их работоспособность основывается на желании видеть результат своей работы и заслужить похвалу. „Красные“ дети (выбирающие из всех цветных карандашей красный) легко возбуждаются, часто шалят… Красный, переходя в оранжевый, продолжает возбуждать, но теряет свою цель (возбуждение ради возбуждения). Именно это состояние старались отразить старые голландские мастера в картинах с пышными кутящими девицами и солдатами, а позже импрессионисты, писавшие легкомысленных парижанок». Так пишет о психологии красного цвета Г. Воробьев в книге «Ищи свой талант».

Люди с подвижным темпераментом живут только сегодняшним днем, только тем, что с ними происходит. «здесь-и-сейчас». И, возможно, именно поэтому счастливы. Писатель А. Битов утверждает, что «под счастьем и понимался только миг (сей-час, счас, счастье… настаиваю на такой этимологии!), мотыльковый век счастья никого не смущал, подразумевалось, что счастье — только есть (или нет)…».

Высокоактивный подвижный образ жизни — это часто и выбор профессии или следствие такого выбора. Многие артисты цирка, геологи, строители не имеют постоянного места жительства, их отличает изумительная приспособляемость к меняющимся условиям.

Пока речь шла только об индивидуумах, но ведь существуют и целые народы гипертимического темперамента. Например, итальянцы с присущими им общительностью, обаянием, плутовством, оживленной речью и жестикуляцией; цыгане с их кочевкой, песенно-плясовой цветастой жизнью.

С чем связан бурный темперамент южан? Образно говоря, не сама ли солнечная энергия аккумулирована в их генах?

Известно, что при освещении ускоряется рост организма, усиливается газообмен, повышается возбудимость мышц и содержание сахара в крови, изменяются иммунологические реакции и многие биохимические процессы, под влиянием световых волн высвобождается адренокортикотропный гормон, усиливается секреция гормонов коры надпочечника, изменяется обмен веществ, половая функция. У южан поэтому, по сравнению с жителями Севера, быстрее происходит рост, половое созревание и общее развитие организма. Если южанин насыщен энергией вдосталь и ему требуется даже защита от ее избытка (и она у него есть — обильно насыщенная меланином желтая, красная, черная кожа), то жителю Севера солнечная энергия необходима, и препятствий к ее поступлению организм не чинит.

Энергия нужна людям для великих свершений. Но ее неконтролируемый критический избыток всегда чреват грозной опасностью, будь то энергия человека в маниакальном состоянии или энергии ядерных взрывов на Солнце. Родоначальник космической биологии А. Чижевский считал, что девять раз в столетие в течение двух-трех лет наше Солнце приходит в неистовое, маниакальное состояние, посылая в пространство осколки атомного и ядерного распада высоких энергий, мощные фотонные потоки и радиоизлучения. Земля в это время содрогается от наводнений, смерчей, землетрясений, магнитных бурь. Инфаркты, инсульты и даже эпидемии поражают людей.

Конечно, высокий уровень возбуждения — еще не вся гипертимия: возбуждение должно быть положительного эмоционального знака, должно приносить процессуальное удовольствие. Так или иначе, мы неизбежно выходим к механизмам головного мозга, раздражение ряда участков которого, как известно, вызывает отчетливо выраженное удовольствие. Мы знаем также, что различные системы организма вырабатывают эндорфины — гормоны тонизирующего, обезболивающего действия — ту «смазку», которая так необходима подвижности, тот внутренний наркотик, который повышает в нас градус приподнятого настроения.

Конституция нервной системы с сильными, уравновешенными, подвижными процессами возбуждения и торможения, которая достается в наследство сангвинику, определяет его лучезарное настроение, облегченный способ деятельности и удачливый жизненный путь. Недаром Павлов назвал темперамент сангвиника «счастливым».

Несомненно также, что одаренность человека, которая обнаруживается в его делах, одобренных и поддержанных обществом, пусть даже небольшой группой людей, которые его окружают, привносит в работу радость, обеспечивает высокую творческую активность, а значит, способствует гипертимическому образу действий. Короче говоря, феномен гипоманиакального состояния человека неоднозначен и продолжает хранить немало загадок. Все прошедшие перед нами разновидности гипертимии можно распределить по трем группам.

Первая группа. Здесь приподнятое настроение прямым образом зависит от безотказной смены потребностных возбуждений, которую обеспечивает механизм подвижности нервно-психических процессов. Что такое подвижность нервных процессов? Обратимся к компетентному мнению. Павлов определяет подвижность как способность «…быстро, по требованию внешних условий уступать место, давать преимущество одному раздражению перед другим, раздражению перед торможением и обратно». Б. Теплов указывал, что под подвижностью (в широком значении этого термина) разумеются все временные характеристики работы нервной системы, все те стороны этой работы, к которым применима категория скорости. Только этот признак объединяет все стороны понятия «подвижность», подчеркиваемые разными авторами. В соответствии с этим Теплов выделяет следующие проявления подвижности: скорость возникновения нервного процесса, скорость движения нервного процесса, его иррадиации и концентрации, скорость прекращения нервных процессов, скорость смены торможения возбуждением и возбуждения торможением, скорость образования новых положительных и отрицательных условных связей, скорость изменения реакций при изменении внешних условий.

Врожденный темперамент, обладающий таким качеством — подвижностью нервных процессов, — это «счастливый» темперамент сангвиника. Познакомьтесь с описанием характера, поведения, деятельности сангвиников, и вы найдете в нем полное совпадение со свойствами гипертимии. Сангвиника характеризует знаменитый философ Иммануил Кант: беззаботный, полный надежд; каждой вещи он на мгновение придает большое значение, а через минуту уже перестает о ней думать, он часто обещает, но не держит своего слова, так как он до этого недостаточно глубоко обдумал, в состоянии ли он сдержать его; он достаточно добродушен, чтобы оказать помощь другому, но он плохой должник и всегда требует отсрочки; он хороший собеседник, шутит, весел, готов ничему в мире не придавать большого значения, и все люди ему друзья; обычно он незлой человек, но грешник, нелегко поддающийся исправлению; правда, он сильно раскаивается, но скоро забывает свое раскаяние; работа его скоро утомляет, но он без устали занимается тем, что, в сущности, есть только игра, ибо игра всегда связана с переменами…

В принципе ту же функцию подвижности выполняет разносторонняя одаренность, обусловливающая через быструю деятельность и частую ее перемену процессуальное удовлетворение разнообразных функциональных потребностей, исходящих из задатков и способностей человека.

Вторая группа. Здесь хорошее настроение зависит от высоких степеней возбуждения. Оно проявляется в чувствах азарта, риска, борьбы, страсти. Эту группу составляют стрессофильные искатели приключений, авантюристы.

Осторожность, гипертрофированное чувство самосохранения — качества, невозможные без сильно развитых физиологических процессов внутреннего торможения. Биологическая конституция гипертимиков, напротив, основана на доминировании процессов возбуждения.

Третья группа. Преобладает тонус положительных эмоций, хорошего настроения, беспечного состояния. В эту группу входят «эйфорично-легкомысленные» и «компанейские» гипертимики.

Все гипертимики — стихийные анархисты, жизненное кредо которых: свободно следуй своим влечениям!

Таковы жители первого угла, в который мы заглянули. Они исповедуют принцип удовольствия. Удовольствие же получают в процессе удовлетворения функциональных потребностей высокомощных врожденных систем организма, в том числе темперамента, запущенного природой на максимально скоростные обороты. В случае отсутствия индивидуального подхода к воспитанию такого ребенка его развитие приобретает кризисную направленность. Впечатления ради впечатлений, подвижность ради подвижности — когда легкое прикосновение к жизни вызывает приятную щекотку, нервический рефлекторный смех.

В силу этого они никогда не выходят из возраста детских игр. Жизнь для них забава, приключение, веселое или азартное времяпрепровождение. Они, как дети, не видят подстерегающих их опасностей, не способны заглянуть в завтрашний день и, как дети, не хотят учиться тому, что кажется скучным. Незрелость (инфантильность) такой психики, в свою очередь, крепко удерживает их в объятиях потребностной активности. Они не развиваются в направлении мотивации сверхзадачи, требующей работы над собой, или в направлении целевой активности, требующей ответственности. Замыкается порочный круг психического развития, загоняя педагогически запущенного человека в угол инфантильности.

Гипертимия, как одна из форм потребностной психической активности, не обязательно заводит человека в тупик. Здесь многое зависит от того, насколько человек, социально развиваясь, обогащается другими необходимыми для успеха в обществе способами поведения и деятельности, насколько его врожденная индивидуальность обогащается духовно, интеллектуально. Только тогда индивидуальность становится стержнем — стилем — Личности с большой буквы.

Мы прощаемся с солнечным темпераментом гипертимика на этих страницах. Но живущие на максимальных скоростях («и жить торопится, и чувствовать спешит»), люди эти встретятся вам в жизни.

Порой мы такие разные, что не в состоянии «влезть в чужую шкуру». Вроде бы и говорим на одном языке, а понять друг друга не можем. Психологию индивидуальных различий, как предмет человековедения, необходимо знать. Тогда можно максимально брать от каждой индивидуальности то, что она сама рада отдать, не насилуя в ней то, чего нет и, возможно, не будет никогда. Вникая в другую психологию, полезно взять в ней то, чего, может быть, вам не хватает в приспособительном поведении. Страхи потерять при этом свое лицо пусты. Иногда нам недостает самого незначительного сдвига в своих представлениях, отношениях, особенностях поведения и деятельности, чтобы обрести уверенность, найти себя, войти в ритм жизни.