Угол третий Чтобы получить удовольствие, надо расслабиться

…Ему удавалось дешево отделываться от жизни, выторговать у ней и застраховать себе невозмутимый покой.

И. А. Гончаров

Люди, о которых пойдет речь в этой главе, испытывают радость бытия, погружаясь в состояние комфорта — в негу, в обволакивающую безмятежность приятных ощущений, наслаждаясь блаженством телесной, умственной, душевной умиротворенности.

Покой открывает нам свои объятия и удерживает в них по социально-биологическим законам. Рассмотрим их. Начнем, как всегда, с биологических механизмов — не оттого, что они главные, а потому, что изначальны.

У человека, интенсивно работающего, преобладает так называемая эрготропная система, у пассивно отдыхающего — трофотропная, необходимая для восстановления сил. Но трофотропную систему можно сознательно или неосознанно использовать как источник наслаждений процессом расслабления или как средство защиты от неприятных напряжений, будь то напряжения мышц, ума или души.

Действительно, если нет сызмальства приобретенной потребности в труде — трудового рефлекса, то об отдыхе человек забывает только в процессе любимого дела, в тревожной ситуации или в ситуации интригующей новизны. «Человек от природы не склонен к напряжениям, — говорит академик Николай Михайлович Амосов, — расслабляться легче и приятнее. Я называю это нормальной ленью».

Одним из наиболее мощных переключателей на трофотропный режим, является процесс удовлетворения потребности в еде. Пища далеко не всегда только калории, жиры, белки, углеводы, микроэлементы и витамины, необходимые для восстановления жизнедеятельности. Наслаждение вкусным обильным столом — какое пиршество плоти! Оно достойно пера поэта, которым блестяще владел Н. Заболоцкий. «О самодержец пышный брюха, кишечный бог и властелин, руководитель тайный духа и помыслов архитриклин! Хочу тебя! Отдайся мне! Дай жрать тебя до самой глотки! Мой рот трепещет, весь в огне, кишки дрожат, как готтентотки, желудок, в страсти напряжен, голодный сок струями точит, то вытянется, как дракон, то вновь сожмется что есть мочи, слюна, клубясь, во рту бормочет, и сжаты челюсти вдвойне. Хочу тебя! Отдайся мне!»

«„Больше так продолжаться не может“, — сказал Уолтер Хадсон и сел на диету. Аккуратное выполнение предписаний врачей принесло прекрасный результат — за три недели он „сбросил“ ни много ни мало 94 килограмма. Тем не менее и сейчас (в 1987 году. — Н. Г.) 42-летний житель Хемпстеда (штат Нью-Йорк) остается, как утверждают, самым тяжелым жителем планеты. Его вес составляет в настоящее время 450 килограммов… Но он все еще не может протиснуться в дверь, чтобы впервые за многие годы выйти из своей комнаты… В очередной раз попытавшись выйти из комнаты, он застрял в дверном проеме, и для вызволения Уолтера родственники были вынуждены вызвать слесарей. Вот уже 27 лет он практически не встает с постели, коротая время за телевизором и прослушиванием джазовых композиций». (Из газеты.)

Каждому знакомы богатыри на ниве обжорства, начиная от мифического Гаргантюа и кончая кем-нибудь из наших соседей, родных, друзей или сослуживцев. Гиганты гурманизма! Как любовно выписывает их образы Дюма-отец, сам богоподобный гастроном.

«Людовик XIV был грозный сотрапезник: он любил критиковать своих поваров, но когда они ему угождали, то он не знал границ в своих похвалах. Сначала король съедал несколько супов, либо сливая их вместе и приготовляя что-то вроде маседуана, либо пробуя в отдельности и перемежая бокалами старого вина… Король время от времени посматривал на присутствующих и с видом знатока оценивал способности нового гостя.

— Господин дю Валлон!

В это время Портос был занят рагу из зайца и только что положил в рот половину заячьей спинки. Услыхав свое имя, он вздрогнул и мощным движением глотки отправил кусок в желудок.

— Слушаю, государь, — пробормотал Портос приглушенным голосом, но довольно внятно.

— Пусть господину дю Валлону передадут это филе из барашка, — приказал король.

Портос получил блюдо с барашком и отвалил часть себе на тарелку.

— Обыкновенно я велю приготовить себе целого барашка.

— Целого?

— Да, государь.

— Каким же образом?

— А вот каким. Мой повар начиняет барашка сосисками, которые он выписывает из Страсбурга, колбасками, которые заказывает в Труа, жаворонками, которые он получает из Питивье. Не знаю уж каким способом он снимает мясо барашка с костей, как курятину, оставляя при этом кожу, которая образует поджаристую корочку. Когда барашка режут ломтями, как огромную колбасу, изнутри течет розовый сок, и на вид приятный и на вкус восхитительный.

Король слушал с широко открытыми глазами и, принимаясь за поданного ему тушеного фазана, заметил:

— Вот это едок, которому я позавидовал бы. Каково! Целого барашка! Подайте этих фазанов господину дю Валлону; я вижу, он знаток…

— Вы отведаете этих сливок? — спросил он Портоса.

— Из сладких блюд, государь, я признаю только мучные, да и то нужно, чтобы они были очень плотны; от всех этих муссов у меня вздувается живот, и они занимают слишком много места, которым я дорожу и не люблю тратить на пустяки.

— Господа, — воскликнул король, указывая на Портоса, — вот настоящий гастроном! Так кушали наши отцы, которые понимали толк в еде, тогда как мы только поклевываем.

— Если вы можете съесть половину кабаньей головы, которая стоит вон там, — сказал он Портосу, — вы через год будете герцогом или пэром.

— Сейчас я примусь за нее, — флегматично отвечал Портос.

…Король и Портос продолжали есть, к общему удовольствию; некоторые из гостей попытались было подражать им из чувства соревнования, но скоро отстали.

Король багровел: прилив крови к лицу означал, что он сыт. В такие минуты Людовик XIV не веселел, а делался мрачным и молчаливым, а Портосом, напротив, овладело бодрое и игривое настроение.

Подали десерт.

…Людовик XIV встал. Вслед за королем поднялись все, даже Портос, который в эту минуту доедал кусок нуги, способной склеить челюсти крокодила».

Одной фразой Юрий Олеша сумел передать образ человека, влюбленного в свою плоть, сообщив, что тот пел по утрам в клозете. Радость всех отправлений организму переживает индивидуум, наделенный мощным желудочно-кишечным трактом — и когда наполняется желудок, и когда опорожняется кишечник. Сосредоточенность на пиршестве роскошной утробы отражена Рабле на каждой странице, живописующей о том, как Гаргантюа пукает, мочится, ест, пьет, какие подтирки использует.

Услаждая чрево, человек переходит от рабочего состояния к состоянию полудремотной неги, добродушной лености, к удовлетворенному миросозерцанию. На полные обороты запускается трофотропная система, которая в буквальном смысле слова закрывает глаза на все проблемы разом. К эндорфинам, гормонам кишечной радости, присоединяется сладкий морфий сна, сворачивая человека в уютный калачик.

Существует прямая связь между мощной пищеварительной системой и миролюбивым характером сибарита, равнодушного ко всему, что лежит вне зоны телесного комфорта и требует напряжений и забот. Существует следующая точка зрения. Человек развивается из трех зародышевых тканей. Одна (внутренняя в эмбрионе) оформляется в систему внутренних органов, среди которых доминируют органы пищеварения. Другая (промежуточная) — в скелетно-мышечный аппарат движения и сердечно-сосудистую систему. Третья (внешний зародышевый пласт) — основа нервной ткани, кожи, мозга. Если один из эмбриональных листков генетически более выражен по сравнению с другими, то вырастают конституционально запрограммированные к определенным потребностям люди. Эндоморфы — люди первого из названных акцентов развития. Для них характерен и особый темперамент — висцеротония, — связанный с преобладанием функциональных потребностей трофотропной системы. Вот перечень наиболее отличительных признаков эндоморфа-висцеротоника (по У. Шелдону, автору этой концепции):

— Расслабленность в осанке и движениях.

— Любовь к комфорту.

— Замедленные реакции.

— Любовь к пище.

— Социализация пищевой потребности.

— Удовольствие от пищеварения.

— Любовь к вежливому обхождению.

— Социофилия.

— Приветливость со всеми.

— Жажда похвалы, одобрения.

— Ориентация на других людей.

— Стабильность эмоциональных проявлений.

— Терпимость.

— Безмятежная удовлетворенность.

— Глубокий сон.

— Бесхарактерность.

— Легкость в общении и выражении чувств, висцеротоническая экстраверсия.

— Общительность и мягкость в состоянии опьянения.

— Потребность в людях в тяжелую минуту.

— Ориентация к детству и семье.

До У. Шелдона лица подобного характера и физического облика описал Э. Кречмер. Их телосложение он назвал пикническим: круглая голова, короткие конечности и туловище, коренастость, мощная бочкообразная грудная клетка и, понятное дело, вместительный живот. Их темперамент он назвал циклоидным. Это мягкие, теплые, добросердечные люди, сопереживающие, синтонные, естественно откликающиеся на радости и горести людские, сами испытывающие потребность высказаться, высмеяться, выплакаться, разрядиться полностью до комфортного состояния покоя. Такой темперамент предполагает благонравие и выраженность свойства конформности — неосознанной, врожденной склонности следовать за событиями, мнениями, а не возглавлять, не опережать их, склонности быть каждый раз похожим на свое окружение (психическая мимикрия), а не выделяться на его фоне.

Это тип сибарита, для которого комфорт непременная форма существования в любом месте и времени: удобства — для тела, бесконфликтность — для души и ума.

Когда благодушие наводнит все внутреннее пространство характера, то перед нами предстанет… «На взгляд он был человек видный; черты лица его были не лишены приятности, но в эту приятность, казалось, чересчур было передано сахару; в приемах и оборотах его было что-то заискивающее расположения и знакомства… В первую минуту разговора с ним не можешь не сказать: „Какой приятный и добрый человек!“ В следующую за тем минуту ничего не скажешь, а в третью скажешь: „Черт знает что такое!“ — отойдешь подальше; если ж не отойдешь, почувствуешь скуку смертельную. От него не дождешься никакого живого или хоть даже заносчивого слова, какое можешь услышать почти от всякого, если коснешься задирающего его предмета». Ведь Маниловым все люди его круга, уродство и мертвые души которых как бы воочию предстают перед нами по ходу следования маршрутом Чичикова, совершенно искренне воспринимаются как люди «препочтеннейшие», «прелюбезнейшие». В таком сахарном сиропе, выделяемом душой Манилова, живется умиротворенно, покойно, без проблем.

Пышущий здоровьем индивидуум с генетически мощной системой пищеварения, испытывающий постоянную потребность в огромных количествах еды, сгорающей в организме, как в доменной печи, и человек болезненный — одинаково нуждаются в трофотропном режиме. Первый наслаждается им, второй ищет в нем убежище от страданий и лекаря. Но болит в человеке не только его тело — больно тонкоорганизованной душе от грубости, жестокости мира. Больно слабым нервам от шума и суеты. «Приди ко мне, о ночь, и мысли потуши! Мне надо сумрака, мне надо тихой ласки: противен яркий свет очам больной души, люблю я темные, таинственные сказки…» Эту тему будут сопровождать стихи Д. Мережковского, лидера русского декаданса.

Как правило, это меланхолики — люди с врожденно слабой нервной системой, нежно, мимозоподобно чувствительные, легкоранимые, люди беззащитные, с «содранной кожей», с «обнаженными нервами». Они вынуждены жить в тишине, в покое. Все громкое, яркое, стремительное бьет по ним как хлыстом. Все, что недуховно, неэстетично, несовершенно, вызывает отвращение — и в первую очередь плоть, обреченная на увядание и гибель. Цитирую письмо, которое получил психиатр Владимир Львович Леви: «Презираю природу и ненавижу тело. Презираю и ненавижу организм вообще и свой, в частности… Это какая-то зловещая ошибка, а может быть, просто издевательство — помещение духа в этот животный маразм, в эту слизь… Чего стоит один только мерзейший кишечник, производитель зловоннейшего в мире продукта, чего стоит один только вход в этот урчащий змеевик — рот, эта дыра, полная гнили и стрептококков. Можно еще как-то вытерпеть тело ребенка, если он уже вышел из состояния, когда купается в собственных выделениях… Но дальше, но дальше!.. Осатанелое оволосение. Ноги, благоухающие заплесневелым сыром. Тошнотворная испарина дикорастущих подмышек… Душные джунгли, окружающие совмещенный санузел, где органы, изрыгающие отбросы, функционируют в одной упряжке с органами совокупления и размножения. И это называется цветением юности!.. А дальше… А дальше распад. Прокисающие жиры, усыхающие белки, пухнущие сизые вены. Камни в почках и печени, грустный хруст одеревенелых суставов. Разлагающая работа нетерпеливой смерти, протухание заживо».

Слабый человек либо утрирует мир, низводит его до анатомической структуры, либо стремится эстетизировать грубую действительность, уйти от постоянно преследующего страха перед смертью, навязчивой картины разложения тела или травматического выхода из него крови, костей, внутренностей. Обо всем этом с удивительной мудростью рассказывает Лидия Гинзбург: «Эстетизм также несостоятелен в отношении к смерти, как он несостоятелен в искусстве. Не признаки разложения на любимом лице самое страшное… я видела, как две старые женщины с удивительной нежностью, уверенностью и спокойствием расчесывали волосы покойницы, у которой на шее под волосами уже бежали синие и красные пятна тления. У этих женщин было благообразное отношение к жизни, которое гораздо выше эстетического, потому что в нем нет страха и подлой слабонервности, которая хочет, чтобы мертвые благоухали, а живые тем более… Об этих заштатных фактах размышляют люди, размышляющие также над тем, что под розовой кожей юного лица, в сущности, находится голый череп и что у самого образованного человека есть кишки… Они уличают действительность. Уличают любовь прыщиком на носу любимой женщины, уличают смерть запахом тления, литературу уличают гонорарами и опечатками. Они начинают догадываться, что их обманули, что кишки и есть подлинная реальность, а молодая кожа и ямбы — шарлатанская выходка. Они думают, что для того, чтобы получить настоящие губы, нужно стереть с них губную помаду, и что настоящая голова — та, с которой снят скальп. Так по жизни бродят люди, уверенные в том, что, сдирая с вещей кожу и кожицу, они получают сущность».

Итак, перед меланхоликами (при крайней выраженности свойств этого темперамента) принципиально два пути вычурного акцентуированного развития. Первый — редкий — броситься во все тяжкие, чтобы приучить себя к жестокости, загрубеть сердцем, обрасти защитным цинизмом. Ну например, для начала пойти работать санитаром в больницу или служителем в морг с целью привыкнуть к виду крови, притерпеться к страданиям, не выделять из рядовых явлений смерть. Назовем таких индивидуумов «анатомистами». Другой путь — чистый — не видеть, не слышать, не знать о черных сторонах действительности, бежать от натурализма. Назовем таких индивидуумов «гиперэстетами».

Гиперэстет любит эксплуатировать свою слабую нервную систему в угоду принципу получения удовольствия. Он наслаждается в безопасном мире искусства, философии. Он подсознательно тянется к символам, фантастике и чертовщине, чтобы испытать сладкий страх приобщения к тайнам смерти, или отдается сладкому процессу пролития слез над сентиментальным вымыслом, героической романтикой.

Мир слабонервных «гиперэстетов» многолик. Они уходят от реальностей жизни, всей ее многогранной сложности, от реальных людей в конторы и бумажную деятельность, в религию и мистику, в комфортное созерцание жизни экранной, театральной, литературной. Уходят в мир «чистого» искусства или «чистой» науки, если есть к тому способности, или, ежели таковых нет, в мир грез. И, как правило, это люди глубоко одинокие. Как сказал поэт: «В твоей тюрьме — в себе самом — ты, бедный человек, в любви, и в дружбе, и во всем один, один навек!»

Особого драматизма конфликт с реальностью достигает в том случае, когда жизнь жестко требует от слабого человека, прячущегося по малейшему поводу в раковину, решительных поступков, работоспособности, то есть прямо противоположного его натуре образа действий. Так, трагически погиб царевич Алексей, мечтавший о покое, воспитанный в уютной, старозаветной боярской Москве пряниками да ленью, не в силах стать помощником и преемником в делах Петра Великого, по слабохарактерности разыгранный, как карта, в политической борьбе с грозным царем его противниками.

Слабая нервная система меланхолика в сложной ситуации срабатывает как защитный механизм. Благодаря почти беспрепятственному процессу внешнего торможения она переключает организм на трофотропный режим экономии сил, срабатывает наподобие «пробки» в электросети, «вырубая» восприятие в ситуации перенапряжения. Но позиция страуса, прячущего голову в песок, уязвима, если не биологически, то социально.

Итак, частично названы биологические корни склонности к физическому покою: мощная трофотропная система, врожденная (эндоморфы) или часто эксплуатируемая излишествами при жизни (гурманы), слабая нервная система (меланхолики)…

Продолжаем: речь пойдет о врожденной психопатии, о так называемом «неустойчивом» типе человеческой индивидуальности. Точнее сказать, характер индивидуальности здесь определяется… бесхарактерностью и полным отсутствием индивидуальности. Мы можем прочитать о них в любом руководстве по психиатрии как о людях, которые легко подпадают под дурное влияние среды, спиваются, делаются картежниками, растратчиками. Это люди без интересов, без привязанностей, смертельно скучающие в одиночестве; они вызывают брезгливое чувство в окружающих своей беспорядочностью, неаккуратностью, а особенно ленью. Их несчастье — наркотические средства, под влиянием которых они часто делаются неузнаваемыми: грубыми, дерзкими, эгоистичными. Кстати, лица алкоголика и неустойчивого психопата почти идентичны. Автор не располагает статистикой, но имеет право предположить, что врожденное отсутствие психической индивидуальности, выбора своих целей жизни, при склонности к наркотикам и дурным влияниям, — следствие воздействия семейного алкоголизма на генетическую основу детей.

Вы знаете, наверное, что если обезьяне вживить электроды в особые зоны мозга — «центры удовольствия», — то она будет бесконечно замыкать электроцепь, чтобы продлить электрическое счастье. Людям безвольным, живущим по принципу пассивного получения удовольствий, приходится прибегать к фармакологическому счастью — алкоголю, наркотикам.

Отсутствие воли поначалу может скрадывать одаренность. Одаренный человек получает процессуальное удовольствие, удовлетворяя функциональные потребности врожденно мощных физических задатков или наследственных психических способностей. И даже добивается благодаря этому успехов в профессиональной деятельности. Но первая же серьезная трудность выбивает безвольного из седла — принцип же удовольствия выбить из безвольного невозможно. Печальный пример на эту тему — Ященко. Его имя не сходило со страниц газет и журналов. Спортсмен буквально ошеломлял мир своими прыжками. Жители Ричмонда, на глазах которых 18-летний запорожский парень установил мировой рекорд, на руках вынесли его из прыжкового сектора. Он купался в лучах славы до тех пор, пока тяжелая травма и неудачные операции не перечеркнули олимпийские надежды. Володя Ященко заперся в своей квартире, не подходил к телефону, отгородился от друзей, родных, от всего прежнего мира. Дверь открывалась только для компании алкоголиков и подхалимов. (Из газеты.)

А случаются и такие врожденно безвольные люди, к которым, напротив, не липнет ничего плохого. Трудно сказать почему. Пока неизвестно. Но можно пофантазировать. Вот, например, во второй главе мы обсуждали характер истероидности, говорили о социальных и биологических причинах. А может быть, ко всему прочему, повинен в эгоцентризме такого человека какой-нибудь неизвестный еще, но очень сильный ген «ЭГО»? А может быть, во врожденно безвольных, но добрых людях просто нет такого гена? Может быть, в них вложен природой код не эгоцентризма, а полного растворения Я человека в окружающем мире, в экологической среде — мощный код «ЭКО», прямо противоположный «ЭГО»-гену?

Какие только причудливые повороты судьбы не ждут человека, безропотно плывущего по ее течению, к каким только берегам не прибивает капризная волна стихии, к каким новым не уносит! Почитайте таким взглядом Диккенса, пройдите пути его излюбленного литературного героя — мальчика-сироты, мягкого, впечатлительного, доброго, безответного перед социальным злом, через которое он проходит чистым, аки ангел. Послушаем одну из таких судеб, не выдуманную, поведанную писателем Юрием Марковичем Нагибиным о внуке князя Василия Голицына, знаменитого временщика, любовника царевны Софии. Миша родился на окраине России, куда его опальный дед со всем семейством был сослан царем Петром. Европейского образования, энциклопедических знаний, князь Василий Васильевич дал любимому внуку блестящее образование. Мальчик оказался смышленым. Вот только его характер насторожил деда — слишком доверчивый, привязчивый, безынициативный. Когда Миша достиг юношеского возраста и его затребовали в столицу, «вяловатая душа мальчика оставалась чужда честолюбию и мятежным порывам». Он, не знавший кипучей жизни больших городов, робел перед энергичными, нарядными, самоуверенными господами. Но жизнь уже подхватила его, понесла мощным течением. Царским указом Голицын был отправлен учиться в Париж, в Сорбонну. «Князь Голицын, не будучи приучен к вину в самые восприимчивые лета, выпивки чурался, он много читал, усердно посещал лекции, ходил в оперу и Французскую комедию… по выходе из стен университета он был отозван домой и зачислен малым чином в военную службу, в захудалый армейский полк…» Здесь оказались ненужными приобретенные им знания, воспитанный вкус, безукоризненные манеры. «Голицын жил чужой жизнью, пустота внутри его все ширилась… Он покорно тянул армейскую лямку… он позволил себя женить на помещичьей дочери, засидевшейся в девках… покорно принял смерть жены, покорно уступил детей опекунству ее родителей, а в смутные дни, наступившие за кончиной Петра, вышел в отставку. И это не было волевым жестом, он просто выпал из армии, как лишний гриб из кузовка…» Тогда добрые люди научили его попроситься в Италию для поправки здоровья. Там, хоть и по любви, но все же принудили его к женитьбе на крестьянке и на переход в католичество, требуемый как непременное условие женитьбы. Им «безраздельно распоряжалась чужая воля, решавшая, где ему жить, чем заниматься… И Михаил Голицын, безвинный узник, игрушка в руках царя, нищий сорбоннский студент, армейский тусклый офицерик, полубарин в не успевшем образоваться семейном доме, лишенный отцовства вдовец, серый отставник, узнал, что такое счастье». Он купил уютный домик, научился играть на клавесине, лютне, и флейте, совсем забыл о России. Он наслаждался жизнью до тех пор, пока его не затребовала обратно императрица Анна Иоанновна, расправившись с его родней, мешавшей ее самодержавной власти. «Послушный Михаил Алексеевич вернулся со всевозможной поспешностью, захватив с собой жену и ребенка». Он избрал местожительством Москву, подальше от двора, а жену с дочкой укрыл в немецкой слободе. Голицыным надо было тайно перекрещиваться из католичества в православие. Но донос опередил намерение. «Скоро князь Михаил Голицын узнал, что у него нет жены, нет дочери, нет имения, но взамен всех потерь он получил должность придворного шута… Поразительно было пристрастие угрюмой Анны к шутам, придуркам, карликам, арапчатам, забавникам всякого рода. У нее было шесть шутов мужского пола… Самым жалким, униженным, заплеванным шутом был Михаил Голицын». Он безропотно принимал все, что с ним вытворяли. Апофеозом надругательств стала знаменитая брачная ночь опального князя с шутихой Бужениновой в специально построенном для этой забавы ледяном дворце.

Можно по-разному относиться к таким людям, как Михаил Голицын, но что подкупает в них непременно, так это безыскусственность, простота. Человек прост, когда он естествен и бескорыстен, когда говорит что думает, а что ни делает, то только по сердцу. Он в силу этого не способен копить в себе зависть, лелеять ненависть, взращивать подозрительность. В нем неизживны открытость, чистосердечие. И вместе с тем — леность, недомыслие («простота — хуже воровства»). Простаков идеализируют в литературе, поскольку существует извечный дефицит в человеческой доброте. А в жизни — охмуряют, травят, осмеивают, избегают. Это редкий вымирающий тип — для Красной книги человечества.

Что бы ни отличало друг от друга покорного судьбе человека, простака, чудака — историческая эпоха, социальное положение, мера интеллекта или способностей, — они похожи в одном: во врожденном отсутствии злости, в них просто не вырабатываются нейропептиды агрессии, они генетически стерильны в отношении гнева.

От биологического начала перейдем к социальному продолжению. Жизнь, как у Христа за пазухой, — вот главное общественное условие привития благодушной лени. Ну как тут не вспомнить деревню Обломовку: «А как жили… в Обломовке?.. Плохо верили обломовцы и душевным тревогам, не принимали за жизнь круговорота вечных стремлений куда-то, к чему-то: боялись, как огня, увлечения страстей; и как в другом месте тело у людей быстро сгорало от вулканической работы внутреннего, душевного огня, так душа обломовцев мирно, без помехи, утопала в мягком теле… Ничего не нужно: жизнь как покойная река текла мимо них; им оставалось только сидеть на берегу этой реки и наблюдать неизбежные явления, которые по очереди, без зову, представали перед каждым из них… Навязывались им, правда, порой и… заботы, но обломовцы встречали их по большей части со стоической неподвижностью, и заботы, покружившись над головами их, мчались мимо, как птицы, которые прилетят к гладкой стене и, не найдя местечка приютиться, потрепещут напрасно крыльями около твердого камня и летят далее».

Поколениями деревня Обломовка лепила образ Обломова. «Лежание у Ильи Ильича не было ни необходимостью, как у больного или как у человека, который хочет спать, ни случайностью, как у того, кто устал, ни наслаждением, как у лентяя; это было нормальным состоянием… ни усталость, ни скука не могли ни на минуту согнать с лица мягкость, которая была господствующим и основным выражением не лица только, а всей души…» Таков образ жизни, который вел Илья Ильич, который въелся в черты его характера, в черты лица. Гамлетовский вопрос «быть или не быть» встает перед каждым человеком. Являлся он и Обломову — и каждый раз Илья Ильич решает его: «не быть». И горе, и нищету он переносит одинаково пассивно. В горе ум его «тонул в хаосе безобразных, неясных мыслей; они неслись, как облака в небе, без цели и без связи — он не ловил ни одной». В нищете «он походит, походит по комнате, потом ляжет и смотрит в потолок…». И счастье для него — покой, но уже семейный. «Да не это ли — тайная цель всякого и всякой: найти в своем друге неизменную физиономию покоя, вечное и ровное течение чувства?» Сначала он пытается обрести духовного лидера в Ольге. Но сообразно логике характера и жизненному стереотипу Обломов находит лидера материального — и для души, и для тела — в славной, заботливой домохозяйке Агафье, которая стала ему и слугой, и матерью, и женой. Сам писатель, отвращаясь обломовщиной, любит Обломова: «Ни одной фальшивой ноты не издало его сердце, не пристало к нему грязи. Не обольстит его никакая нарядная ложь, и ничто не совлечет на фальшивый путь; пусть волнуется около него целый океан дряни, зла, пусть весь мир отравится ядом и пойдет навыворот — никогда Обломов не поклонится идолу лжи, в душе его всегда будет чисто…» Не единственная, но весьма распространенная доброта от безволия и лени.

Люди, воспитанные подобно Обломову, беспомощны в жизни. «Началось с неумения надевать чулки и кончилось неумением жить», — говорил Илье Ильичу его друг Штольц. Спасти их могут только агафьи, да и то не способны уберечь от апоплексического удара, уготованного режимом гиподинамии.

Обломов — барин, но и слуга его Захар отмечен той же созерцательной неподвижностью, разве что менее чистоплотной («„У меня руки чисты“, — заметил Захар, показывая какие-то две подошвы вместо рук»).

Барин живет, как у Христа, за пазухой у крестьян, слуга — за пазухой у барина.

В наше время редки социальные условия для формирования обаятельных белоручек обломовского типа. Редко встретишь молодого здорового человека, проводящего дни напролет дома в кровати. Но сколько угодно «грязноручек» захаровского типа, не знающих, куда себя деть от скуки. После занятий в школах, техникумах не они ли собираются для унылого времяпрепровождения в подъездах? «Просто беда: скука смертельная, неприкаянность — сделались почему-то непременнейшими спутниками жизни современных нам молодых людей и в особенности подростков. Они маются, бедолаги, места себе не находят. За что ни берутся — очень скоро бросают. Ничегошеньки им не хочется, от всего успели устать. О профессии всерьез не задумываются, предназначения не ищут, над характером не мучаются, свои способности, даже яркие, — побоку… С двух часов дня, то есть после школы или ПТУ, и до глубокого вечера бродят вразвалочку, сами не ведая, на что через минуту потянет…» (Из газеты.) «Чувствую себя серой, неинтересной. С подругами говорить не о чем. Все о „фирме“ да о том, кто с кем ходит. Или молчим. Одно и то же каждый день: соберемся вместе, сидим во дворе и скучаем». (Из письма в газету.)

Герой русских сказок деревенский Иванушка-дурачок перекочевал в города. А кто он такой — по своим социальным характеристикам — этот дурачок? Он — не хозяин, у него есть разве что только казенная крыша над головой. Он, как правило, Иван, родства не помнящий: нет в семье человека, который мог бы направить его на путь истинный, а то и нет семьи. Иными словами — это человек без прошлого и без будущего, без целей в жизни, птенец, выпавший из социального гнезда. Вся лень его — от непонимания своего места в жизни, своего долга в настоящем и своих перспектив в будущем. В свою очередь, все его добродушие, которое иногда может быть принято и за доброту, — от лени, в которой, как в анабиозе, хранятся наивная душа, незрелый ум.

В силу каких обстоятельств человек живет, как у Христа за пазухой? Прежде всего такая жизнь начинается в семье. В тепличных оранжерейных условиях, на хлебах родителей можно протянуть, не напрягаясь, этак до 30–40 лет, пока живы всемогущие предки, а далее перейти на корма из наследства. Вообще — всякая чрезмерная социальная опека, высокое покровительство, родственная протекция, неразборчивая благотворительность формируют психологию лодыря. И так долго бытовавший в нашей стране принцип уравниловки благоприятствовал околонулевому трудовому усердию.

Кроме социальных богатств, за счет которых может бездеятельно жить индивидуум, существует биологическое богатство. Например, щедро данные природой психические способности. С завидной легкостью человек одаренный, как мальчик Май из кинофильма «Сказка странствий», находит вокруг себя клады. На него работает талант! Не зря же «талант» и «талан» (счастливая судьба) — слова однокоренные. Схожим образом облегчают жизнь человеку его физические данные или задатки к труду. Уже говорили мы о красоте, то же можно сказать о здоровье богатырском, о силе, выносливости…

На наших глазах бурно началась акселерация — процесс ускоренного физического созревания — детей 50–60-х годов рождения при одновременной формализации педагогической работы с ребенком. Здоровые мужики, ражие молодцы — с детски незрелыми душами и умами. Они способны работать больше и лучше, чем хилое поколение голодных годов становления советской власти, но работать не хотят, да и, честно говоря, не было стимулов. Их физические задатки жаждут реализации через бешеные действия, увлекательные акции, а мозг и сердце способны воспринимать только примитивные, но зато яркие, доходчивые образцы подражания. Более того, мощные телесные потребности глушат потребности духовные. По толстым нервам надо бить из пушек — вот и бьют громом музыкального металла, ревом и скоростью мотоциклов.

Чем меньше человек знает, тем безапелляционнее суждения; чем грубее чувствует, тем беспардоннее поведение; чем меньше задумывается и переживает, тем меньше сомнений, тем легче существование. Формула этой легкости: колоссальная энергия здорового, биологически сформировавшегося организма плюс внутренняя пустота, стадный рефлекс вместо индивидуальности. На выходе — тип суетно-пустых людей. Почти по физическим законам вакуума пустота глотает, засасывает в себя чужое — чужие чувства (с экранов и стадионов), чужие мысли (идолов массовой культуры)… Хотя еще более страшна социальная пустота не подростков, а взрослых, их выжатость после обработки давильным бюрократическим устройством.

Зеленая краска символизирует вегетативное существование. Расплывчатое пятно зелени — абстрактный образ человека-желудка. Этот цвет художник В. Кандинский сравнивал с «толстой, очень здоровой лежащей коровой, способной только пережевывать пищу и глазеющей на мир глупыми, тупыми глазами».

Что общего между бездушным чиновником; равнодушным обывателем; помоечником, живущим от продажи собранных пустых бутылок; попрошайкой в электричках; подростками, отравленными псевдомясом галочек (мероприятиями), «химией», наркотиками, массовой культурой; рабочими, переходящими с одной работы на другую с тем же снобизмом, как некогда аристократ, меняющий пару перчаток? Общее в том, что они не живут, а проживают, не работают, а подрабатывают, не создают, а уничтожают, не делают, а делают вид. Общее — рвотный рефлекс на созидание, психология кочевников, потребителей. Это хазары, печенеги, половцы, татаро-монголы не по национальности, а по образу жизни — опустошающие народное достояние, подобно саранче.

Ну а есть и мощно развитая из века в век поколениями людей разнообразнейшая по своим формам философия расслабления и покоя, окрашенная в синие цвета. Слово — Г. Воробьеву: «С переходом к синему статичность сохраняется, но она приобретает углубленный, философский оттенок… Синий цвет выбирают чаще старые, чем молодые, больные, чем здоровые, полные, чем худые, флегматики, чем сангвиники; это люди спокойные, уравновешенные, предпочитающие постоянство переменам и задушевность страсти. Если синий категорически отвергается, то это означает крайнюю потребность в покое, который человек не может обрести из-за выбранного им самим образа жизни».

Начнем с того, что любая религия утверждает бессмертие каждого человека, уже одним этим снимая с его души, получившей право вечности, непомерный груз. Можно избавить себя и от бремени ответственности, положившись на всемогущие силы, управляющие тобой. Цена — смирение, покорность судьбе. Приобретение — умиротворенность, покой.

Но, помимо покоя в смирении перед судьбой, религия, изменяясь, как и любая другая форма осмысления процесса развития человека и общества, давала рецепты активных принципов жизнеустройства, врачующих душу. Рассмотрим некоторые из рецептов, оставленных историческим опытом философии, поначалу религиозной.

Человечество жило и живет в единстве с природой — в экологической среде. Неосознанный пантеизм древних — взгляд на природу, на каждый ее предмет, как на частицу бога — помогал находить гармонию во взаимодействии с окружающим миром, накладывал табу, внутренний запрет, на действия, наносящие среде обитания незаживающие раны. До сих пор сохранены почти девственные уголки флоры и фауны, племена и народности, обитающие вблизи них. Вспомним человека, вышедшего навстречу Арсеньеву из уссурийской тайги — гольда Дерсу из рода Узала. По словам писателя, «первобытный коммунизм всегда красной нитью проходил во всех его действиях». Причем забота его распространялась не только на людей, но и на любую тварь, населяющую тайгу. И когда однажды Арсеньев, выбросив остатки еды в костер, увидел, как Дерсу вытаскивает их оттуда, то удивился, ведь в этом глухом безлюдном месте они никому не понадобятся. Кто может прийти сюда? Такое непонимание, в свою очередь, очень удивило гольда:

— Как кто?.. Енот ходи, барсук или ворона; ворона нет — мышь ходи, мышь нет — муравей ходи. В тайге много разный люди есть.

Дерсу Узала — дитя природы — живет счастливо в одухотворенном им мире, в сердце его царят согласие и покой. Смерти нет. Везде жизнь, везде один и тот же живой дух, наполняющий природу, нет ничего мертвого, неживого, все только перерождается из одной формы в другую. И Я — неотъемлемая часть этого мира. Поэтому Я (ЭГО) растворено в не-Я и составляет вместе с ним общее ЭКО — экологическое единство. Поэтому нет в душе напряжения и тревоги соревновательности, злобы, азарта — есть покой вечности, в котором все роли распределены раз и навсегда. Не отчуждается и труд, который естествен и необходим, как сама жизнь. Это и есть счастье, когда труд незаметен, как и летучее время жизни, не выделяется из него в насильственную обязанность, а так же прост, как выдыхаемая песня.

Не оспаривается версия, согласно которой одной из основных причин нарастания чувства одиночества, индивидуализма, потери первобытных коммунных начал, нравственной гармонии послужил процесс «ухода от природы» в уродливые отношения подчинения человека человеку — рабовладельческие, феодальные, капиталистические, бюрократические, мафиозные… Параллельно шла неуемная эксплуатация человеком природы и отгораживание от живой связи с ней, в которой только и может воспитываться любовь к земле, как к праматери-кормилице. В противовес культу силы нарастает настоятельная необходимость вернуть утерянный рай — вернуть именно через культ любви: через религиозное христианское чувство или же рациональное осознание того факта, что мир держится на любви к ближнему, на любви к природе. Ну а если не на любви, то по крайней мере на взаимотерпимости, сдержанности, прощении.

Непротивление злу насилием — гуманитарный завет христианства, ставший лозунгом той части русской интеллигенции, на которую глубокое влияние оказали личность и творчество Льва Николаевича Толстого. Ожесточиться — значит потерять покой и безмятежность, благость душевную. Практический выход виделся в идее народничества: русская интеллигенция, оторвавшаяся от народа, со смутой в душе, с дурными, взвинченными нервами, должна опрощаться, идти в народ, нести ему знания и брать от него, как от незамутненных истоков, нравственную чистоту, душевный покой. Символом русской народной души стал образ Каратаева в романе «Война и мир». Платон Каратаев — рекомендуемый писателем эталон, прописываемый им, как врачом, рецепт, каким должен быть человек, чтобы всегда, при любых, даже самых тяжелых, обстоятельствах не терять счастливого мироощущения, невозмутимого течения мыслей, чувств, действий.

Впервые читатель встречается на страницах романа с Каратаевым, когда Пьер Безухов попадает в плен к французам. В сумятице чувств, в страшном, неузнаваемом, безумном мире войны Пьера поражает, как этот человек, словно в родном доме, уютно обживает уголок их временной тюрьмы, как спокойны, округлы, точны его движения, как мудро просты, целесообразны все его действия и слова. И, «прислонившись» к каратаевской, оживает, помертвевшая было, душа Безухова.

«Платон Каратаев остался навсегда в душе Пьера самым сильным и дорогим воспоминанием и олицетворением всего русского, доброго и круглого… Платону Каратаеву должно было быть за пятьдесят лет, судя по его рассказам о походах, в которых он участвовал давнишним солдатом. Он сам не знал и никак не мог определить, сколько ему было лет; но зубы его, ярко-белые и крепкие, которые все выкатывались своими двумя полукругами, когда он смеялся (что он часто делал), были все хороши и целы; ни одного седого волоса не было в его бороде и волосах, и все тело его имело вид гибкости и в особенности твердости и сносливости. Лицо его, несмотря на мелкие круглые морщинки, имело выражение невинности и юности; голос у него был приятный и певучий. Но главная особенность его речи состояла в непосредственности и спорости. Он, видимо, никогда не думал о том, что он сказал и что он скажет; и от этого в быстроте и верности его интонаций была особенная неотразимая убедительность. Физические силы его и поворотливость были таковы первое время плена, что, казалось, он не понимал, что такое усталость и болезнь… поутру, вставая, всегда одинаково пожимая плечами, говорил: „Лег — свернулся, встал — встряхнулся“. И действительно, стоило ему лечь, чтобы тотчас же заснуть камнем, и стоило встряхнуться, чтобы тотчас же, без секунды промедления, взяться за какое-нибудь дело, как дети, вставши, берутся за игрушки. Он все умел делать, не очень хорошо, но и не дурно. Он пек, варил, шил, строгал, тачал сапоги… Он пел песни, не так, как поют песенники, знающие, что их слушают, но пел, как поют птицы, очевидно, потому, что звуки эти ему было так же необходимо издавать, как необходимо бывает потянуться или расходиться… Он любил говорить и говорил хорошо, украшая свою речь… пословицами, которые, Пьеру казалось, он сам выдумал… Когда Пьер, иногда пораженный смыслом его речи, просил повторить сказанное, Платон не мог вспомнить того, что он сказал минуту тому назад… Каждое слово его и каждое действие было проявлением неизвестной ему деятельности, которая была его жизнь. Но жизнь его, как он сам смотрел на нее, не имела смысла как отдельная жизнь. Она имела смысл только как частица целого, которое он постоянно чувствовал. Его слова и действия выливались из него так же равномерно и непосредственно, как запах отделяется от цветка… Привязанностей, дружбы, любви, как понимал их Пьер, Каратаев не имел никаких; но он любил и любовно жил со всем, с чем его сводила жизнь, и в особенности с человеком — не с известным каким-нибудь человеком, а с теми людьми, которые были перед его глазами». Неизгладимое впечатление, произведенное встречей с Каратаевым, наталкивает Безухова на философский рецепт счастья, который так долго и мучительно искала его душа: «Жизнь есть все… Все перемещается и движется, и это движение есть бог… Труднее и блаженнее всего любить эту жизнь в своих страданиях, в безвинности страданий».

Для меня Платон Каратаев — во многом собирательный образ человека, в котором задействованы почти все механизмы выработки положительных эмоций: могучее здоровье, моложавость, легкая песенная работоспособность, не напрягающая тело, удовольствие от каждой минуты бытия, подвижность, благостный взгляд на все живое, гармоничное существование, не напрягающее душу, сангвиничный темперамент, абсолютная свобода импровизаций, не напрягающая ум, экстравертированная тяга к новизне, к разнообразию, полный и незамедлительный вывод из себя всех продуктов психической жизни — слов, образов, звуков, действий, подобный процессу удаления токсичной углекислоты в выдохе, подобный непрерывному процессу самоочищения.

Многие черты Каратаева, но уже лишенные свойств смирения — черты бывалого, неунывающего, мастеровитого на все руки солдата, одного из любимых героев русских сказок, — прорисовывались по мере того, как я следил за Суховым в фильме «Белое солнце пустыни». В нем нет психического напряжения, тревоги в самые опасные минуты жизни, он легок, раскрепощен, импровизационно находчив, конкретно и точно вписан в настоящий кусок жизни: время — спать, время — спасать, время — спасаться… Вроде бы развлекательный фильм, вымысел. Но отчего всем полюбился Сухов, отчего при некоторой условности он будто живой, будто мы уже где-то встречались с ним раньше, отчего верим ему? Не оттого ли, что Сухов все тот же собирательный образ лучших черт русского народа?

Коль речь зашла о «Белом солнце пустыни», перенесемся на Восток, в обычаях которого немногое поменялось с древних времен. То же неторопливое течение жизни, то же лениво-расслабленное существование. Зажигает сердце только национально-религиозный фанатизм. Но стоит начаться войне — как и она примет такой же затяжной, нескончаемый характер, ту же самую тягучую форму времени, будто оно замирает вместе с жизнью в знойные полуденные часы.

Увы, эта статичность, расслабленная неподвижность сохранилась и в советских среднеазиатских республиках. «На протяжении многих лет в Узбекистане складывалась крайне нездоровая обстановка. Приписки, хищения, взяточничество, кумовство подрывали не только экономику республики. Тревожные изменения происходили в нравственной, духовной атмосфере… Застой — не время, а безвременье. И не статика характерна для него, а движение назад, „откатывание в прошлое“. В быту это означало возрождение патриархального семейного уклада. Феодально-байские пережитки стали отождествляться с незыблемыми устоями семейной жизни. Это был благоприятный период для утверждения в умах догм шариата, прячущихся за святые слова „национальное самосознание“, „народность“, „традиции отцов“. Не осуждалось пренебрежительное отношение к женщине. Ведь по всем шариатским догмам женщина — существо второго сорта, превосходство мужчины утверждается над нею полностью». (Из журнальной статьи.)

Да, мусульманская религия — для мужчины Востока кладезь покоя и расслабления. И при жизни, и после нее. Ведь существует мусульманский рай — специально для мужчин, — где с прекрасными гуриями, в прекрасных садах они предадутся вечной усладе!

Ну а если и приходится работать, так не такой глупец мусульманин, чтобы ишачить без отдыха. У него есть четкий график перерывов на моления — своеобразные паузы психорегуляции, физической и психической разгрузки, аутотренинга — отключение от забот, расслабление, погружение в благостное состояние, экстаз. Впрочем, мужики везде одинаковы: не намаз, так бесконечные перекуры…

Продвинемся дальше на Восток — в страны буддийской религии. Любопытна версия о том, как родилось это учение. Гаутама (впоследствии Будда), осознав себя как объект разложения, болезней, смерти, горя, нечистоты, посвятил свою жизнь поиску спасения от страданий. Сначала он предполагал, что оно придет, если он будет вести аскетический образ жизни. Однако благодать не снизошла, напротив, разум стал затуманиваться. Гаутама, покончив с аскетизмом, изменил способ поиска, положившись на размышление. Так, на берегу реки Нерания, созерцая ее течение под деревом боддхи, Гаутама наконец нашел абсолютную защиту, какой является нирвана. С этого момента он стал «просветленным», то есть Буддой.

Как защититься от страданий? Один из рецептов буддизма — система приемов самосозерцания, медитации, сосредоточения, концентрации мыслей и чувств, приводящих к состоянию блаженной отрешенности от внешнего мира и собственного тела. Методологическая идея буддизма оформилась в систему йоги, а в странах Европы получила широкое распространение только в XX веке в существенно адаптированном и редуцированном виде аутогенной тренировки.

Теперь перенесемся в Элладу IV века до новой эры, к источникам европейской культуры расслабления, в знаменитые сады Эпикура, о котором Марк Туллий Цицерон сказал так: «…строгая умеренность и самообладание, мужество, самое широкое дружелюбие, любовь к родителям, нежная заботливость по отношению к друзьям, гуманное обращение с рабами, полное согласие жизни с тем нравственным идеалом радостного и невозмутимого мира душевного, который он себе поставил…»

Эпикур — представитель материалистического учения эллинской философской школы. Вот вкратце его концепция. Душа — та же материя, но только более тонкая. Разум зависит от душевных ощущений и чувств. Удовольствие — состояние, соответствующее природе живого организма, а страдание — состояние, чуждое этой природе. Счастье заключается в получении удовольствий. Счастливая жизнь та, которая ведет к здоровью тела и безмятежности души. Удовольствие покоя более ценное, чем удовольствие движения. Средства достижения покоя — умеренность во всем, довольство малым, золотая середина.

Эпикур, так же, как и Соломон, которому приписывают священную книгу Экклесиаст, основной упор делал на гуманные, дружеские отношения между людьми, искал наслаждение прежде всего в добродетели. Его идеи дошли и до наших дней, правда, в несколько примитивном толковании. Вот что рассказал, например, журналисту молодежной газеты один из наших современников.

«Начну с того, как проходил их день. Утром, естественно, уроки, занятия, лекции, в зависимости от того, кто где учился. Днем два-три звонка, и определялась квартира, в которой собирались. Главное и практически единственное условие, чтобы в доме не было родителей. Первые гости подъезжали обычно часа в четыре. Звонок в дверь, улыбка хозяина или хозяйки, ей же обязательно дарятся цветы. В большой комнате включается магнитофон, на кухне заваривается кофе, из бара достаются рюмки, виски, коньяк, но этого совсем чуть-чуть, буквально чтобы пригубить — легкий кайф. Потихоньку собирается вся компания, восемь-десять человек. Единственное, что сразу бросается в глаза, — все предельно почтительны, вежливы, мягко улыбаются и так же мягко разговаривают. Никаких резких и острых споров, никаких оскорблений и обид. Где-то около семи часов вся компания собирается, выходит на улицу, ловит такси и едет в какое-нибудь кафе или ресторан. Когда вечер заканчивается, расплачиваются два-три человека, все обходится в пределах двухсот рублей (на следующий день платят уже другие, так что все получается честно). У выхода ловят „мотор“, кавалеры развозят своих дам. …У этих ребят никакого лидера не было вообще. Он им был не нужен. Он бы давил, заставлял, мешал, а для них такие формы существования невозможны. Только мягкость, улыбка, уют, комфортность, больше ничего… Не было никаких страстей, никаких привязанностей, и вообще не было этого слова — любовь. Хотя каждый вечер рядом с девушкой оказывался юноша и он ухаживал за нею, но при этом на следующий день с этой девушкой мог быть уже другой парень. Обычно эти пары — он и она — рождались произвольно. При этом все бдительно следили, чтобы одна и та же пара не просуществовала два-три вечера. Это могло привести ко всякой любви, переживаниям, ссорам, ревности, упрекам, а этого все решительно избегали. Только легкость, во всем легкость. Ты приходишь в компанию только с хорошим настроением. Никаких сложностей, бед, переживаний, только улыбки, добрые слова, приятные разговоры. Никто не тащит сюда свои проблемы, вообще постороннюю жизнь, которая происходит за стенами их комнаты, их пристанища. Никто понятия не имел, кто где учится, у кого какие друзья, отношения в семье, в классе, в институте или в училище, более того, они даже не знали фамилий друг друга и адресов, только телефоны и имена. Они приходили на встречу, и создавался некий микромир искусственного блаженства, тщательно ими оберегаемый. Здесь все должно было быть только со знаком плюс, никаких отрицательных эмоций. Если у тебя плохое настроение, ты где-то с кем-то поругался, если у тебя что-то случилось — лучше сюда не приходи».

Следует упомянуть и наиболее распространенную, пронизывающую все века и народы философию обывателя — принцип невмешательства, когда послушность, лояльность переходят в безынициативность, в привычку действовать по инструкции, а в конечном счете, в равнодушие, в роботизацию своей социальной сущности за пределами узкого круга друзей, родных. Эта личностная позиция флюгера позволяет частично снять внутреннее напряжение, избежать дополнительной работы ума и чувств, но тем самым она уменьшает и сопротивляемость тому давлению, которое может оказать на человека любая внешняя сила.

Наконец — о влияниях, которые оказала на человечество социальная теория облегчения психических напряжений, приводивших к массовым конфликтам или неврозам. Прежде всего нельзя не сказать о том, что коммунизм сродни извечной мечте человека о «золотом веке» изобилия, когда потребности каждого индивидуума будут удовлетворены, да и труд превратится в потребность, когда благо другого будет равнозначно личному благу.

Демократическое общество, научно-технический прогресс, экологическое милосердие, интернациональное содружество, гуманитарные законы — вот комплекс основных условий, которые (если бы найти практические пути соединения их в единую систему) могли бы решить проблему «человек — общество — человечество», то есть достигнуть разумной меры покоя каждого члена общества. Этот покой видится как покой освобождения от напряжений борьбы с тем, что мешает личности реализовать свою индивидуальность, творческую суть на благо себе и каждому.

Заслуживают внимания социальные достижения науки, которые принимались в штыки руководством нашего общества как идейно неприемлемые, но которые оказали существенную помощь человеку в обретении им внутренней свободы, раскрепощенности, имели революционное влияние на пересмотр культуры социальных взаимоотношений. Так, благодаря идеям З. Фрейда, не безупречным, но давшим мощный импульс развитию и совершенствованию школы психоанализа, удалось не только успешно лечить невроз отдельного человека, но и снять невроз с общества, проповедующего до этого пуританскую мораль, противную свободным, естественным отношениям между людьми. То, что человек Запада в большинстве своем отличается простым, искренним, импровизационным поведением, — очевидный факт. И в немалой степени причиной такой раскрепощенности межчеловеческого общения послужила практика психоанализа, ставшего на Западе государственной медицинской доктриной.

Еще один пример на эту тему — социометрическая концепция Дж. Морено: его идея объединения людей по принципу человеческих симпатий. Внедренная в производственные отношения, она сняла психическое напряжение с человека при взаимодействии с другими людьми, что не замедлило сказаться и на росте производительности труда.

Итак, мы рассмотрели врожденные (биологические) и приобретенные (социальные) свойства, формирующие доминанту покоя. Он может быть как бы расчлененным, иметь три формы — три вместилища — покой тела, чувств, мыслей. Отдыхало и наслаждалось комфортом тело толстяка Черчилля, но не утихали его страсти и напряженно работал его мозг. Всегда в движении молодая хозяйственная девушка, расчетлив ее ум, а чувства еще не пробудились — она холодна, спокойна, фригидна. Носится, как угорелый, подросток, клокочут в нем эмоции, а думать он не умеет, девственно чист и безработен его разум.

В живой природе, как известно, нет места абсолютному покою. Приспособительное же назначение относительного покоя состоит в отдыхе от напряженной работы, в восстановлении израсходованных сил. Отдых ценен своей точной мерой. Выход за границы этой меры — расширение зоны покоя, выключенности из жизни — прямой путь к болезням: гиподинамии мышц, чувств, ума. Стоячая вода перерождается из живой в полумертвую, в болотную, трясина которой медленно засасывает в себя — не выберешься. Закупориваются сосуды холестерином, мышцы перерождаются в жировую ткань, суставы обрастают соляными рифами, сердце — дремучим равнодушием, а ум погружается в беспросветную мглу. И тогда перед нами то, что называют опустившимся человеком: физическая неопрятность, моральная нечистоплотность, маразм, свинство.

Есть индивидуумы, остро нуждающиеся в покое, есть те, кто извлекает из него наслаждение, и те, кто к нему приучен.

Соответственно можно выделить подгруппы меланхоликов-гиперэстетов, висцеротоников-сибаритов, безвольно-бесцельных. Первый слог названия подгруппы подчеркивает биологический, второй — социальный акцент в направленности психического развития индивидуальности. Так, в определении «меланхолик-гиперэстет» слово «меланхолик» отражает слабость нервной системы — врожденно-биологическую посылку. Как показывают наблюдения исследователей, слабой нервной системе свойственна обостренная чувствительность, то есть первосигнальная одаренность в диапазоне невысоких уровней активности. Слово «гиперэстет» подчеркивает социальную тенденцию ухода от реальностей, трудностей в надуманный, искусственный мир, в тихие заводи жизни.

Висцеротоник-сибарит. Висцеротония — врожденный темперамент человека с преобладанием трофотропной системы восстановления над рабочей эрготропной системой активности. Сибаритство — образ жизни: неспешный, расслабленный, комфортный. Биологическая энергия висцеротоника, накапливаемая благодаря обильной пище и более чем достаточному отдыху, обеспечивает высокую активность социального общения. От биологического комфорта — к комфорту социальному. От висцеротонии — к сибаритству.

Безвольно-бесцельный. Безвольность — нередко врожденная особенность апатичной психики, лишенной нервно-гормонального обеспечения устойчивости и силы — стеничности — эмоций, поддерживающих активность, высокую мотивацию достижений. Бесцельность — социальная установка личности на безынициативный, созерцательный способ существования. Родился — живи, расслабься и плыви по течению.

Общим моментом развития психики для всех трех указанных подгрупп является та или иная степень пассивности, избегание волевых напряжений. Детский принцип удовольствия, таким образом, реализуется здесь через пассивность, которая становится тормозом развития личности, ведет к инфантилизму.

Так замыкается порочный круг психического развития, загоняющий человека в третий угол.