Часть II Девятый вал сверхсознания

Ф. С. Кондрашову посвящается

Согласно правилам черной магии, джинну не положено иметь душу — он функционер, исполнитель чужой воли. Вместе с тем, существо живое — сгусток энергии, — джинн наделен потребностью действовать. Заключенный в сосуд, как в тюрьму, он начинает испытывать все возрастающее давление этой потребности. Однако узник замурован намертво. И тогда происходит чудо: нет у джинна тела, чтобы болело, а больно. И от великой этой боли падает искра в недеятельную силу, разгорается гнев. Клянется джинн отомстить, убить первого, кто распечатает сосуд. В муках зарождается самостоятельное стремление, рождается мотив.

Время — лекарь, свыкнешься и с болью, но порожденную, выстраданную душу уже не выключить из работы. Работает полюс антиидеала, мрачный полюс души, на котором скапливается все, что принесло с собой боль. Разве можно живому постоянно быть в аду? Разве во тьме склепа, где уже вспыхнула раз искра, нет света? А бегущая прочь от антиидеала память, насыщенная голубизной неба, прозрачным воздухом, ветром полета? Чем сильнее жжет ад, тем более страстны картины желаемого рая.

И происходит второе чудо. Действием времени, работой души отщепляется какая-то молекула от гнева, и возникает любовь. Клянется джинн в благодарной преданности тому, кто первым освободит его из заточения. Жгучими буквами загорается на противоположном полюсе слово ИДЕАЛ.

Опасно жить на полюсах, но нет жизни и без них. Между полюсами «плюс» и «минус», как в магнитном поле, возникает напряжение — сокровенная жизнь психики, — возникают противоположно направленные мотивы: чувства симпатии и антипатии, равнозначные смыслу жизни ценности, воля избегания отрицательного полюса и достижения положительного.

Во впадине, в расщелине произошедшей раздвоенности между берегами любви и ненависти, добра и зла, страсти и страдания, надежды и отчаяния, веры и проклятья штормит океан души — эмоциональная стихия психики, породившая феномен человека не смиряющегося, — океан, выплеснувший на землю его историю.

Есть существа без эмоций — им достаточно ощущений, достаточно (для ориентации в мире) органов чувств и инстинктов. Такова, например, эволюционная ветвь насекомых, в своем роде доведенная до совершенства. Возникновение эмоционального мозга — прорыв в эволюции животного царства, выход из замкнутого круга запрограммированности. Появляется видовой темперамент: трусливые кролики, в кровеносные сосуды которых втекают ручейки адреналина, норадреналиновые гневливые львы… Эмоции — усилители возбуждения, необходимого для достижения убегающей добычи и избегания преследующей опасности. Они позволяют черпать силы из резервов организма. И гормоны здесь играют лишь вспомогательную роль, а центральную — психология прижизненно складывающихся отношений, отныне начинающая регулировать видовое и индивидуальное поведение.

Ощущение «приятно» благодаря эмоции может теперь достичь степеней «радости», из ощущения «неприятно» выделяются смысловые содержания: ярость (препятствие намерениям), страх (угроза жизни), печаль (реакция на потерю, эмоциональный шок). Эмоции в отличие от ощущений уже не исчезают вместе с прекращением действия раздражителя. Они остаются в памяти, всплывают в представлении, они теперь накрепко связаны с мотивом. В мотиве закреплено индивидуальное отношение субъекта к конкретной особи, вещи, ситуации (предмету психической деятельности), побуждающее действовать тем или иным образом. В мотиве осуществлена связь, фиксация потребности и предмета по средствам эмоциональных отношений. Теперь предмет благодаря психофизиологическому механизму мотива может слиться с потребностью (опредмеченная потребность) так, что потребность сосредоточится только на одном конкретном предмете («свет клином сошелся»). Теперь, даже если нельзя по тем или иным причинам сразу же удовлетворить потребность в определенном предмете, он сохраняется в мотиве, выживает в эмоциональной памяти, получает второе рождение, вторую прописку во внутреннем мире, в психике субъекта. Уже присвоенный психически, но не приобретенный еще материально, предмет становится мощным стимулом, сосредоточивает на себе, притягивает, обретает субъективную ценность. Порой потребность попадает в магический плен — и все, кроме этого притягательного предмета, теряет смысл.

Для человека более всего характерно то, что предмет потребности при дефиците индивидуальных возможностей обладания им или при внешней, как правило социальной, преграде на пути достижения приобретает особую ценность запретного плода, насыщается особой силой личностного смысла. Если потребность в конкретном предмете тут же удовлетворяется — есть внутренние возможности и внешние благоприятные условия для этого, — то мотивационного напряжения не возникает. Потребность сразу же переходит в цель, потребностная активность — в целевую. Мотивационная психическая активность — следствие фиксированной на определенном предмете потребности, сохраняющей направленность деятельности при дефиците в настоящем времени и месте действия внутренних возможностей и внешних условий удовлетворения данным предметом данной потребности. Мотивационная психическая активность — механизм возникновения смысла жизни, ее перспективы.

У человека эмоции претерпевают дальнейшую эволюцию — они социализируются, усложняются в чувства и переживания. Предметы становятся носителями эмоциональных ценностей. Весь мир делится на идеалы — то, что закреплено в мотивах достижения, и антиидеалы — все, что фиксировано мотивами избегания. Единство и борьба противоположностей — человек раздвоен и вместе с тем целостен. В процесс достижения труднодостижимых ценностей (при отказе от легкодоступного) включаются воля и творчество, силу которых питает эмоция, а упорство — мотивация.

О непримиримости человека к существующему положению, о его устремленности в идеальное будущее и о психических напряжениях в этой связи, о мотивационной активности, ее апогеях в жизни человека и общества, акцентуации (обострении) на этой почве определенных черт техмперамента, характера, личности пойдет в дальнейшем речь.