Человек Мотивационный

Подведем некоторые итоги. Люди с полюса «идеал — я» («сверхчеловеки», презирающие других, и «освободители» — мессии, Учителя, заступники, призирающие за другими) с разными целями, как это ни парадоксально, делают одно и то же: насаждают обществу свои правила жизни, подчиняют массы, властвуют над чувствами, умами сограждан. Они действуют с позиции силы: силы знаний, таланта, воли. Или с позиции физической силы власти, предупреждающей о грозящей в случае неповиновения расправе.

Люди с полюса «антиидеал — другой» (беглецы из одного социального окружения в другое, завистники, мстители, фанаты, мизантропы, бунтари и другие) также стоят на позиции силы. Но ими движет не чувство превосходства, а слепая ярость — они пока не завоевывают, а только не смиряются и оказывают сопротивление.

Полюса «идеал — я» (положительный), «антиидеал — другой» (отрицательный) лежат в одной системе, для которой в целом характерна наступательность, агрессивность, экстраверсия. Экстраверсия в данном случае — прорыв из внутреннего мира в мир внешний под напором выношенных идей, распирающих страстей.

Люди с полюса «антиидеал — я» свои усилия направляют на самосовершенствование (волевое, профессиональное, нравственное). Они находятся в поиске себя, истины, пробуют пределы своих сил, о которых еще не ведают или с недостатком которых не смирились. Люди с полюса «идеал — другой» ищут в окружающих, особенно в своих кумирах, одобрения, взаимности, уважения, любви, знаний. Они верят истово, служат честно, любят преданно. Полюса «антиидеал — я» (отрицательный), «идеал — другой» (положительный) лежат в системе, для которой характерна позиция слабости. Эта слабость состоит в дефиците к настоящему времени того, что необходимо для осуществления будущего идеального существования, слияния со своим идеалом. Эта слабость проявляется в недостатке самопризнания или признания другими факта достижения идеала. Людей здесь отличает интровертированный способ существования, углубляющий внутренний мир человека непрерывным процессом то положительных, то отрицательных переживаний (бросает то в жар, то в холод), скрываемых, как правило, от посторонних глаз.

Системы «идеал — я» — «антиидеал — другой» и «антиидеал — я» — «идеал — другой» не изолированы. Бывает так, что людей, совершенствующихся на полюсе «антиидеал — я», слава поднимает к полюсу «идеал — я». И начинают они жить уже другой, экстравертированной, жизнью проповедников или завоевателей. Люди, растерявшие идеалы на полюсе «идеал — другой», часто мигрируют на полюс «антиидеал — другой». Те же, кто потерпел крах на полюсе «идеал — я», учиня немало бед и зла, не ведая, что творили, уйдут каяться, замаливать грехи к полюсу «антиидеал — я» и т. д. Впрочем, возможны любые варианты переходов и всевозможные сочетания. Например, совмещение в одном лице «я — антиидеал» (допустим, в отношении своей внешности) и «я — идеал» (допустим, в отношении своего ума) или «идеал — другой» (допустим, в отношении внешности своей возлюбленной) и «антиидеал — другой» (допустим, в отношении свойств характера своей возлюбленной)…

Нередко человек пребывает в раздвоенности между теми или иными полюсами. Всмотримся в лица тех, кто застрял между полюсами «идеал — я» и «идеал — другой». В лица двуликого Януса. Одно, развернутое к полюсу «идеал — я», — физиономия хама, демонстрирующего мощь свою перед слабостью других, требующего, берущего, но не дающего. Другое, ориентированное на полюс «идеал — другой», — физиономия угодливого раба.

Рассмотрим теперь, на примере конкретной биографии, процесс смены идеалов и антиидеалов. Воспользуемся заметками И. Беляева о лидере иранской революции 1979 года аятолле Хомейни.

Антиидеал — другой: «Отца Хомейни убили, когда ему не исполнилось и полугода. Он погиб в схватке с людьми претендовавшего на его землю помещика Хишмета ад-Дола, близкого друга полковника Резы хана — того, что в 1925 году стал шахом Ирана и основал новую династию Пехвели. К тому времени уже армейский генерал, он надел на свою голову корону „царя царей“… Завещание матери будущего аятоллы было кратким — „Мщение!“ За смерть отца. Здесь уместно напомнить, что у шиитов заветы родителей очень почитаются. Все истинно сущее доверяется только кровным родственникам. Исполнение воли самых близких из них — родителей — считается подвигом…»

Итак, лейтмотив жизни — месть. Мстить могущественным людям можно только с позиции собственной социальной силы. Однако путь наверх в мир светский закрыт. Остается другая реальная сила — духовенство. Направление развития — от полюса «антиидеал — другой» к полюсу «идеал — другой»: «В школе Хомейни — прилежнейший из учеников. Он любимец учителя. Особо преуспевал в письме и сочинениях. Довольно рано у него прорезался интерес к сочинениям великого поэта ширазца Хафиза. Хомейни в душе сам мечтал стать стихотворцем. Уже после окончания школы писал газели. Великолепно знал, что духовные иерархи Ирана, в чей круг Хомейни уже тогда решил попасть — без великой цели нет великих дел! — относятся к поэзии крайне неодобрительно, тщательно скрывал свою страсть к поэзии».

Чтобы достичь главной цели (месть!), необходимо заручиться одобрением сильных («идеал — другой»). Чтобы стать сильным с помощью сильных, надо следовать их законам, жертвуя тем, что любишь сам, тем, что не укладывается в целевую программу. «В молодости ничто человеческое ему не было чуждо. Играл в футбол, например. Да, представьте себе, хотя вообразить это теперь довольно трудно… После окончания школы отправился в небольшой город Эрак, где занимался теологией, целеустремленно готовя себя к выполнению особой и высочайшей духовной миссии, той самой, что стала целью целей всей его жизни. А в том, что он выполнит эту миссию, будущий аятолла не сомневался никогда… С тех пор, как покинул школу, Хомейни спит на полу. Строго соблюдает все без исключения наложенные на себя запреты, что, как он убежден, сделало его жизнь похожей на жизнь пророка Мухаммеда…»

Развитие личности далее направляется к полюсу «идеал — я», на котором Хомейни уже полностью вооружен верховным саном и знаниями, необходимыми для управления массами: «В 1962 году Хомейни ушел в себя и точно выстроил свою концепцию власти… Хомейни отбросил стихи, перестал заниматься мистицизмом. У него созрел четкий план достижения своей великой цели. Его осуществлению должна была способствовать его популярность у простых иранцев… Для выполнения плана он решил привлечь на свою сторону улицу, завоевать непререкаемый авторитет у „мустафизинов“, как на фарси называются обездоленные. Он упростил свой разговорный язык, сведя словарный запас до двух тысяч слов. Его речи, послания, записанные на кассеты, стали понятны даже неграмотным. Он обращался к многомиллионной аудитории с тщательно отрепетированными молитвами. Прочь нюансы. Отныне все, о чем он говорил, делилось на „белое“ и „черное“. Прочь нейтралитет. Массы, коих он просветит, должны будут принять только его сторону… В апреле 1964 года арестованного еще в июне 1963 года за резкие нападки на шаха, Хомейни освободили из-под стражи. С тех самых пор он стал признанным лидером антишахской оппозиции… Понимая, что мятежному Хомейни может угрожать казнь, великие аятоллы собрались в его доме в Куме и включили его в свой круг. Он тоже стал Великим аятоллой, достиг своей первой большой цели».

Наконец, на вершине власти уже после революции 1979 года — он сверхчеловек на полюсе «идеал — я», исполненный презрения не только к обычным человеческим радостям, но и к самой жизни человека, которая ничто с точки зрения религиозной и политической сверхзадачи: «Исламский режим должен проявить серьезность во всех областях. Ислам не терпит ни шутки, ни юмора, ни развлечения…

Хомейни отец пятерых детей — двух сыновей, трех дочерей. У него двенадцать внуков. В те редкие часы, когда он общается с ними, с его лица не сходит улыбка. Хотя в жизни предпочитает прежде всего серьезность. Хомейни убежден, что люди в Иране должны знать его и видеть распространенные повсюду портреты, на которых он запечатлен сосредоточенно-сердитым. …Он говорил: „Вы должны молиться Аллаху, чтобы он даровал вам честь стать мучеником… смерть детей на службе Аллаха обеспечивает им попадание прямо в рай…“ Вот на штурм позиций иракской армии идут добровольцы-ребятишки в возрасте от двенадцати и старше. И гибнут, гибнут, гибнут. Фетву — высочайшее разрешение — на то, чтобы дети шли на фронт без разрешения родителей, дал Хомейни… Мальчишки же верят, что, став „питомцами имама“, как сегодня называют фахиха, и погибнув на продолжающейся вот уже восьмой год ирано-иракской войне, получат место в раю. Каждый из них, уходя на фронт, получает пластмассовый ключ от рая и красную повязку на голову. На ней слова — „Да здравствует Хомейни!“».

Психические закономерности, определяющие схожие черты поведения людей, действуют как и социальные закономерности, когда объективные условия развития общества выдвигают тот или иной человеческий тип в авангард происходящих событий.

Если максимальной активности достигают люди с полюса «идеал — я», значит, наступили времена культа личности (будь то отдельный коллектив или государство в целом).

Если на авансцене люди с полюса «антиидеал — другой» — это времена гражданской междоусобицы, национальных или отечественных войн (или раздоров в коллективе).

Если господствуют идеи людей с полюса «антиидеал — я», значит, возрождается духовная жизнь общества.

Если общественное сознание формируют люди с полюса «идеал — другой», пришли времена энтузиазма, веры в справедливый общественный строй, времена общенародной сплоченности — не в горе войны, а в радости, в благоустройстве внутренней жизни.

И все-таки что же, несмотря на все различия, объединяет людей, о которых шла речь в этой части книги, понятием Человек Мотивационный? Какие общие психические состояния, черты характера, свойства личности?

Типичные психические состояния. Они базируются на ригидном (неуступчивом) физиологическом процессе возбуждения.

В противоположность Человеку Потребностному Человек Мотивационный большую часть времени пребывает в состоянии напряженности, а не расслабления. Причины ригидности разные. Например, врожденные свойства нервной системы: преобладание процессов возбуждения над процессами торможения. И, как следствие этого, темперамент холерика: «возбудимый», «неуравновешенный», «безудержный», по характеристике Павлова. Не правда ли, малосимпатичные характеристики? Недаром Иммануил Кант считал, что холерический темперамент — самый несчастный из всех темпераментов, ибо больше других вызывает противление себе.

Скорее всего врожденное преобладание возбуждения над торможением связано с наследственно высоким тонусом так называемой «лимбической системы» — эмоционального центра головного мозга. Человек Мотивационный эмоционально неуравновешен (легко выходит из спокойного состояния).

Дефицит внутренних возможностей или внешних (благоприятных) условий, препятствующий реализации потребности, придает мотивационному возбуждению эмоциональную окраску агрессивности (состояние «фрустрации»), В основе фрустрационного напряжения (неудовлетворенного ожидания) лежит эмоция гнева, принимая по обстоятельствам те или иные ее разновидности, чаще всего раздражительность.

Еще одна распространенная причина ригидного возбуждения — фиксированная моноидея, доминирующая над всеми другими потребностями, мотивами, целями, ценностями человека.

Типичное психическое состояние Человека Мотивационного можно определить одним словом — стресс (напряжение). Если стресс в первой стадии, то человек ищет способ приспособления, эмоции его в избытке. Если во второй — он принял решение, выбрал свой путь и выжимает из себя весь запас сил. Если в третьей, то это кризис (о нем позже). Стресс дается нам в ощущениях и эмоциях не только отрицательного (дистресс), но и положительного свойства (эвстресс). Например, всем известен, сезонный эвстресс — весна: пора надежд, подъема из резервов организма новых сил, обострения чувств…

Типичные черты характера. Они вытекают из особенностей психических состояний. Так, преобладание возбуждения, напряженности формируют такие черты характера, как вспыльчивость, гневливость, раздражительность, агрессивность. Жесткая фиксированность на одном объекте, присущая мотивационным состояниям, привносит в характер принципиальность, страстность, самоотверженность…

Характерные черты Человека Мотивационного точно подметил Л. Гумилев: «Некоторые обретают… стремление к „идеалу“, под которым понимается далекий прогноз. Они стремятся либо к победе над врагом, либо к открытию новых стран, либо к почестям от своих сограждан, либо к накоплению… безразлично чего: денег, знаний, воспоминаний, либо к власти, обладание коей всегда влечет за собой беспокойства и огорчения. Эти люди могут быть добрыми и злыми, умными и глупыми, нежными и грубыми. Это неважно; главное, что они готовы жертвовать собой и другими людьми ради своих целей, которые часто бывают иллюзорны. Это качество, по сути, — антиинстинкт; я назвал его новым термином — пассионарность (от латинского passio — страсть)».

Если Человек Потребностный стремится получить удовольствие незамедлительно (здесь-и-теперь), то человек в мотивационном состоянии должен забыть на время о себе — отречься от себя — от насущных потребностей тела, от окружающих его соблазнов: повеселиться или расслабиться, отдохнуть. Он изнуряет себя работой, насилует свое тело, обрекает себя на страдание в настоящем времени во имя будущего. Назовем такой способ деятельности (ведущий для Человека Мотивационного) эмоциональным. Он иррационален, поскольку опирается не столько на знания и опыт, сколько на эмоции.

Такая деятельность сопровождается глубокими переживаниями, взлетами и падениями духа, преодолением трудных отрицательно-эмоциональных состояний, неудач, препятствий, дефицита биологических задатков или социальных условий для достижения того, что человек любит, борьбы с тем, что ненавидит.

Типичное в личности. Неспокойное состояние души — раздвоенность на полюсы «антиидеал в настоящем — идеал в будущем» или «антиидеал вокруг меня — идеал далеко от меня». Смыслообразующим мотивом жизни становится идея (с проблематичными шансами на успех) достижения далекого пока идеала, ради которого надо чем-то жертвовать, от чего-то отрекаться, с чем-то бороться. Личность, захваченная идеей, не рассуждает о риске, не рассчитывает процент вероятности успеха, она поступает так потому, что иначе не может, ее душу пожирает огонь страстей.

Мотивационная психическая активность — состояния или периоды жизни, или большая часть жизни (жизнь — подвиг) человека, действующего по тем или иным причинам (социальным, биологическим, о которых уже шла речь) в режиме сверхнапряжений, что принципиально отличает эту модель развития от модели облегченной деятельности Человека Потребностного.

Мотивационная активность откладывает отпечаток на все психические процессы. Взглянем с этой точки зрения на особенности психологической защиты, воли, творчества, мышления.

Психологическая защита. Это малоосознанные психические процессы, направленные на защиту личности от внутренних конфликтов, от противоречий между желаемым и действительным.

Если помните, психологическая защита в русле потребностной активности имеет на вооружении механизм вытеснения всяческих неприятностей и огорчений, расчищая путь к процессуальному удовольствию. Мотивационная активность, направленная на осуществление любой ценой фиксированной идеи, сталкиваясь с неуспехом, использует прямо противоположный механизм — переживание неудачи, не ослабляющий отрицательную эмоцию, а усиливающий и удлиняющий ее (страдание). Благодаря этому процессу мотив не только не теряется — напротив, происходит очищение от сомнений, неуверенности. Самый примитивный эффект переживаний состоит в том, что многочисленные мысленные повторы огорчительных событий лишают их взрывной силы новизны — идет свыкание с душевной болью. Другая сторона работы переживания — укрепление духа сопротивления неудаче, подзарядка от энергии отрицательных эмоций мотивационного напряжения.

С наступлением периода переживаний человек замыкается, уходит в себя — интровертируется, погружается в пучину черных дум, вплоть до депрессивного отупения. Но, испепеленный страстями, как Феникс, работой души восстает из пепла еще более волевой, бескомпромиссный, страстно верующий.

Говорит известный итальянский альпинист Вальтере Бонатти:

— Второе поражение привело к серьезной душевной депрессии, которая оказалась последней каплей, переполнившей чашу моего разочарования. Мой душевный кризис длился уже довольно долго. Можно сказать, что в течение целого года я не верил ни во что и никому. Я стал нервным, раздражительным и нетерпимым к людям, растерял все идеалы, иногда приходил в отчаяние без всякой видимой причины. Я чувствовал, что потерял самого себя и перестал существовать для других. Часто рыдания подступали мне к горлу, а что я выстрадал в одиночестве — трудно вообразить.

«Именно в это время, — пишет о Вальтере его биограф, — когда Бонатти пребывал в таком состоянии, у него впервые зародилась идея попытаться пройти в одиночку контрфорс юго-западной Пти Дрю. Одиночное восхождение является своего рода крайним выражением в альпинизме, потому что, совершая его, восходитель ставит на карту свою жизнь, полагаясь только на себя… Большую часть времени альпинист передвигается без веревки, и его жизнь в буквальном смысле находится в его руках. Однако до сих пор всякий раз, когда альпинисты самого высокого класса совершали одиночные восхождения, они поднимались по уже пройденным маршрутам. Бонатти задумал сделать в одиночку восхождение не только по совершенно неизвестному, но, вероятно, и самому технически сложному маршруту из тех, которые когда-либо пытались пройти в Европейских Альпах». (Из газеты.)

Собственно говоря, работа переживаний и есть работа души. Душа — чувствилище человеческое — трудится относительно обособленно от разума именно в направлении устранения остающихся, неподвластных до времени разуму, противоречий между желаемым и действительным. В ее образованиях — чувствах — аккумулируются результирующие моменты переживания событий, связанных с ценностными отношениями человека к себе, другим людям, к миру, к жизни и смерти. Основные признаки неразвитой души — грубость (позиция силы) и робость (позиция слабости). Признак неработающей души — равнодушие. Главными продуктами работы души, пожалуй, являются любовь, ненависть, вера, долг, вина, честь, мечта, совесть.

Посмотрим, какую тональность они приобретают, когда звучит в человеке главной темой мотивационная психическая активность.

В этом аспекте любовь — идеализация, устранение работой души противоречий в восприятии идеала. А вера — устранение сомнений вопреки очевидной ситуации. Следует здесь отметить, что в отличие от веры надежда питается из других источников. Для нее главным является обнадеживающая информация. Когда бессильна вера, наступает очередь ненависти (зависть, ревность, месть и т. д.), начинающей сначала мысленно, в представлениях, уничтожать все, что препятствует любви (в том числе и любви к себе) или что предает ее.

Долг для Человека Мотивационного только те обстоятельства, которые неразрывно связаны с его идеалами. Их нарушение вызывает чувство вины.

Честь — гордое чувство собственного достоинства, требующее уважения другими. Это чувство обострено в Человеке Мотивационном в силу его высоких притязаний и идеалов, исповедуемых им.

Чуть подробнее о мечте, о ее признаках (отличных от фантазий и грез Человека Потребностного). Мечта не выдается перед другими за действительность и не выносится на всеобщее обозрение как хвастовство (вспомните Хлестакова). Напротив — она интимна и вынашивается как самое заветное, святое. Мечта не суетно-ситуативна и не благодушна, как у Манилова. Она рождена в страдании и не меняет действующих лиц и главной темы воображаемых событий. Для Человека Мотивационного мечта — жар-птица, нечто выходящее из разряда обыденной жизни — неразменный единый смысл, целостность. Это алые паруса Ассоль — взгляд на мир через магический кристалл идеала, исправляющий злободневные для человека недостатки, мучительные для него противоречия действительности.

Мечта Человека Мотивационного утопична: он не располагает к настоящему времени возможностями и объективными условиями ее воплощения в явь. Но эта утопия в настоящем задает высокую цель, сверхзадачу, необходимую для более совершенного устройства будущего. Мечта защищает идеал от уничтожения при столкновении с иной реальностью. Идеалисты! Чудаки, романтики, святые, блаженные… Их житие — только видимая часть айсберга мечты.

Общество связано этическими обязательствами сограждан. В противном случае оно расслаивается, становится недееспособным. Никакое принуждение, никакая экономика без нравственного закона не склеит его.

К поступкам, лежащим за пределами нравственного запрета, человек испытывает глубинное сопротивление, чувства омерзения и гнева. Внутренний бессознательный запрет не способны снять ни гипноз, ни аффект, ни сумеречное состояние сознания, ни угроза самой смерти.

Психическая «полиция нравов» — совесть — возбуждает реакцию вины в связи с нарушением чувства социального долга. Срабатывает все та же психологическая защита, пытаясь спаять страданием, как вольтовой дугой, зазор между нравственно желаемым и безнравственно действительным. Что победит? Приживется или будет отторгнута такая действительность? Работа совести проявляется в ощущениях стыда. Возможен «красный» и «белый» стыд. Человек краснеет в гневе, бледнеет от боли и страха. Красный стыд — бросок крови в лицо при мысли о том, что о тебе могут подумать люди, гнев на себя, принятие вины, предъявленной тебе другими, самовозбуждение вины без стороннего участия.

Белый стыд — стыд бесчестия: боль, стон, скрежет зубов при воспоминании о трусости, предательстве идеалов. Это корчи униженной страхом гордости, содрогания порушенного человеческого достоинства. Совесть рождается с привитием нравственного закона, растет в защите от посягательств на него и погибает, когда удается попытка ее удушения.

Конечно, далеко не всегда работа души благородна. Мотивационная психологическая защита — это и ревность, и месть, и зависть…

Зависть — психическая мутация, уродливый плод любви-ненависти. Когда «идеал — я» сталкивается в конфликте с «идеал — другой», мотивационная психологическая защита начинает черными красками перерисовывать портрет «идеал — другой», пока не получится «антиидеал — другой». Чтобы у другого что-то отнять, заступив его место (службу, жену, деньги, авторитет, друзей, талант), другого надо уничтожить если не физически, то психически, затоптав в грязь. Например, чем усерднее литератор копирует другого, тем грубее поносит его в статьях, тем ненасытнее становится жажда неотличимо копировать. Так считает критик Ст. Рассадин.

Если зависть, мстительность, ревность, переплетаясь в змеиный клубок, бессильны — это ситуативная истеричность. Ситуативная истеричность — кризис потребностной активности, когда не срабатывает ее специфическая психологическая защита — вытеснение. При этом доминирующий в Человеке Потребностном принцип получения удовольствий блокирован, но барьер не вытеснен и не преодолен, что приводит к включению мотивационной (вместо потребностной) активности.

Когда человек живет во власти чувств, идеи, каждое свершение или разочарование ставит его перед очередной задачей на смысл жизни. Привыкшему к постоянному напряжению воли знакомо ощущение пустоты, приходящее на смену торжеству, когда вершина покорена, но остается «голое» физиологическое возбуждение, остается потребность в сильных переживаниях, алчущих пищи. Мотивационный Человек без идеи, требующей принести в жертву ей всю жизнь, каждый раз заново вынужден искать и ставить перед собой трудную цель.

Рассмотрим некоторые случаи мотивационной психологической защиты как реакции на потерю смысла жизни, призванной при трагическом стечении обстоятельств предотвращать самоубийство. Рассмотрим в этой связи (возможны и другие механизмы) переход от эгоистической концепции жизни к альтруистической.

Проследим этот процесс по тексту «Исповеди» Л. Толстого. Вот первоначальный смысл жизни: «Теперь, вспоминая то время, я вижу ясно, что вера моя — то, что, кроме животных инстинктов, двигало моею жизнью, — единственная истинная вера моя в то время была вера в совершенствование… Я старался совершенствовать себя умственно, — я учился всему, чему мог и на что наталкивала меня жизнь; я старался совершенствовать свою волю — составлял себе правила, которым старался следовать; совершенствовал себя физически, всякими упражнениями изощряя силу и ловкость и всякими лишениями приучал себя к выносливости и терпению. И все это я считал совершенствованием… И очень скоро это стремление быть лучше перед людьми подменилось желанием быть сильнее других людей, т. е. славнее, важнее, богаче других».

Эгоистическая концепция жизни несет зло: «Я убивал людей на войне, вызывал на дуэли, чтоб убить, проигрывал в карты, проедал труды мужиков, казнил их, блудил, обманывал. Ложь, воровство, любодеяния всех родов, пьянство, насилие, убийство… Так я жил десять лет. В это время я стал писать из тщеславия, корыстолюбия и гордости».

Приходит затем пора разочарований и в идеалах искусств и в идее наставничества: «Двадцати шести лет я приехал после войны в Петербург и сошелся с писателями. Меня приняли как своего, льстили мне… писатели были люди безнравственные и, в большинстве, люди плохие, ничтожные по характерам — много ниже тех людей, которых я встречал в своей прежней разгульной и военной жизни — но самоуверенные и довольные собой… Из сближения с этими людьми я вынес новый порок — до болезненности развившуюся гордость и сумасшедшую уверенность в том, что я призван учить людей, сам не зная чему… Теперь мне смешно вспомнить, как я вилял, чтоб исполнить свою похоть — учить, хотя очень хорошо знал в глубине души, что я не могу ничему учить такому, что нужно, потому сам не знаю, что нужно».

Но потребностная психическая активность — принцип получения удовольствий — пока сильнее голоса мотивационной активности: «Я вкусил уже соблазна писательства, соблазна огромного денежного вознаграждения и рукоплесканий за ничтожный труд и предавался ему как средству к улучшению своего материального положения и заглушению в душе всяких вопросов о смысле жизни моей и общей».

Кроме того, оставалась еще одна неизведанная радость: «И я бы тогда же, может быть, пришел к тому отчаянию, к которому я пришел в пятьдесят лет, если б у меня не было еще одной стороны жизни, не изведанной еще мною и обещавшей мне спасение: это была семейная жизнь… Новые условия счастливой семейной жизни совершенно уже отвлекли меня от всякого искания общего смысла жизни».

Наконец, насыщена и эта потребность. Что остается? «Так прошло еще пятнадцать лет… Так я жил, но… со мною стало случаться что-то очень странное: на меня стали находить минуты сначала недоумения, остановки жизни, как будто я не знал, как мне жить, что мне делать, и я терялся и впадал в уныние. Но это проходило, и я продолжал жить по-прежнему. Потом эти минуты недоумения стали повторяться чаще и чаще и все в одной и той же форме. Эти остановки жизни выражались всегда одинаковыми вопросами: Зачем? Ну, а потом? Жизнь моя остановилась… Я как будто жил-жил, шел-шел и пришел к пропасти и ясно увидел, что впереди ничего нет, кроме погибели… И это сделалось со мной в то время, когда со всех сторон было у меня то, что считается совершенным счастьем… У меня была добрая, любящая и любимая жена, хорошие дети, большое имение, которое без труда с моей стороны росло… Я был уважаем близкими и знакомыми, больше чем когда-нибудь прежде был восхваляем чужими и мог считать, что я имею известность, без особенного самообольщения. При этом я не только не был телесно или духовно нездоров, но, напротив, пользовался силой и духовной и телесной, какую я редко встречал в своих сверстниках… И в таком положении я пришел к тому, что не мог жить и, боясь смерти, должен был употреблять хитрости против себя, чтобы не лишить себя жизни».

И здесь, под влиянием мотивационной психологической защиты, во избежание ужаса перед бессмысленностью дальнейшей жизни, происходит перелом — переход от эгоистической концепции жизни к альтруистической. К этому времени Толстым собственным опытом отвергнуты идеалы аристократии, литературных кругов, церкви, семейного благополучия. Но жить оторванным от общества он не может. Остался единственный не вкушенный еще опыт — существование простыми заботами — в этом искать смысл, обрести его в смирении, хоть как-то, пусть искусственно, примерив на себя участь большинства народа российского. «Я оглянулся шире вокруг себя. Я вгляделся в жизнь прошедших и современных огромных масс людей. И я видел таких, понявших смысл жизни, умеющих жить и умирать, не двух, трех, десяти, а сотни, тысячи, миллионы. И все они, бесконечно различные по своему нраву, уму, образованию, положению, все одинаково и совершенно противуположно моему неведению знали смысл жизни и смерти, спокойно трудились, переносили лишения и страдания, жили и умирали…»

Ни во что не верящий Толстой бескомпромиссным аналитическим умом всю жизнь искал и не находил веры как защиты от бессмысленности существования. Он искал смысл, чтобы целеобразовать, выпустить наружу сжигающие его страсти, превратившие душу в застенок.

Судьбы Толстого, Швейцера, обнажившие тупик эгоистической концепции жизни, не исключение. Совсем свежий пример — Рудольфе Фьезоли. «У него было если не все, что можно пожелать, то во всяком случае, как он сам сказал, „довольно много“. В 32 года — преуспевающий подрядчик, хорошая квартира, две машины (для себя и жены), приличный счет в банке. Думалось и о будущем. Наверное, скоро можно купить загородный домик, еще шубу жене (или даже две). А потом третью машину? Сын и дочь подрастают… Думалось о будущем, и как-то неуютно становилось от этих дум. Купить еще, купить еще… Побольше и подороже… И так всю жизнь? А тут еще Марко Чеккерини, с которым познакомились в церкви. Выходили вместе, подолгу говорили, спорили, сыпали друг другу соль на вдруг открывшиеся душевные раны… То, что они вдвоем надумали, поразило всех: продали квартиры, машины, мебель, на вырученные деньги арендовали участок земли и образовали кооператив». Говорит Фьезоли: «…свой кооператив мы и создавали не просто для того, чтобы что-то производить, зарабатывать и накапливать деньги. Мы берем к себе несчастных, обездоленных детей. Сейчас их у нас 24. И почти все имеют какой-нибудь физический дефект. И мы хотим, чтобы они почувствовали себя полноценными людьми. Ни в коем случае мы не пытаемся уделять им какое-то „особое“ внимание. Они здесь — как все. Но и по мере сил участвуют в нашей общей работе вместе со взрослыми. В обычной школе они, как правило, учиться не могут. Поэтому мы учим их сами. Кстати, многие взрослые, пришедшие к нам, тоже имеют какие-то физические недостатки. И каждый выполняет посильную работу, причем не одну. Может быть, в это трудно поверить, но дети (да и взрослые) меняются буквально на глазах. Кто-то начинает нормально говорить, хотя прежде страшно заикался. У кого-то начинает действовать рука, прежде почти полностью парализованная. И все же самое главное, как мы думаем, — у всех у нас меняются взгляды на жизнь, на ее смысл». (Из газеты.)

Милосердие имеет много побудительных причин. Если же говорить о нем как о феномене мотивационной психологической защиты, призванной поддерживать смысл жизни, то следует указать еще на попытку несчастных людей найти себя полезным обществу человеком, найти свое счастье в заботе о других, еще более несчастных, нуждающихся в участии, получая в ответ признательность, уверенность в том, что ты нужен кому-то — не напрасный человек на этой земле. Говорит Виталий Савицкий, руководитель отряда Ленинградского общества милосердия: «…работать к нам не идут счастливые люди. Это, наверное, и понятно. Среди нас большинство те, кто в силу тех или иных причин не может найти себе место в устоявшихся, нормальных, что ли, молодежных компаниях». (Из газеты.)

Ограниченность человеческой жизни, знание о ее конечности, мысль о смерти резко обостряют вопрос о смысле жизни. Психологическая защита в связи со страхом перед смертью прежде всего направляется по самому легкому пути: вера в загробный мир. Но существует и другая. Ее назначение — выйти из эгоцентрической Я-концепции, взглянуть на себя не как на нечто неповторимое, обособленное, а как на общее, родовое, даже космическое явление. Выйти из замкнутого ЭГО-мира в бесконечный ЭКО-мир, поправ тем самым страх перед конечностью своего существования. Так, в частности, происходит с героем романа «Доктор Живаго». «Юра занимался древностью и законом Божьим, преданиями и поэтами, науками о прошлом и о природе, как семейною хроникой родного дома, как своею родословною. Сейчас он ничего не боялся, ни жизни, ни смерти, все на свете, все вещи были словами его словаря. Он чувствовал себя стоящим на равной ноге со вселенною».

Думаю, что достойны внимания мысли о жизни и смерти Мориса Маруа, организатора и бессменного руководителя «Института жизни», обобщающего современные достижения мировой науки по экологической проблеме выживания человечества. «Появление около четырех миллиардов лет назад органического углерода с пиритами возвестило о первом проблеске жизни… эволюция всех разновидностей живого мира за исключением позвоночных закончилась в начале первичной эры. Затем началась хорошо известная последовательность появления рыб, земноводных, рептилий, птиц и млекопитающих. Последним в этой цепи было появление человека, которое произошло около шестисот тысяч или одного-двух миллионов лет назад. Таким образом, жизнь создавалась тысячелетними усилиями. И самое поразительное, на мой взгляд, то, как жизнь использует крайнюю меру — смерть — в своих собственных целях. Для индивидов такая мера является, конечно, поражением: к смерти апеллировать невозможно. Индивид приносится в жертву ради дальнейшего блага вида. Таков один из уроков жизни. Индивид подчинен видам; индивид умирает, а вид выживает. Но и виды подчинены еще более загадочным структурам, они тоже не бессмертны… Эволюция идет от простого к сложному. Миллиарды индивидов и миллионы видов умирают на благо жизни как чего-то более фундаментального, более масштабного, чем каждый из них в отдельности».

Символом мотивационной психологической защиты (не переходящей в волевые акции) в ее, так сказать, чистом виде может стать желтый цвет.

«В желтом (цвете. — Н. Г.) возбуждение приобретает свою цель, эта цель — будущее, надежда, мечты, фантазии. Желтый — эксцентричный цвет, он вылезает из любой геометрической фигуры… „Желтые“ дети — фантазеры, мечтатели, „не от мира сего“ и таковыми остаются, когда становятся взрослыми — плохо приспособленные к жизни, обычно мало чего достигающие, но иногда проявляющие себя как творческие личности. Работают они хорошо, пока есть интерес к работе. В чем можно упрекнуть „желтые“ личности, так это в зависти („желтая зависть“). Нелюбовь к желтому может означать разбитые надежды или психическое истощение». Так пишет о психологии восприятия желтого цвета Г. Воробьев.

Воля. Переживание — запертый, интровертированный, гнев, периодически вырывающийся наружу вспышками агрессии, когда психический клапан уже не держит внутреннего давления страстей. Вслед за переживанием, в процессе которого мотив не только «выживает», но и «вызревает», вступает в силу воля, направляющая действия на преодоление обстоятельств, препятствующих реализации мотива.

В этой связи воля может быть направлена на себя (интровертированная воля: исправление собственных недостатков, развитие необходимых качеств, отказ от прежних привычек) или на других (экстравертированная воля: то же самое, но требования предъявляются другим). Для Человека Мотивационного характерно сочетание интровертированной воли с предъявлением тех же самых требований другим (без учета индивидуальности другого человека, особенностей ситуации и прочего «политеса»). Особенно отчетливо это проявляется, когда Человек Мотивационный приходит к власти. Такая ситуация сложилась в повести О. Попцова «И власти плен»: «Левашова подвел максимализм. Человек властный, напористый, он любое дело творил, чуть-чуть опережая приемлемую быстроту, с которой должно было вершиться это дело. Его идеи всегда несли в себе некий взрывной заряд. Левашов был нетерпелив, настаивал на воплощении своих идей, проявляя при этом неуважительность и нетерпимость к идеям оппонентов… Это его не заботило. Он полагал, что им предписано лишь выполнять, и силой своей власти увлекал их за собой… Не всякий понимал, куда и зачем, но уже бежал, увлеченный стадностью, завороженный страстью, но не смыслом».

При этом во имя добра, идеала творится насилие, зло. Так, долгое время основой западного средневекового христианства было учение Аврелия Августина. В его произведениях художественное начало сильнее логического, страстность изложения преобладает над стройностью доказательств. Страшные последствия имела его интерпретация христианской любви в сплаве с миссией христиан спасать человеческие души. Церковь, вооружившись идеей Августина, считала, что лучше обречь еретиков на земные страдания (применение к ним пыток и казней), чем на мучения после смерти.

Творчество. Почему словосочетание «репродуктивное творчество» бессмысленно? Потому что творчество не повторяет, не перенимает, не воспроизводит — и тем отличается от нетворчества. Оно начинается с попытки сделать первый самостоятельный шаг. А потом будет восторг первооткрывателя, прорежутся крылья одухотворенности, начнутся полеты в неизведанное, в тайну. То, что просто, понятно, становится невыносимо скучным. То, что запутанно, неясно и томит этим, обладает страшной силой притяжения. Творчество — попытка что-либо сделать без знания, как надо сделать. В этом смысле первые неуклюжие стихи, накорябанные в минуту душевного порыва, — творчество, а умелое стихосложение профессионального поэта по отработанному стереотипу, где нет попытки перевода с немого языка нахлынувших чувств, — не творчество. Решение математической задачки-примера по только что разжеванной на уроке схеме — не творчество, а решение той же задачки без знания аналога — творчество.

Качество творчества — степень новизны совершенного открытия. Общество обречено на развитие, следовательно, невозможно без творческих находок.

Если в Человеке Потребностном главная психическая сила — ощущение, то в Человеке Мотивационном — эмоции, чувства. Вооружившись таким критерием, рассмотрим особенности творческого процесса в русле мотивационной психической активности. Вспомним, что мотивационная активность нарастает в условиях дефицита возможностей (внутренних или внешних) реализации фиксированной на чем-то одном потребности. Этот дефицит заполняют переживания, чувства. Одаренность — явление, прямо противоположное недостатку внутренних возможностей, — один из механизмов потребностной психической активности. Творчество талантливых от природы людей естественно, легко, как дыхание, обусловлено интуицией и импровизацией, доставляет процессуальное удовольствие. Искания Человека Мотивационного, напротив, основаны на страдании (муки творчества), перепадах восторга догадок и разочарований. Дефицит одаренности здесь компенсирует высочайший накал эмоций, мобилизуя резервы психики. Такого рода творчество аналогично не очень счастливой влюбленности — энергетический импульс для рывка из одиночества, самонедостаточности. Творчество одаренного человека — феномен самовыражения, функциональная потребность мощных психических систем, которые лежат в основе способностей. Для Человека Мотивационного, лишенного ярко выраженных способностей или условий их проявления, — это поиск себя и прежде всего вступление на путь самообразования (интеллектуальная форма самосовершенствования).

Искусство — способ концентрированного выражения ощущений, эмоций, чувств с целью воздействия на ощущения, эмоции, чувства других людей. Рассмотрим некоторые особенности творчества в этой области. Начнем с языка многозначительности — поэзии. «Язык, родина и вместилище красоты и смысла, сам начинает думать и говорить за человека… Тогда, подобно катящейся громаде речного потока, самым движением своим обтачивающей камни дна и ворочающей колесами мельниц, льющаяся речь сама, силой своих законов создает по пути, мимоходом, размер, и рифму, и тысячи других форм и образований еще более важных, но до сих пор неузнанных, неучтенных, неназванных», — писал Б. Пастернак. Если происходит так, то это и есть та самая самореализация одаренности, о которой мы говорили. Вот другой пример из «Египетских ночей» Пушкина.

— Удивительно! — отвечал поэт. — Как! Чужая мысль чуть коснулась вашего слуха и уже стала вашей собственностью, как будто вы с нею носились, лелеяли, развивали ее беспрестанно. Итак, для вас не существует ни труда, ни охлаждения, ни этого беспокойства, которое предшествует вдохновению? Удивительно, удивительно!..

Импровизатор отвечал:

— Всякий талант неизъясним… Почему мысль из головы поэта выходит уже вооруженная четырьмя рифмами, размеренная стройными, однообразными стопами?

Мотивационное творчество в отличие от потребностного всегда сверхзадача, стремление прыгнуть выше головы, выразить чувства, не вмещающиеся в словарный запас. Льва Николаевича Толстого в бытность его на Кавказе заинтересовала особенность людей, говорящих в привычных ситуациях просто и ладно, переходить на вычурный язык, когда человек пытался сказать о чем-то, что выше его понимания, или поставить себя выше того, что он есть на самом деле. Об этом Лидия Гинзбург пишет так: «Галантерейный язык — это высокий стиль обывательской речи. В среде старого мещанства его порождало подражательное отношение к быту выше расположенных социальных прослоек. В галантерейном языке смешивались слова, заимствованные из светского обихода, из понаслышке освоенной литературы (особенно романтической) со словами профессиональных диалектов приказчиков, парикмахеров, писарей, вообще мелкого чиновничества и армейского общества»… Мастерами пародийных шедевров галантерейного языка, гротесковых монстров смеси французского с нижегородским были М. Зощенко, Н. Олейников. Последнему принадлежат такие строки: «Над системой кровеносной, разветвленной, словно куст, воробьев молниеносней пронеслася стая чувств… И еще другие чувства… Этим чувствам имя — страсть. — Лиза! Деятель искусства! Разрешите к вам припасть!» («Послание артистке одного из театров».)

Авангардизм — преимущественно незрелые попытки поиска новых форм выражений чувств.

Это движение неоднородно. На спекулятивном уровне — ревизия классического наследия на злобу дня, «современное почтение». На уровне технократов — использование достижений науки в искусстве (новых материалов, орудий труда, методологий…).

На уровне идеологии — оппозиция консервативным силам (запретные темы, стиль…). Полагаю, что подлинный авангард выходит на уровень гениальных прорывов творческой индивидуальности, становится предтечей, а не следствием волн цивилизации. Так, «Капричос» Гойи предвосхитили открытия Фрейда. И только затем, на гребне психоаналитической культуры, появился сюрреалистический авангард.

Мотивационный Человек в поэзии порождает новые формы, стремясь обострить до крайности переполняющие его эмоции. В результате часто нарушается привычный строй слов, зато создается нечто действующее на настроение читающего с особою тревожною силой. Но — не на всех. Для многих это просто абракадабра, а для тех, кто стоит на страже, — идеологическая диверсия. Лидер ансамбля «Аквариум» Б. Гребенщиков, «пропев такие строки:

Возьми меня к реке,

Положи меня в воду,

Учи меня искусству быть смирным… —

тут же объявил, что …создаваемые тексты нельзя воспринимать, опираясь лишь на общепризнанные, зафиксированные в словарях знания лексем. По сути, идет разрушение семантического слоя языка, разрушение Слова. Тексты превращаются в некие иероглифы, под которые не так уж трудно подставить любое, удобоваримое для того или иного субъекта содержание… в которое каждый волен опять-таки без всякого труда вкладывать все, что заблагорассудится… Собственно, нынешние рок-поэты не оригинальны в своем подходе к искусству. Они стихийно выразили то, что, например, было декларировано западным композитором и искусствоведом К. Штокхаузеном, создавшим в 50-е годы теорию „открытой формы“. Но к чему ведет подобная „открытость“? К разобщению людей, ибо происходит разрушение единства, выраженного в „Слове“». (Из журнальной статьи.)

Самообразование, отсутствие профессиональных навыков делают искусство одаренного человека самобытным. Если к тому же то, что он выплескивает из себя, неприемлемо с точки зрения официальной доктрины, творчество одаренного человека неизбежно приобретает мотивационное напряжение. Красноречив пример В. Высоцкого. Запомнился посвященный ему плакат с изображением сердца, на котором выжимается, как на динамометре, предельное напряжение. Таким может быть символ мотивационной активности.

Говоря о типичных направлениях литературного мотивационного творчества, следует назвать романтизм (литературу идеалов), сатиру (литературу антиидеалов), фантастику… Вот что, например, подметил М. Амусин в творчестве Стругацких: «В художественном строе прозы Стругацких выражается авторская концепция бытия, к которой писатели стремятся нас приобщить. Под цветастыми покровами фантастической условности здесь явственно ощутима упругая материя жизни, исполненная драматизма, внутренней напряженности. Жизнь эта волнует и влечет своей загадочностью, незавершенностью, она бросает человеку свой извечный вызов, требуя от него напряжения всех его сущностных сил в поисках достойного ответа. Стругацкие словно говорят нам: да, жизнь сложна, Вселенная безмерна, природа не расположена к человеку, путь социально-исторического развития изобилует мучительными противоречиями, благополучный итог не предрешен. Но только осязая неподатливость субстанции бытия, мы обретаем смысл существования, утверждаем свое человеческое достоинство. Стругацкие заражают нас своим неутомимым интересом к многодонности жизни, к ее непредсказуемости, к безмерности…»

Человек Мотивационный не удовлетворен настоящим, живет в будущем времени мечтами, верой, идеалами. А то и вне времени и вне пространства, не приемля окружающую действительность. В творчестве он пытается выразить свои чувства через исторические домыслы, фантастические ситуации, таинственные события. Пришельцы, техника будущего, мистика, как и авангардная форма поэтического слова, призваны вырваться из обыденного окружения, привлечь на помощь могущественные силы. Фантастика началась со сказок. В. Солоухин: «Когда народ не имеет реальных возможностей победить каких-либо захватчиков, насильников, освободиться от какого-либо гнета, тогда рождается эпос. Тогда народ в мечтах, чаяниях, надеждах своих прибегает к сверхсиле, к абсолютной силе, которая побеждает тех, кого народ хотел бы победить в реальности, но не может. Тогда рождаются все эти богатыри, мечи-кладенцы, коньки-горбунки, сивки-бурки… Народ начинает надеяться на сказку, на чудо». Мифотворчество оставило яркий след в нашей классической литературе: чертовщина Гоголя, демонизм Лермонтова, дьяволиада Булгакова… — обращение к зловещим правителям земных страстей, ибо земля, по христианской версии, мир зла.

Человек Мотивационный, вступив на путь нравственного развития, находится в поиске добра, в поиске смысла жизни. С этой точки зрения русская классическая литература всегда ставила высокие нравственные идеалы перед человечеством, решала этические сверхзадачи. Э. Гюней, турецкий критик и переводчик: «Идеалом героев, созданных Диккенсом, является хороший дом, счастливая семейная жизнь. Герои Бальзака стремятся приобрести великолепные замки, накопить миллионы. Однако ни герои Тургенева, ни герои Достоевского, ни герои Толстого не ищут ничего подобного… Русские писатели требуют очень много от людей. Они не согласны с тем, чтобы люди ставили на первый план свои интересы и свой эгоизм… Русская культура предъявляет слишком высокие требования, обрекает на мучительные поиски истины…»

Эмоционально воспринятое событие вызывает работу переживаний. Сумятицу чувств может упорядочить творческий процесс. Назвать чувство точным словом, проследить его корни, скрытые мотивы — значит освободиться от саднящей эмоциональной занозы. В настоящее время мастерами тонкого психолого-литературного анализа чувств, на мой взгляд, — являются писатели Юрий Нагибин и Фазиль Искандер.

В каждом виде искусств можно выделить характерные течения, обусловленные мотивационной психической активностью, однако это потребует отдельного исследования. Поэтому перейдем к науке.

Научное мотивационное творчество начинается в момент, когда какое-то явление не укладывается в привычную схему, концепцию, парадигму. Чтобы объяснить новый факт, требуется глобально пересмотреть прежние взгляды. Рычагом, способным перевернуть мир, является принцип, критерий, необходимый для систематизации, классификации, уложения в непротиворечивую целостность всех накопленных к этому времени фактов. Творческая идея есть тот критерий, с помощью которого рушится старое и строится новое теоретическое здание. Период новорожденной идеи необычайно насыщен эмоциями, переживаниями, позволяющими перестроить психическую систему восприятия мира. Новорожденная идея базируется на высочайшей эмоциональной доминанте, подвигающей к решению сверхзадачи благодаря поддержанию исполинской работоспособности и убежденности в своей правоте, несмотря на временный недостаток доказательств или ожесточенное сопротивление цепляющихся за старое людей.

Откроем иллюстративный ряд типичных мотивационных феноменов научного творчества примерами из философии и психологии. Так, идеалистическая философия в поиске истоков и смысла жизни породила течения, которые абсолютизируют чувства, считая их главным инструментом познания истины. Чувства (как путеводные нити познания) в психологии исследуют методами интроспекции (самонаблюдения) и психоанализа (система интерпретации бессознательных явлений).

Необходимость мотивационной психической активности в научном творчестве бесспорна, но ее следует рассматривать здесь как промежуточную форму — как стадию творческого процесса, требующую проверки практикой. В противном случае — в незрелой, незавершенной стадии вынашивания идеи — научное творчество, оборванное на мотивационном этапе, порождает утопии, малоприспособленные к выживанию в реальных условиях их практического использования.

Как творит Мотивационный Человек? Предпосылки мотивационной активности — дефицит внешних условий или внутренних возможностей, продуцирующий прежде всего эмоции. Отсюда — все остальное. Это работа не по заказу, а по велению сердца (иногда для самого себя, часто «в стол» для потомков). Это заразительность, вдохновение как ревнивая реакция на чью-либо прекрасно исполненную работу, на высказанную кем-то спорную мысль, на возмутительное событие. Работает Мотивационный Человек потаенно, нередко по ночам, ни с кем не советуясь и не обсуждая свой труд, который для него святая святых, равнозначный смыслу жизни. Творчество — единственная возможность почувствовать себя богоподобным исполином, единственная надежда на перемены к лучшему. У С. Есина в повести «Временитель» я прочитал: «Гражданином вселенной чувствовал он себя в полночный час, когда тихо в квартире, лишь капает вода из крана… богом и господином чувствовал он себя перед листом бумаги или с книгой за чистым столом в выдраенной, как палуба военного корабля, кухне. Какие являлись сюда из минувшего собеседники! Какие помнятся парения духа над столом, на котором рубили мясо, резали капусту… Рассвет проявился, как всегда, незаметно… Кухня сразу стала менее уютной, заметно, что краска на потолке по углам облупилась, у кастрюль, чинно стоявших на полке, оказались сколотые бока. Жизнь приобрела свой истинный колер». Испытывал и я нечто похожее в молодые годы:

Ночь при свече. Стихотворенье

появится в пятне ее свеченья.

Вот прогорает чувство торжества,

проступит истина на пепле божества.

Рассвет разгонит чар нависший смог,

день тщетность отличит от откровенья:

гомункул получился или бог,

материя иль наважденье.

Человек Мотивационный, руководствуясь принципом соответствия идеалу, предъявляет к себе высокие требования, поэтому часто испытывает неудовлетворенность. Это все тот же дефицит возможностей, но создаваемый искусственно, собственными руками, когда планка поднимается выше головы. Говорит кинорежиссер Эльдар Рязанов: «После совместной нашей работы над „Гаражом“ я хорошо понял индивидуальность и характер Валентина Иосифовича. Я разделял актеров, участвующих в съемках „Гаража“, на „идеалистов“ и „циников“. Так вот, Гафт принадлежал к идеалистам, более того, возглавлял их. Гафт с трепетом относился к своей актерской профессии, в нем нет ни грамма цинизма. Слова „искусство“, „театр“, „кинематограф“ он произносит всегда с большой буквы. Бескорыстное, самоотверженное служение искусству — его призвание, крест. Отдать себя спектаклю или фильму целиком, без остатка — для него как для любого человека дышать. Для Гафта театр — это храм. Он подлинный фанатик сцены. Я еще никогда ни в ком не встречал такого восторженного и бурного отношения к своей профессии, работе… я обнаружил в Гафте нежную, легко ранимую душу, что вроде бы не вязалось с его едкими, беспощадными эпиграммами и образами злодеев, которых он немало сыграл на сцене и на экране. Оказалось, что Гафт — добрый, душевный, открытый человек. При этом невероятно застенчивый. Но у него взрывной характер. И при встрече с подлостью, грубостью, хамством он преображается и готов убить, причем не только в переносном смысле, бестактного человека, посягнувшего на чистоту и святость искусства… В актере чудовищно развито чувство самооценки. Он всегда недоволен собой, считает, что сыграл отвратительно… Самоедство, по-моему, просто сжигает его».

Когда что-то не получается, Человек Мотивационный в силу идеи, доминирующей над всеми другими потребностями, в силу ригидного возбуждения стремится устранить дефицит недоделанного, незавершенного, неясного. Этот процесс, который Павлов назвал «неотступное думание», продолжается и во сне. Пример на эту тему находим в книге Г. Смирнова «Менделеев»: «Как всегда бывало в жизни Менделеева, предчувствие близкого разрешения мучившего его вопроса привело Дмитрия Ивановича в возбужденное состояние. В течение нескольких недель он спал урывками, пытаясь найти тот магический принцип, который сразу привел бы в порядок всю груду накопленного за пятнадцать лет материала. И вот в одно прекрасное утро, проведя бессонную ночь и отчаявшись найти решение, он, не раздеваясь, прилег на диван в кабинете и заснул. И во сне ему совершенно ясно представилась таблица. Он тут же проснулся и набросал увиденную во сне таблицу на первом же подвернувшемся под руку клочке бумаги». Марина Влади о Высоцком: «Иногда ты просыпаешься, бормоча бессвязные слова, встаешь с постели, и я вижу, как ты стоишь у окна, за которым мерещится рассвет, как цапля, поджимая под себя то одну, то другую ногу — на полу стоять холодно. Так ты и стоишь, записывая стихи на том, что попадается под руку, потом, холодный как льдышка, забираешься под одеяло, а наутро мы вместе расшифровываем твои торопливые неразборчивые каракули. Порой ты как будто засыпаешь, но тело твое бьют судороги, и я понимаю, что сейчас ты заговоришь, и начинается молитва, мы называем это рассказ о приснившемся фильме. Ты с бешеной скоростью описываешь мне картины, что проносятся перед твоим мысленным взором, ты всегда видишь их в цвете, часто слышишь и звук, различаешь запахи, рассказываешь мне о людях, чьи черты ты описываешь несколькими скупыми словами, и несешься дальше, к судьбе. Обычно это предвестники большой трагической поэмы, в которых почти всегда говорится о России. „Кони привередливые“, „Купола“, „Старый дом“, „Волга наша мать“ были написаны наутро после этих ночных видений».

Есть бытие,

но именем каким его назвать?

Ни сон оно, ни бденье, —

меж них оно,

и в человеке им

с безумием граничит разуменье.

Е. Баратынский

Мышление. Особенности мотивационного мышления определяет его эмоциональность. Доминирующая идея способствует отбору той части информации, которая ассоциируется с ее главной темой. В результате избранной систематизации фактов что-то неизбежно упускается из вида, что-то выпячивается чрезмерно. Горячий синтез преобладает над холодным анализом. Отсюда утрирование действительности, шаржирование ее отдельных черт. Чтобы исправить такое умонастроение, необходимо разрядить питающий его аффект, обесценить сверхценную идею.

Положительной стороной мотивационного мышления является интенсивность процесса систематизации фактов, причем таких, казалось бы, разрозненных, или отдаленных, или мелких, которые в другом случае остались бы незамеченными и необобщенными. Поэтому порой один человек может сделать то, что не по силам мощным институтам. Примеры тому — великие систематизаторы: Дарвин, Менделеев, Линней…

Другое приспособительное значение мотивационного мышления заключается в том, что заложенный в него заряд эмоций способен разрушить ошибочные представления, крепко укоренившиеся в психике. Неотступное думание, с помощью которого это достигается, с физиологической точки зрения представляет собой возвратность возбуждения, прогон по замкнутому кругу. Анатомо-функциональной ловушкой возбуждения является лимбическое кольцо — эмоциональный центр головного мозга.

Феномен мотивационного мышления Карл Юнг называл мышлением интровертированным: «…интровертированное мышление проявляет опасную склонность насильственно придать фактам форму своего образа или совсем их игнорировать, чтобы суметь развернуть картину своей фантазии». Интроверсия — уход в себя, во внутренний мир — связана с периодами длительных переживаний, с вынашиванием идей, идеалов, то есть с эмоциональной доминантой. Периоды интровертированных состояний, хронические или часто повторяющиеся, начинают неизбежно формировать соответствующие черты характера, стиль жизни. Интровертированный стиль пронизан ярким субъективизмом. По словам К. Юнга, «интровертированное сознание, хотя видит внешние условия, но решающими избирает субъективные определители». Субъективное же восприятие мира — это то же, что и восприятие его через эмоциональную призму индивидуальных отношений, ценностных ориентаций, мотивов, от которых человек не отказывается, несмотря на отсутствие практической возможности их реализации.

В настоящее время все, кто имеет отношение к типологии, говорят о левом и правом головном мозге. Функциональная межполушарная асимметрия мозга — преобладание его лево- или правосторонней активности. Пока мы сосредоточим внимание на последней.

Мышление правого мозга (его еще называют эмоциональным) таково: оно конкретное, пространственное, образное (художественный тип мышления), невербальное (не связано с центрами речи), синтетическое (целостное восприятие), симультанное (одномоментное схватывание информации). Иными словами, правый мозг определяет чувственный способ познания мира. Дело в том, что в процессе социализации ребенка (овладения стандартами речи, нормами поведения, ремеслом, знаниями) происходит мощное возрастание активности левого мозга. Если, несмотря на это, продолжает лидировать правый мозг, то причиной тому особые обстоятельства. К ним следует, видимо, отнести следующие. Отставание в развитии от сверстников, фиксация эмоционального отношения к действительности, наследственный приоритет первой сигнальной системы, стрессогенные условия жизни, неадекватно высокий настоящим возможностям уровень притязаний личности и др.

Правополушарное доминирование близко понятию Павлова о первосигнальном художественном типе людей. Однако если правополушарная стратегия жизни подчинена подсознанию, принципу получения удовольствий, сенсомоторному способу деятельности — это одно (потребностная психическая активность). И совсем другое (мотивационная психическая активность), когда правополушарная стратегия основана на эмоциональном способе деятельности (высокий тонус эмоциональных центров мозга, врожденные свойства нервной системы, обусловливающие преобладание возбуждения над торможением). В таком случае правополушарная доминанта — феномен сверхсознания.

По мысли П. Симонова, сверхсознание, в отличие от подсознания, призвано не разгружать, а, напротив, нагружать сознание работой, поиском выхода из трудных ситуаций.

Сверхсознание обостряет актуальную ситуацию, а не уходит от ее решения. Все, что не вмещается в рядовое понятие, выходит за рамки традиционного представления или не соответствует идеалам, эстетическим и нравственным чувствам человека, а также все неудовлетворенные чаяния, не желающие мириться с жестокой реальностью, — все это становится достоянием сверхсознания, в котором, как в топке, прежние идеалы, чувства, смыслы, надежды в мучительной агонии погибают, чтобы возродиться переплавленными с помощью высоких энергий эмоций в новые причудливые формы, образы, понятия. Чтобы, избавленная от сомнений, крепче закалилась воля.

К типичным проявлениям сверхсознания относят первые этапы всякого творчества (догадки, озарения, замыслы, гипотезы), сновидения, верования, суеверия, мифотворчество.

Ряд понятий — такие, как «правополушарная стратегия мышления» (В. Ротенберг), «интровертированное чувствование» (К. Юнг) — близки, если не тождественны (в совокупности), сверхсознанию. Карл Густав Юнг приравнивал первоначальные образы восприятия к идеям и эмоциям. Он говорил о том, что эмоции в отличие от мыслей выражают себя не через логику, а в художественной обработке образов, причем так, чтобы решить задачу передачи всех оттенков чувствования в форме, способной вызвать в другом заразительный процесс сопереживания. Аналогично, по В. Ротенбергу, в результате правополушарной стратегии мышления формируется многозначный смысл отражаемой действительности, не поддающийся исчерпывающему объяснению в традиционной системе общения.

Сверхсознание говорит на языке аналогии, ассоциации, метафоры, художественного образа, стремится к афористичности и порождает символы — аффективно насыщенные формы смысла. Ведь эмоция работает наподобие сварочного аппарата, соединяя ассоциации прочным швом смыслообразования. Крепость убеждений, образующихся в такого рода вольтовой дуге, поразительна. Например, старообрядцы ассоциировали двуперстное крещение с двумя перекладинами креста, на котором страдал и умер Христос, а трехперстное с фигой, кукишем и делали из символа далеко идущие выводы: дескать, дьявол вас, никонианцев, метит, а не бог под защиту берет. Крещению тремя перстами они предпочитали мученическую смерть в огне.

Работа сверхсознания с точки зрения мотивационной психической активности в широком толковании ее приспособительного значения — это возбужденная эмоциями творчески-волевая деятельность по разрешению жизненных задач, данных в условиях дефицита внутренних или внешних возможностей их решения. Если при этом сохраняется мотив и человек не отказывается от решения задачи, то она тем самым неминуемо превращается в сверхзадачу. Понятно, что решение сверхзадачи требует дополнительной энергии, мобилизации резервов организма, требует от человека деятельности в режиме сверхнапряжения. И далеко не всегда человек способен справиться с работой в таком режиме. Об этом в следующей главе.