Большие глаза страха, горящие глаза алчности

Метод внушения правил поведения необъясняемым НЕЛЬЗЯ, запугиванием неотвратимости возмездия за проступок никогда не утратит своей первобытно-религиозной сути: священное охраняется силой, принадлежит высшей власти, требует безусловного повиновения. Кощунственно любое отклонение от канонического поведения, греховна мысль сомнения.

Трудно учить думать, иногда опасно. Трудно учить чувствовать и творить прекрасное (не каждому дано). Все это требует индивидуального подхода. Куда проще и безопаснее оболванивать массы стандартом, вкладывая в мозг уже готовые мысли, чувства.

Говорят, гнев ослепляет. А страх? Многократно преувеличивая все, что послужило его источником, приняло его внешний облик, он учит уважать только силу, возводить ее в культ. Многократно преуменьшая всех, в кого вселился, он порабощает. Границы дозволенного становятся границами сознания, внутри которых благо (благоразумие, благонравие, благонадежность); за их пределами — жупелы инакомыслия, ужасы кары, мрак непредсказуемости, дьявольское наваждение. Страх (запрет, цензура) стережет эти границы от посягательств на их нерушимость.

Априорное внушение понятий «что такое хорошо», «что такое плохо» замещает их переживание и осмысление. Примитивным сознанием рая (послушание) и ада (непослушание) распинается грешное тело на кресте покорности. Проповедь морали подкрепляется испытанным методом приручения — дрессировкой: методом кнута и пряника, воздействующего уже непосредственно на биологические центры ада (неприятно) и рая (приятно). В результате алчность — единственное, что уживается в соседстве со страхом. Все неудовлетворенные потребности и мотивы человека, вытесненные страхом за черту сознания, прорываются в любую отдушину в ужасном обличии алчности: насилием, ложью, воровством, обжорством, похотью… Несовместимы прекрасные христианские заповеди с ветхозаветным методом воспитания людей адом и раем.

Объективные предпосылки такой методологии — сосредоточение аппарата наказания и средств поощрения в одних руках. Поощряется послушание, чинопочитание, лесть, доносы… Преследуются инициативность, критика, вольнодумство, гордость, оригинальность… Общественный идеал — тотальная субординация. Чем меньше свободы в исполнительном звене (регламентируются инструкциями буквально все действия), тем целеустремленнее, налаженнее машина организации. Чем единообразнее, тем правильнее сознание (отсюда выражение «вправлять мозги»).

В такой ситуации человек уподобляется собаке — классическому объекту для выработки простейших условных рефлексов. Служебная собака — идеальный раб: хозяину лижет руки, на всех остальных лает… и терпелива, нетребовательна. Общество приобретает характерную структуру. Типичные фигуры на иерархической лестнице снизу вверх: крепостной — чиновник — сановник — монарх. Названия условны. Такая структура может быть в патриархальных общинах, монополиях, диктатурах, армии, тайных организациях, бандах и в других недемократичных общественных институтах.

«Крепостной». Рабочая скотинка. Не его вина, что он жаден и труслив (смелеет только смешавшись с толпой). Минимум извилин в голове, да и те выпрямлены примитивным однообразием так, чтобы прочно, как в бороздку винтика, входила отвертка управления. «Крепостной» забит обязанностями, не имеет никаких прав перед вышестоящими чинами. Все, что остается от жизненного выбора — смирение, равнодушная покорность судьбе, всегда предстающей в образе насилия. Вот где расцветает христианское смирение перед сильным: если ударят — утрется, промолчит. Правда, за добрым барином жить можно припеваючи: он хоть и ткнет кулаком в морду, зато и милостыню щедро даст.

«Чиновник». Младшее звено управления. Непосредственные контролеры или наставники «крепостных». Озабочены противоречивыми стремлениями. С одной стороны, желание жить тихо, без больших забот, чрезмерных волнений, как все, не высовываясь («я — человек маленький», «моя хата с края», «что мне сверху прикажут, то и делаю»). С другой стороны, испытывают черную зависть к тем, кто вырывается из их среды, опережает в материальном благосостоянии и карьере. Постоянный спутник их жизни — страх выйти из колеи, нарушить инструкцию, потерять место и перспективу служебного роста. Многие из них тайные пьяницы, лентяи, обыватели с психологией «хлеба и зрелищ». Остальные — «люди в футлярах», службисты, перестраховщики.

Среда чиновничества — питательная среда взращивания бюрократа, о котором Андрей Нуйкин высказался так: «Бюрократ, как раковый возбудитель, проникает в живую, функциональную, необходимую клетку общества и заставляет ее (а стало быть, и все общество) работать на себя».

«Сановник». Крупные чины. Достигают абсолютного мастерства в искусстве лицемерия, интриги, обладают обостренным, крысиным чувством опасности, потрясая легкостью перехода от хамства к лести, от чванства к подобострастию. Их алчность не знает границ. «Пушкин еще не написал своего „Скупого рыцаря“, а Бальзак не создал „Гобсека“… все гнусные качества этих героев Пушкина и Бальзака воплотились в последнем фаворите Екатерины…» — так пишет В. Пикуль о князе Платоне Зубове.

В путеводителе среди мертвых душ Гоголь перечисляет верные направления хождения по маршруту из «чиновника» в «сановники». Вспомним Павла Ивановича Чичикова и его биографию. В детстве — вечная пропись перед глазами: «Не лги, послушествуй старшим и носи добродетель в сердце». Наставления, полученные в отрочестве: «Смотри же, Павлуша, учись, не дури и не повесничай, а больше всего угождай учителям и начальникам. Коли будешь угождать начальнику, то хоть и в науке не успеешь и таланту бог не дал, все пойдешь в ход и всех опередишь. С товарищами не водись, они тебя добру не научат; а если уж пошло на то, так водись с теми, которые побогаче, чтобы при случае могли быть тебе полезными. Не угощай и не потчевай никого, а веди себя лучше так, чтобы тебя угощали, а больше всего береги копейку: эта вещь надежнее всего на свете».

Заветы отца, претворенные в жизнь, дали благие плоды. «Во все время пребывания в училище был он на отличном счету и при выпуске получил полное удостоверение во всех науках, аттестат и книгу с золотыми буквами ЗА ПРИМЕРНОЕ ПРИЛЕЖАНИЕ И БЛАГОНАДЕЖНОЕ ПОВЕДЕНИЕ».

На службе Чичиков прознал, что у начальника на выданье зрелая, обиженная красотой дочь, и воспользовался этим обстоятельством ловко. К наметившейся свадьбе Павла Ивановича повысили в должности, что и позволило ему не доводить ухаживания до брака.

Далее взятки, которые Чичикову посчастливилось получать в больших количествах, поскольку в то время как раз проводилась кампания по борьбе со взятками. Когда же началась кампания по борьбе с неправдой, Чичикову не повезло. Однако урок пошел на пользу, и, устроившись в другом месте (на таможне), Павел Иванович поражал всех честностью и неподкупностью «почти неестественной». Когда же доверие завоевал абсолютное, прокрутил крупную аферу.

Располагать к себе, нравиться всем, от кого зависит твое благополучие, — главное искусство восхождения чиновника наверх. Кто лицемернее среди лицемеров, тому сопутствует успех. «Целый час был посвящен только на одно рассматривание лица в зеркале. Пробовалось сообщить ему множество разных выражений: то важное и степенное, то почтительное, но с некоторою улыбкою, то просто почтительное без улыбки…» Ах как хорош Павел Иванович, ну просто душечка!

Заметим здесь, что истероидное перевоплощение, отличается от целевого лицедейства, как вдохновение артиста отличается от кропотливой работы режиссера.

Помните, что лежит между причиной и следствием? Определенные условия. Плохие или хорошие. Так вот: умение жить — это знание потаенных правил того, как попасть в струю хороших условий.

«Монарх». Типична психология паранойяльной подозрительности (заговоры против власти) и маниакальной настойчивости в осуществлении идеи абсолютного господства.

Другая типичная черта «монарха» — сугубо функциональный подход к людям. Валентин Пикуль о Екатерине II: «Отношение ее к людям было чисто утилитарным; встречая нового человека, она пыталась выяснить, на что он годен и каковы его пристрастия. Всех изученных ею людей императрица держала в запасе, как хранят оружие в арсенале, чтобы в нужный момент извлечь — к действию».

Одно дело наследуемая самодержавная власть богопомазанника, освященная законами мирским и духовным, и другое — власть криминальная. Здесь, если ты задался целью создать империю, нужны другие, психологически более изощренные подходы к людям. Благодаря им шло вовлечение в преступный мир не отпетых негодяев, а обывателей, в которых государство привыкло видеть только «винтики», не входя в индивидуальные заботы. Внедряясь в народ, мафия стала на порядок более эффективной организацией, чем банда. Марио Пьюзо — о знаменитом «крестном отце»: «К дону Корлеоне пришло сознание, что он правит своим маленьким миром куда успешнее, чем его враги, — тем, другим, огромным, который постоянно возводит препоны на его пути. И утвердил его в этом сознании бедный люд, который изо дня в день тянулся к нему со всего квартала за помощью — добиться пособия, вызволить парнишку из заключения или пристроить на работу, занять малую, но позарез необходимую толику денег, усовестить домовладельца, который, не внимая никаким резонам, тянет квартирную плату с безработных жильцов. Дон Корлеоне помогал всем и каждому. Мало того, он помогал охотно, с подходом, с лаской, дабы не так горько было человеку принимать благодеяние. Удивительно ли, что, когда наступали сроки выбирать представителей в законодательные органы штата, в муниципальные органы, в конгресс и озадаченные итальянцы скребли в затылках, не зная, кому отдавать голоса, они шли за советом к своему покровителю, крестному отцу — к дону Корлеоне».

Конечно же, не одной дрессировкой прививаются правила поведения. Существуют другие мощные посредники, например подражание, конформизм, эмоциональная заразительность, наконец, критическое осмысление.

В отличие от восточной деспотии западное общество в привитии правил поведения пошло по пути правопорядка, положив в основу законности строгое соблюдение договора, контракта между различными гражданскими слоями. Этот путь, известный еще с рабовладельческих времен Древней Греции, в христианском мире, например, резко отличает лицо католичества от восточного православия, последовавшего за абсолютизмом власти. С. Аверинцев отмечал, что еще Франциск Ассизский рекомендовал пастырям стиль куртуазной вежливости. Он поразился, читая католические трактаты по моральной теологии, частому употреблению в них слова «договор», подчеркиванию прав индивидуума. Юридический дух католицизма требовал в установлении правил поведения золотой середины: учтивости, не допускающей крайностей — экстремизма суровости и кротости, столь характерных для православия.

Правила (образцы) поведения как разновидность идеалов и антиидеалов — достояние сверхсознания. Существует, однако, принципиальная разница, как эти идеалы и антиидеалы образуются. Если в переживаниях, работой души — значит, работой сверхсознания. Если же они изначально вводятся в голову в готовых к употреблению формах, то образуется некое упорядоченное, холодное, неработающее сверхсознание, некий склад псевдознаний и эрзацев чувств. Вместо мотивов — априорные знания что хорошо, что плохо («знаемые мотивы» — по А. Леонтьеву); вместо чувств — условно-рефлекторные эмоциональные действия (смех, слезы, гнев), приличествующие в нужном месте в нужный момент, демонстрирующие причастность к общественному темпераменту; вместо жизни — исполнение социальных ролей (супруга, родителя, функционера на том или ином служебном месте).