Кризисы и тупики мотивационного развития

Кризис — это переход какой-либо системы, будь то организм, личность, общество, природа, в такое положение, при котором эта система, не изменяясь, теряет приспособительные возможности. Кризис мотивационной психической активности означает невозможность или неэффективность дальнейшего использования эмоционального способа деятельности, режима сверхнапряжений.

Основным необходимым условием эмоциональной деятельности являются резервы организма, в особенности его энергетические ресурсы. Эмоциональная деятельность, всегда происходящая в условиях дефицита возможностей, условий, неэкономна, энергорасточительна. В крайнем возбуждении, аффекте, слабый человек творит чудеса: гнет железо, бежит марафонскую дистанцию, перепрыгивает через пропасть… Но какой ценой ему это дается! Кладовые опустошаются — человек если не погибает, то стоит на краю погибели, особенно когда стресс приобретает хроническое течение.

Правда, физическую выносливость можно тренировать. «В слове „триатлон“ угадывается нечто хищное, готовое тебя поглотить. Какое-то приближение к истине здесь есть: триатлон может высосать из тебя все соки, вытянуть все жилы. Ибо триатлон — это соревнования, включающие плавание на 4 километра (если точнее — 3,8 км), велогонку на 180 километров и классический беговой марафон 42 километра 195 метров. И секундомер включается в ту секунду, когда ты прыгнешь в воду, а останавливается на финише марафона. Кому взбрело такое в голову? Ведь еще недавно и марафон, всего лишь марафон, считался смертельно опасным спортивным номером…» (Из журнала.)

Существует даже особая — мезоморфная — конституция людей: тип организма, специально приспособленный к режиму физических сверхнагрузок крепостью, силой костно-мышечного аппарата, мощью сердечно-сосудистой и дыхательной систем, соматотоническим темпераментом честолюбивого бойца.

Однако сверхпродолжительный или чрезмерно сильный процесс возбуждения в чрезвычайных условиях дефицита возможностей приспособления в конце концов исчерпывает запасы сил. Высокое напряжение сжигает человека. Стресс сверхнагрузок, сверхусилий переходит в третью завершающую стадию — фазу истощения. Физическое истощение — дистрофия. Нервное истощение — неврастения. Психическое истощение — депрессия.

Все начинается с падения работоспособности. Если при этом дневную усталость можно снять активным отдыхом (переключившись на другую деятельность), восстановить сном, то чтобы справиться с накопившейся усталостью (утомлением), требуется разгрузка от любой работы, длительный отдых или специальные мероприятия по восстановлению. В противном случае происходит нервный срыв. Развивается клиника невроза. Характерным выражением кризиса мотивационной активности является неврастения — самая распространенная форма неврозов. Человек становится нетерпеливым, несдержанным, чрезмерно раздражительным, появляются и нарастают головные боли, сердцебиение, потливость, тремор (дрожание) рук, нарушается сон. Взрывы активности быстро сменяются периодами вялости, сонливости. Преобладает пониженное, мрачное, пессимистическое настроение. Неврастеник бурно реагирует на любой пустяк, но волнение, эмоциональный выброс энергии тут же опустошают его, моментально истощают. Этот феномен, получивший название «раздражительная слабость», — суть неврастении.

Пренебрежение здоровьем, самоотверженность Человека Мотивационного, включившегося в соревновательную гонку за первенство, самоистязание ради искоренения недостатков, борьба со слабостями могут привести к глубоким нарушениям в организме, в частности к истощению. Один пример из клиники психогенной анорексии (потери аппетита на нервной почве), угрожающей смертью от необратимой дистрофии. Наблюдались девушки, болезнь которых в подавляющем большинстве случаев началась и развивалась в подростковом возрасте. Они стойко отказывались от еды и довели себя до таких нарушений, которые создали непосредственную угрозу для их жизни. Среди установленных побуждений к голоданию: высокий уровень притязаний, стремление к самоутверждению и привилегированному положению в коллективе, которые они завоевали хорошими успехами в учении и активным участием в школьной жизни; склонность к полноте (которая, впрочем, их не волновала до подросткового возраста). К подростковому возрасту у них сложился одинаковый в своих главных чертах «идеальный образ» девушки, в котором наибольшее место занимало представление о внешности и стиле поведения — «тонкая стройная фигура», «изящество», «воздушная хрупкость» и т. п. (по сообщению Л. Божович).

В обеспечении высокоинтенсивной, высоконапряженной деятельности, характерной для Человека Мотивационного, незаменимую роль играет сердечно-сосудистая система. Люди, чрезмерно налегающие на эмоциональный способ деятельности, подвержены сердечно-сосудистым нарушениям в первую очередь. Медики выделили группу риска, обратив внимание на обусловленность такого рода нарушений (стенокардия, инфаркт, инсульт) характером человека, режимом его жизни. Вы принадлежите к этой группе, если постоянно спешите, перерабатываете, быстро поглощаете пищу, пренебрегаете отдыхом, снимаете нервный стресс алкоголем, если у вас завышена самооценка, а претензии чрезмерны, если вы один против всех и т. п.

Кризис мотивационной активности может быть следствием отказа со стороны психологической защиты, не способной переживаниями пересилить неудачу. Это может быть юношеский кризис неисполненной мечты: «Помогите! Я устала, запуталась, испортила кучу нервов себе и окружающим. Раньше мечтала о сцене, учила историю театра, изучала поэзию, играла в театре-студии. А потом… Я не знаю, что случилось. Все стремления исчезли. Поступала в пед. (зачем?) — провалилась на первом же экзамене. В ГИТИС — не взяли. Мысли стали страшными, жизнь — бессмысленной. Меняла места работы, как перчатки. После работы в школе пионервожатой вышла из комсомола. Дома — скандалы. Мне еще нет 18…» (Из письма в редакцию.)

Это может быть кризис порушенной веры, неоправданных идей, опровергнутых жизнью идеалов, что, в свою очередь, приводит к нравственной деформации. И тогда наступает реакция ожесточения, гнев направляется не только на других, но и на себя (аутоагрессия). Поведение человека становится вызывающим, он словно напрашивается на скандал, делает все вопреки здравому смыслу, сбережению благополучия, покоя, здоровья, самой жизни, вступает на дорогу, грозящую самоуничтожением. Переживания уже бесплодны, не способны укрепить дух, напротив, только выматывают последние силы. Черная депрессия парализует волю, теряется смысл жизни. Приходят мысли о самоубийстве.

Упор только на волевой метод также бесперспективен. Чем более крепнет воля, тем «железнее» становятся принципы человека — теряется гибкость, необходимая в общении, возрастает неуступчивость, множатся и обостряются социальные конфликты. Человек отчуждается от людей, замыкается в себе.

Экстравертированная воля — давление на других с позиции силы. Постоянные симптомы ее этической ущербности — нетерпимость, раздражительность, окрик. И неудивительно, ведь самоконтроль имеет тенденцию снижаться, когда случаи безнаказанности закономерно повторяются. Воля интровертированная, направленная на самосовершенствование, характерна для тех, кто только в пути наверх, или тех, кто имеет дело не с людьми, а преодолевает неодушевленные препятствия. Но как бы там ни было с волей — на силу всегда найдется сила побольше. Сила силу ломит. И тогда поражение подобно падению со скалы: редко кто собирает кости прежней гордыни, здоровья…

Того, кто постоянно ведет трудное соперничество в надежде на победу, непременно и часто подстерегают мелкие и средние неудачи. Просто необходимо в таких случаях «спускать пары». На вопрос журналиста отвечает королева тенниса Штеффи Граф, уже в 18-летнем возрасте занявшая первое место в мировой табели о рангах:

— Как вы справляетесь с нервным напряжением во время многочасовых матчей?

— Нам, женщинам, это делать гораздо сложнее, чем теннисистам-мужчинам. В последнее время у них стало модным потрясать кулаками, кидать ракетки, крепко ругаться. Все это якобы для того, чтобы справиться со стрессом. Мы же не можем себе позволить так распускаться. Мне помогает избавиться от напряжения рок-музыка. (Из газеты.)

Воля может захлебнуться в ограниченных возможностях организма выдерживать длительное напряжение. Если выдержит центральная нервная система, охраняющая организм от перенапряжения, то грозит не справиться со стрессом какая-либо другая функциональная система — и болезнь проникает более глубоко. Тогда говорят о психосоматическом заболевании. Так, при затяжном эмоциональном состоянии (которое человек пытается преодолеть силой воли, сдерживая гнев, подавляя враждебность) любые не нашедшие выход агрессивные тенденции ведут (через повышенный тонус симпатической нервной системы) к гипертонии, артритам, мигрени, диабету, гипертиреозу.

Заканчиваю разговор о кризисе воли словами Геннадия Бочарова: «Сильные нуждаются в защите… от самих себя. Да — от самих себя. Изнурительный труд по 15–16 часов в сутки три года подряд недопустим. Даже из самых лучших, самых патриотических побуждений. Человек один может немного. И уж, во всяком случае, недолго… Человеку нужны союзники. Единомышленники. Соратники. И чем больше — тем лучше. Пора понять: силы человека не беспредельны».

Мотивационное мышление также балансирует на грани кризиса. Отбор информации по эмоциональным ассоциациям неизбежно приводит к преувеличению одних фактов и безапелляционному отрицанию других. Происходит гиперсистематизация информации и образование уродливой формы убежденности — сверхценной идеи, не поддающейся критическому осмыслению. Сверхценная идея — сплав (на фоне ограниченности знаний, абстрагирующих свойств ума) неудовлетворенных мотивов с практически ни на чем пока не основанной гордыней и подозрительностью в недобрых чувствах к себе окружающих. Формирование сверхценной идеи — первый шаг к маниакальному поиску признаков заговора, к мании величия, бреду преследования, ревности или сутяжничества.

К сверхценным идеям склонна молодежь. Общественные феномены здесь — рост национализма, реваншизма, любых проявлений группового фанатизма.

В отношении к отдельно взятому человеку сверхценная идея — это воинствующий дилетантизм. Дело в том, что убежденность человека значительно сильнее, во-первых, когда что-то открывается ему на девственном фоне невежества, во-вторых, когда падает на подготовленную неудовлетворенностью почву, в-третьих, когда человек доходит до чего-то сам. Происходит откровение, озарение, в котором ухватывается какой-то момент истины, эмоциональным накалом актуальной ситуации возводимый в абсолют, в самое сущностное. Вот почему, в частности, самообразование, имея массу преимуществ, опасно именно догматическими ошибками претензии на истину в последней инстанции. Даже нравственно чистый, талантливый человек, вышедший в люди, опираясь на самообразование, не способен вырваться из пут противоречий ума и сердца. Вот, например, что сказал Горькому Лев Толстой: «Ума вашего я не понимаю — очень запутанный ум, а вот сердце у вас умное».

Эмоциональное мышление, стремясь к целостной картине мира, часто не в силах совместить желаемое с действительным, чувства с рассудком, убеждения с противоречащими им фактами действительности. Многие из нас познали эти граничащие с умопомешательством переоценки ценностей: от измены любимых до переворотов в общественном сознании. Вспоминает Наташа Рапопорт, дочь известного советского патологоанатома, репрессированного в 1953 году по сфабрикованному делу врачей-убийц: «Я терплю, молчу, но потихоньку схожу с ума. Где правда? Где ложь? Где север? Где юг? Почва уходит у меня из-под ног, я совершенно теряю ориентацию».

Незрелый ум, не подготовленный образованием, не способен охватить бессистемно западающие в память сведения. Как отравленные осколки, ядовитые занозы сидят они в сознании. Недаром говорят в таких случаях о «философской интоксикации» — о вертящихся по замкнутому кругу рассуждениях, напыщенных уродливых умопостроениях, ускользающих концах логических связок. Человек пытается домыслить чувствами то, что не способен назвать точно умом. Вспомните деда Щукаря, толкующего по своим загадочным ассоциациям термины словаря, который он изредка читывал в гостях у Макара Нагульного.

Распространенный источник бредового толкования незрелым умом — Библия. Предоставляю слово В. Солоухину: «В деревнях раньше, при размеренном и несуетливом образе жизни, редко сходили с ума. И если объявлялся один сумасшедший, то о нем знала вся округа. И было известно, что самой частой причиной того, что тот или иной мужик „свихнулся“, „тронулся“, была причина, что он начитался Библии. Конечно, каждый с детства, если не с церковноприходской школы, то от родителей, от церкви знал основные библейские мифы, и они были ему понятны… Но когда мужик начинал читать всю Библию, все подряд книги царств, пятикнижие, второзаконие, Эсфиль, Экклесиаста, то прочитанное им (если вообще он понимал там что-нибудь) никак не накладывалось на его склад ума, образ мышления, образ жизни. Стараясь все же осмыслить „святое писание“, стараясь совместить его с реальной действительностью, мужик перенапрягался, ум у него заходил за разум — готово дело… У Лескова в повести „Однажды“…

— Библии начитался.

— Ишь его, дурака, угораздило!

— Да, начитался от скуки и позабыть не может.

— Экий дурак! Что же теперь с ним сделать?

— Ничего не сделаешь: он уже очень далеко начитан.

— Неужели до самого до Христа дошел?

— Всю, всю прочитал.

— Ну, значит, шабаш».

Эмоциональное мышление бороздит зыбкие границы нормы и патологии, точнее сказать, каждый раз ставит вопрос о расширении границ нормы. Оно ставит вопрос, внутренне присущий развитию, диалектически неизбежный, — кто же в настоящий момент болен: отдельно взятый Мотивационный Человек или общество? Раскрываем газету и читаем: «Марина Приставка сошла с ума. Нет, она не кидалась с топором на прохожих, не пыталась выброситься из окна. Она просто решила добиться справедливости на своем родном предприятии… Потом и. о. начальника цеха заявит: „Она больная — тут все ясно. И с большими странностями: всегда ищет правду, не боится идти на конфликт с начальством…“»

Только творческий Мотивационный Человек может внести смысл в застойную жизнь, бессобытийное течение времени. Хорошо сказано Б. Пастернаком в «Докторе Живаго»: «Теперь фронт наводнен корреспондентами и журналистами… К примеру, у одного (я сам читал) такие сентенции: „Серый день, как вчера. С утра дождь, слякоть. Гляжу в окно на дорогу. По ней бесконечной вереницей тянутся пленные. Везут раненых. Стреляет пушка. Снова стреляет, сегодня, как вчера, завтра, как сегодня, и так каждый день и каждый час…“ …Какая странная претензия требовать от пушки разнообразия! Отчего вместо пушки лучше не удивится он самому себе, изо дня в день стреляющему перечислениями… Как он не понимает, что это он, а не пушка, должен быть новым и не повторяться… что фактов нет, пока человек не внес в них чего-то своего…»

Творчество — разновидность мышления. Ближе к эмоциональному типу мышления искусство, поскольку оперирует чувствами, стенографирует словом, рисунком, нотой процесс переживания. Творческий момент здесь — поиск адекватной формы концентрированного выражения чувств. У Э. Хемингуэя читаем: «Слава богу, теперь рассказы у него получались. …Ему нужно было только постараться вспомнить все точно, как было, и решить, что следует опустить, и тогда оставшееся обретало форму. Потом он мог, регулируя яркость световых лучей, как в фотокамере, высветить и усилить детали так, чтобы чувствовался зной и было видно, как поднимается над землею марево. Он знал, что теперь это у него получается».

Говорят, мысль изреченная есть ложь. Это так для тех, кто мыслит языком художественных образов и не находит достойной сильным чувствам формы выражения. Все дело в соразмерности чувств изобразительным средствам. Степень таланта — и плавильная мощь переживаний, и мастерство чеканки этого сплава.

В каждом новом произведении художник материализует какую-то часть своей души, познает в нем себя. Творчество — это осмысление жизни в самом процессе творчества — не до, не после него. Художник целостен, цементируемый только творчеством. «Работа помогала ему собраться, обрести некий внутренний стержень, который нельзя ни расщепить, ни расколоть, ни повредить. Он это знал, в этом и была его сила, потому что во всем остальном с ним можно было делать что угодно». Приведенные цитаты, иллюстрирующие творческий процесс в искусстве, взяты мною из близкого к автобиографическому романа Эрнеста Хемингуэя «Райский сад».

Кризис юношеского творчества как способа познания себя, жизни наступает, когда продукт творчества не находит обратной связи в окружающих — их понимания, признания, что обессмысливает жизнь творца. «Вот я: молодая, красивая двадцатидвухлетняя особа с незаконченным высшим образованием, но законченная дура. У меня двойной перелом сознания, оно болит, как нога в гипсе. С тех пор, как я научилась думать, чувствовать, понимать, я испытываю одну только боль. Кто сказал, что мир нужно пропускать сквозь себя, как через фильтр? К счастью, научилась жить и другой жизнью. Рождаются в воображении немыслимые образы и сюжеты. Мне снятся мои фантастические герои и стихи. Все это лежит мертвой грудой исписанной бумаги. Я сплю наяву, я вижу не то, что происходит на самом деле… Но это никогда никому не понадобится: мир, куда я убегаю от своей скучной и нервной работы, от одиночества, от тоски. Я знаю, что стихи мои бездарны, что мысль моя — скользкая медуза, противная и сопливая. Я ничего не знаю о самой себе, даже имя мое мне кажется чужим и ненужным». (Письмо в редакцию газеты.)

Затянувшийся кризис юношеского творчества — проследим его перипетии. Потребностная психологическая активность, характерная для периода детства, зиждется на подсознании, ощущениях. Детство — чисто экстравертированное бытие здесь-и-теперь, слитность с окружающим миром. Ощущения соединяют. Разум постепенно, в ходе обучения ребенка, расчленяет это неделимое прежде единство словом, понятием, знанием. Образовавшийся разрыв между ощущениями и разумом заполняют эмоции, призванные воссоединить мир в непротиворечивую картину восприятия, если ощущения и слова, долженствующие назвать эти ощущения, определить их смысл, не совмещаются. Юрий Нагибин: «…сокровенное должно находиться в тебе в аморфном виде… в собственном тайнознании для тебя все расшифровано и названо без помощи слов». У Андрея Битова я встретил удивительный образ подсознательных ощущений: «Были они как глубоководные рыбы: под давлением времени, в полной темноте, в замкнутой системе самообеспечения, со своим фосфором и электричеством, со своим внутренним давлением». Когда эти глубинные рыбины начинают шевеление, приходят в движение, человек ощущает немой восторг или тревогу, страстное желание извлечь их на свет божий, рассмотреть, пощупать, назвать… Включается в работу сверхсознание, которое ловит ощущение на эмоциональную ассоциацию, метафору, художественный образ.

Переход из детства в отрочество, в широком смысле, — смена сенсомоторного способа деятельности, основанного на ощущении, подсознании, эмоциональным способом в связи с необходимостью социального самоутверждения при выходе в относительно самостоятельную жизнь, но пока без опыта и знаний, недостаток которых заполняют эмоции. Потеряна детская непосредственность, когда все, что поступает извне, тут же переводится в движение, действие, смех, слезы. Из детства, не омраченного чрезвычайными обстоятельствами, человек выносит впечатления непротиворечивости, чистоты, беззаботности и… накопленные в подсознании ощущения, не осмысленные до поры детским умом.

Но осадок детских ощущений нерастворим в незрелых чувствах отрока. Их хватает только на идеализацию прошлого как воспоминания о светлом периоде жизни. Их недостаточно для исследования истоков своей индивидуальности. Ее первоначальный облик так и остается сокрытым в темных глубинах бессознательного.

Неуспех в обществе сверстников толкает подростка уйти в себя, в мир книг и фантазий. Избегая реальности, умиляясь прошлым и выдумывая будущее, он попадает в ловушку инфантильности. Прорваться же к своей индивидуальности, к смыслу жизни (в том числе пробуя себя в искусстве) можно, лишь испытывая и держа ее удары, а не уклоняясь от них.

Другой механизм подросткового сверхсознания — сублимация — переход энергии неудовлетворенной потребности в энергию социальных устремлений. Отрочество — период полового созревания, что связано с актуализацией потребности быть лидером, нравиться, преодолевать комплекс подростковой неполноценности. Это возраст любви, а любовь, как справедливо считает психолог Ю. Рюриков, — это талант: «…любовь обостряет пять телесных чувств человека — зрение, слух, вкус, обоняние, осязание. Она пропитывает своей энергией весь организм человека, включает все его тайные резервы — и придает всем его ощущениям детскую звонкость и силу. Все пять наших чувств как бы становятся талантливыми — такой поворот совершает любовь в нервных и биологических механизмах нашей психики». Любовь — творческий процесс идеализации.

Подросток чаще влюбляется несчастливо, без взаимности. Кризис любви порождает (через психологическую защиту переживанием) месть — стремление влюбить в себя. Познание безответной любви, полной подчиненности чужой воле, вызывает страх зависимости, потери самоконтроля и мотивационную реакцию испытать могущество власти над зависимым от тебя человеком. Одаренность любить через кризис отвергнутой юношеской любви переходит в садистский мотив влюблять в себя. Поклонение человеку переходит в поклонение карьере, успеху, как средству вызвать поклонение себе.

Поджидает Мотивационного Человека кризисный период отрочества и у другого края его жизни, ближе к старости, когда приходит пора подводить какие-то итоги: для чего живешь, так ли жил. Приходит пора сомнений: отречься от себя — прошлого — или оправдать себя, сохранить прежние ценностные ориентации или пересмотреть их.

Пренебрежение общества, по той или иной причине, к сути человека, которую он пытается выразить творчеством, — одна из распространенных причин мотивационного кризиса зрелого творчества.

Писателя, героя повести Стругацких «Хромая судьба», мучили сомнения: «Никогда при жизни моей не будет это опубликовано, потому что не вижу я на своем горизонте ни единого издателя, которому можно было бы втолковать, что видения мои являют ценность хотя бы для десятка человек в мире, кроме меня самого… кто сейчас в десятимиллионной Москве, проснувшись, вспомнил о Толстом Эль Эн? Кроме разве школьников, не приготовивших урока по „Войне и миру“… Потрясатель душ. Владыка умов. Зеркало русской революции. Может, и побежал он из Ясной Поляны потому именно, что пришла ему в конце жизни вот эта такая простенькая и такая мертвящая мысль. А ведь он был верующий человек… Ему было легче, гораздо легче. Мы-то знаем твердо: нет ничего ДО и нет ничего ПОСЛЕ… Между двумя НИЧТО проскакивает слабенькая искра, вот и все наше существование. И нет ни наград нам, ни возмездий в предстоящем НИЧТО, и нет никакой надежды, что искорка эта когда-то и где-то проскочит снова. И в отчаянии мы придумываем искорке смысл, мы втолковываем друг другу, что искорка искорке рознь, что один действительно угасает бесследно, а другой зажигает гигантские пожары идей и деяний, и первые, следовательно, заслуживают только презрительной жалости, а другие есть пример для всяческого подражания, если хочешь ты, чтобы жизнь твоя имела смысл. И так велика и мощна эйфория молодости, что простенькая приманка эта действует безотказно на каждого юнца, если он вообще задумывается над такими предметами, и только перевалив через некую вершину, пустившись неудержимо под уклон, человек начинает понимать, что все это — лишь слова, бессмысленные слова поддержки и утешения, с которыми обращаются к соседям, потерявшим почву под ногами. А в действительности, построил ты единую теорию поля или построил дачу из ворованного материала — к делу это не относится, ибо есть лишь НИЧТО ДО и НИЧТО ПОСЛЕ, и жизнь твоя имеет смысл лишь до тех пор, пока ты не осознал это до конца». Силу же выстоять дает ему в переживании противоборствующая мысль, вкладываемая Стругацкими в уста Михаила Булгакова, реального писателя-мученика: «Вот вы пришли ко мне за советом и за сочувствием. Ко мне, к единственному, как вам кажется, человеку, который может дать вам совет и выразить искреннее сочувствие… Не хотите вы понять, что вижу я сейчас перед собой только лишь потного и нездорового раскрасневшегося человека с вялым ртом и с коронарами, сжавшимися до опасного предела, человека пожилого и потрепанного, не слишком умного и совсем немудрого, отягченного стыдными воспоминаниями и тщательно подавляемым страхом физического исчезновения. Ни сочувствия этот человек не вызывает, ни желания давать ему советы… Разумеется, людям свойственно ожидать награды за труды свои и за муки, и в общем-то это справедливо, но есть исключения: не бывает и не может быть награды за муку творческую. Мука эта сама заключает в себе награду. Поэтому не ждите вы для себя ни света, ни покоя». Мы знаем, что кризис художника, вызванный социальным вето, наложенным на его творчество, преодолим. Тот же Михаил Булгаков продолжал писать, несмотря ни на что. Его лучшее произведение «Мастер и Маргарита», десятилетия ждавшее своего часа, будучи опубликованным, произвело взрыв в общественном сознании.

Потрясают мир и выходящие за пределы отдельной личности социальные кризисы развития мотивационной психической активности. Эти масштабные катаклизмы не только революции и войны, но и великие переселения народов: «Тогда испанские идальго едут в Америку или на Филиппины, завоевывают целые страны, обретают богатства, на 80 процентов гибнут, а уцелевшие возвращаются измотанными до предела или больными» (Л. Гумилев). Таковы и стресс-потрясения в природе вследствие резкого нарушения экологического равновесия, что обусловливает приступы массового безумства животных. «Большей частью биохимическая энергия живого вещества находится в гомеостазе — неустойчивом равновесии, но иногда наблюдаются ее флуктуации — резкие подъемы и спады. Тогда саранча летит навстречу гибели, муравьи ползут, уничтожая все на своем пути, и тоже гибнут; крысы-пасюки из глубин Азии достигают берегов Атлантического океана и несут с собой легионы чумных бактерий; лемминги толпами бросаются в волны Полярного моря, газели — в пустыню Калахари…» (Л. Гумилев.)

Мотивационная активность — необходимый этап в гармоничном целостном развитии общества и личности, в обретении способности не мириться с обстоятельствами, преодолевать препятствия, мобилизуя потенциальные силы. Кризис мотивационной активности — выход на край исчерпывающихся приспособительных возможностей организма, граничащих с самоуничтожением. Если, несмотря на кризис, мотивационная активность не прекращается, впереди — смерть или тупик. Тупик мотивационной активности — замыкание в ее рамках психики при низкой приспособительной эффективности эмоционального способа деятельности.

Рассмотрим характерные биологические механизмы тупиков.

Преобладание возбуждения над торможением заложено во врожденных свойствах нервной системы холерика. Однако холерический темперамент, помимо такой неуравновешенности, наделен силой, способностью длительное время выдерживать состояние высокого концентрированного возбуждения, то есть длительный период быть работоспособным, сосредоточенным на одной интенсивной деятельности. Если врожденное преобладание возбуждения не подкреплено врожденной же силой нервной системы, а напротив, связано с ее слабостью (феномен раздражительной слабости), то при неудержимом стремлении человека к достижению успеха в жизни, он вступает на путь невротического развития личности. Неврастения как хроническое состояние закрепляется в чертах неврастенического характера. «Примером могут служить люди, с одной стороны, самолюбивые, с другой — не обладающие силой воли, выдержкой и работоспособностью, чтобы добиться более или менее видного положения и завоевать себе право на уважение окружающих. Благодаря этому им приходится обыкновенно оказываться в подчиненном положении, терпеть невнимание, обиды, даже унижения от лиц, выше их стоящих, в результате чего у них образуется громадный запас неизжитых мелких психических травм, создающих общий напряженный и окрашенный недовольством тон настроения. Сохраняя внешнюю сдержанность там, где вспышка раздражения могла бы повредить ему самому, такой субъект тем охотнее разряжает накопившееся у него внутреннее недовольство на лицах, от него зависящих, например, на своих домашних: робкий и малозаметный в обществе, он иной раз дома оказывается настоящим тираном, хотя и неспособным к проявлению действительной силы даже в гневе и переходящим от приступов неудержимой ярости к плачу и самообвинениям». Так писал о неврастениках Ганнушкин.

Врожденное преобладание возбуждения над торможением при слабой нервной системе можно рассматривать как почву неврастенического (гипохолерического) темперамента — своего рода смеси холерика с меланхоликом. Чрезмерная возбудимость, раздражительность здесь сочетается с быстрой истощаемостью, утомляемостью. Социальные следствия гипохолеризма — наличие сильных чувств при слабой воле исполнения, не способной довести сильное чувство до великого дела. Воодушевление уходит в пар, исчерпывая силы, не оставляя ни капли на дело. В результате — частые беспомощные неврастенические слезы сопереживания возвышенным страданиям, героическим поступкам других при чтении книг, просмотре кинофильмов. Таковы и немощные слезы старцев, о которых писал И. Бунин: «Мне господь не по заслугам великий дар дал. Этому дару старцы валаамские только при великой древности, да и то не все, домогаются. Этот прелестный дар — слезный дар называется». Такова по психологическому механизму и сентиментальность большинства людей, не способных в условиях реальной опасности к поступку, но компенсирующих это сопереживанием в условиях безопасности, точнее сказать, в условиях, не требующих от них каких-либо волевых напряжений. Не путайте эту тупиковую слезливость (психологическую защиту способом паразитического присоединения к чужим переживаниям) со слезами сильных людей, воодушевленных идеей деятельного добра. По свидетельству Н. Карамзина, «княжив в столице 13 лет, Владимир Мономах скончался (19 мая 1125 года) на 73 году от рождения, славный победами за Русскую землю и благими нравами, как говорят древние летописцы… Владимир отличался христианским сердечным умилением: слезы обыкновенно текли из глаз его, когда он в храмах молился вседержателю за отечество и народ, ему любезный».

Характеризуя сочетание силы и неуравновешенности нервных процессов, свойственных холерическому темпераменту, Павлов говорил, что «когда у сильного человека нет такого равновесия, то он, увлекшись каким-нибудь делом, чрезмерно налегает на свои средства и силы и в конце концов рвется, истощается больше, чем следует, он дорабатывается до того, что ему все невмоготу». Способность долгое время выдерживать возбуждение (сила нервной системы) при мотивационной активности доводит холерика до состояния истощения. Из оптимального состояния высочайшей работоспособности он переходит к пессимальному состоянию беспомощности, от оптимистического настроения к пессимистическому. Фаза маниакальной деятельности контрастно меняется на диаметрально противоположную депрессивную. Таков каждый раз повторяющийся тупик гиперхолеризма (крайняя неуравновешенность как следствие силы возбудительного процесса).

Поломка в центральных механизмах дозированной регуляции уровня активации, его безудержный рост бросают человека с края максимальной активности на край минимальной. В патологическом случае это явление известно как маниакально-депрессивный психоз. Карл Леонгард выделяет также психоз тревоги и счастья и соответствующий ему аффективно-экзальтированный темперамент. Для лиц с таким гиперхолеричным темпераментом характерны эмоциональная заразительность, сопереживание, достигающее степени экзальтации, бурная реакция по незначительному поводу, притом безудержная, исчерпывающая запасы энергии до дна, до чувства опустошенности. Страсть, увлечение захватывает до глубины души, целиком. Человек либо любит — либо ненавидит, не зная промежуточных чувств. Такие крайности постоянно приводят к конфликтам, к резким обрывам деятельности, к незавершенным начинаниям.

Аффективно-экзальтированный темперамент присущ экстравертированной личности. Что касается интровертированного холерика, то его можно характеризовать как «эмотивную личность» (по терминологии К. Леонгарда). Человек уже не способен стремительно увлекаться, заражаться чужими чувствами, интересами. Его (не менее сильные, чем при аффективно-экзальтированном темпераменте) эмоции направлены вглубь, на изучение одного предмета, в одно любовное чувство привязанности, вложены в одну идею, в один идеал. Эмотивный человек исключительно искренен, впечатлителен, мягкосердечен, слезлив, но впадает в глубокую депрессию при разочарованиях.

Доминанта возбуждения может быть обусловлена патологическим очагом застойного возбуждения в головном мозге (эпилепсия, а также последствия контузий, энцефалитов, интоксикаций). В результате — биологически нагнетаемая нервно-психическая напряженность и тупики эмоциональных действий, лишенных целесообразности, соразмерности. Это мрачно-озлобленные (дисфоричные) с дикими взрывами агрессии (эксплозивные) люди. Формируется эпилептоидный характер. Человека отличают сильные влечения, приобретающие значение сверхценных, непримиримость к преградам, всесокрушающая ярость, тирания, насилие. П. Ганнушкин: «Страстные и неудержимые… они ни в чем не знают меры: ни в безумной храбрости, ни в актах жестокости, ни в проявлениях любовной страсти».

Типичным биологическим тупиком мотивационной психической активности является шизоидный синдром. Термин «шизофрения» происходит от греческих слов «шизо» — расщеплять, разъединять и «френ» — душа, психика. В спектре многообразных, оттеночных проявлений «шизо» имеет значение именно степень этой разорванности сознания. От незначительных несовпадений, стимулирующих творчество, волю, психологическую защиту, до полного расщепления — бредового мышления.

Ощущения, эмоции, чувства, мотивы обособляются от разума, неспособного управлять ими. Такова причина центрального феномена шизоидности — аутизма: потери адекватной связи с внешним миром, глухая замурованность в себе. Мэтр психологии Жан Пиаже говорит о шизоиде как о человеке, перегруженном чувственной информацией. Образуется как бы два Я. Одно — сфера разума (ущербного), другое — сфера чувств (избыточных). Напор, давление этих чувств человек начинает воспринимать как навязанные ему извне, как насильственные желания, мысли, действия. Они неожиданно атакуют его и так же неожиданно обрываются — это уже полный разрыв. И тогда: «…течение ассоциаций может приобретать форму непроизвольного наплыва мыслей (ментизм). Непроизвольный наплыв мыслей часто переживается больными тягостно. Наряду с этим наблюдаются кратковременные состояния „безмыслия“, которые больные оценивают как обрыв, провал, пустоту». Или: «больные убеждены, что их языком двигают, произносят слова, заставляют сидеть, вставать, ходить, превращают в марионетку». Или: «к любимым до того родителям появляется немотивированная злобность, ненависть, к любимой деятельности — отвращение… Часто больные испытывают одновременно противоречивое чувство к близким — ненависть и любовь» (руководство по психиатрии). Отчужденность от собственной воли приводит нередко к мысли, что человек послан на землю выполнить чью-то высшую волю: «Иногда больной считает себя обычным человеком, но призванным особой силой, „таинственным провидением“, совершить великие дела, например… изменить земное существование человечества… В некоторых случаях больные уверены в своем „высоком“ происхождении, „во власти над миром“, в своем „божественном величии“» (руководство по психиатрии).

Все неисчислимые жизненные противоречия чувств и разума по психическому механизму раздвоенности аналогичны шизоидному конфликту. Однако в норме сыщутся различные возможности преодолеть эту раздвоенность — у больного человека таких возможностей нет. До сих пор диагноз «шизофрения» субъективен в рамках той или иной психиатрической школы или государственной медицинской доктрины (многие страны вообще отказались от такого диагноза). Этиология и патогенез болезни неизвестны, ее не за что ухватить объективными методами исследования.

Когда мышление человека способно только к синтетической работе (обобщению признаков по схожести) и совершенно беспомощно к анализу (разделению признаков по их отличию), мотивационная активность приобретает характер паранойи, сверхценных идей (вплоть до бреда преследования, величия, ревности…). Разновидность бреда зависит, видимо, от личностных ценностей человека и обстоятельств его жизни. Но есть и много общего в характере параноиков. Вновь обращаюсь к текстам Ганнушкина: «…это люди односторонних, но сильных аффектов: не только мышление, но все их поступки, вся их деятельность определяются каким-то огромным аффективным напряжением, всегда существующим вокруг переживаний параноика, вокруг его „комплексов“, его „сверхценных идей“»… Они «отличаются способностью к чрезвычайному и длительному волевому напряжению, они упрямы, настойчивы и сосредоточенны в своей деятельности; если параноик приходит к какому-нибудь решению, то он ни перед чем не останавливается… будучи убежден в своей правоте, параноик никогда не спрашивает советов, не поддается убеждению и не слушает возражений… Но и потерпев поражение, он не отчаивается, не унывает, не сознает, что он не прав, наоборот, из неудач он черпает силы для дальнейшей борьбы».

Кратко — о социальных тупиках мотивационной активности. Здесь примерами служат такие экстремистские тенденции в обществе, как шовинизм, национализм, хроническая международная изоляция, экстенсивная экономика… Одним словом, любого рода крайности и сверхнапряжения.

Человек — явление социально-биологическое, точнее сказать — экологическое. Неразрывно и причудливо переплетены социальные и биологические причины и следствия развития личности, общества, природы.