Дефицит внимания, избыток эластичности

В начале 1990-х молодая ученая-новатор в образовательной психологии из Университета Джорджии по имени Бонни Крэмонд заметила странность в постепенно накапливавшейся литературе, посвященной синдрому дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ). Дети, описываемые в тех исследованиях, казалось, имеют много общих черт с теми, о ком шла речь в статьях об одаренных детях[72]. Например, считалось, что детей и из первой, и из второй категории легко отвлечь и у них неуемный аппетит на подвижность.

Вроде бы отрицательные качества. Вообще-то, когда в начале ХХ века это нарушение описали впервые, врачи считали, что оно как-то связано с некоторым легким дефектом развития мозга[73]. Такой взгляд на СДВГ отставили к 1990-м, но с этим диагнозом по-прежнему ассоциировалась заметная стигма. Крэмонд это не давало покоя. Более того, она подозревала, что СДВГ может на самом деле оказаться полезным для мышления людей с этим синдромом. А ну как эти особенности СДВГ соотносимы с положительными свойствами личности – с целеустремленностью, продуктивностью и способностью быстро производить идеи?

Крэмонд решила провести эксперимент, по сути сводившийся к проверке эластичного мышления у детей с диагнозом СДВГ, а также провести проверку на СДВГ среди детей, участвующих в учебной программе для эрудитов. Исследовательница обнаружила поразительное пересечение результатов. Треть детей с СДВГ явили такие высокие результаты, что этих детей можно было брать в элитные и сверхизбирательные обучающие спецпрограммы, а четверть детей из программы для эрудитов оказались с СДВГ – в четыре-пять раз выше, чем в среднем у населения. Для Крэмонд та работа стала началом долгой карьеры, посвященной изучению одаренных детей.

В наши дни СДВГ никакой особой стигмы своему носителю не сообщает, детей иногда диагностируют ошибочно – просто потому, что родители ищут средство «излечения» того, что в их детях есть просто естественная и здоровая повышенная активность. Постановка ошибочного диагноза – парадокс: в последние годы мы сильно продвинулись в понимании СДВГ. Результаты, полученные Крэмонд, мы теперь способны объяснить на нейронном уровне, что возвращает нас к системе вознаграждения и ее роли в мотивации людей к исследованию и новых идей, и новых мест.

Нет такой отдельно взятой структуры или системы мозга, которая отвечает за все черты СДВГ. Но ключевые из них можно отнести на счет того же самого контура «вентральная область покрышки – прилежащее ядро» в системе вознаграждения, на которую наткнулся Олдз[74]. При СДВГ дофаминовые рецепторы тех структур повреждены, что приводит к ослаблению деятельности структур вознаграждения в мозге. В результате устойчивый поток подкрепления довольства, какой подталкивает людей без СДВГ к их целям, у диагностированных пожиже.

В итоге людям с СДВГ трудно производить кое-какие повседневные действия. Но это расстройство приводит и к противоположному результату. Поскольку повседневная жизнь в таком случае может казаться однообразной и скучной, мозг пытается скомпенсировать это, ища себе дополнительную стимуляцию. И вот так, когда мозг с СДВГ натыкается на задачу, которая кажется ему по-настоящему интересной, – то есть на задачу, которая сразу стимулирует контуры вознаграждения в мозге, – он становится этой задачей одержим и сверхсосредоточен на ней.

Самая известная особенность СДВГ – как раз та, что более всего увлекла Крэмонд. Эта особенность проявляется, когда ослабленный поток вознаграждения оказывается недостаточным, чтобы внимание не соскользнуло с того, чем ум в данный момент занят, на стимулы из окружающей среды или на мысли, производимые каким-нибудь другим участком мозга. В результате, подобно детям в классе под присмотром снисходительного учителя, нейронные цепи человека с СДВГ пуляют идеями, почти никак на них не сосредоточиваясь и без всякой цензуры.

Вмешивающиеся мысли способны сбить человека с выбранного маршрута и привести к смещению от одной цели к другой прежде, чем первая цель достигнута. Но приблудные мысли иногда оказываются дельными. И в таких случаях они порождают необычные, но конструктивные связи и ассоциации, какие не пришли бы в голову «нормальным» людям, а потому людям с СДВГ легче дается производство идей и оригинальное мышление. И к добру, и к худу, мышление людей с СДВГ – менее скованное, более эластичное. А потому, хотя многие считают СДВГ расстройством мышления, людей с этим синдромом также можно рассматривать как идеально скроенных для нынешней бурной и переменчивой среды. На этой стадии эволюции СДВГ, как рассуждала Крэмонд, может оказаться преимуществом.

Такой взгляд на предмет поддерживает и интересная новая теория, согласно которой СДВГ развился у нашего вида как ответ на требования переменной среды, когда мы вели кочевой образ жизни охотников и собирателей. Те кочевники жили в среде, какая в некотором смысле напоминает нашу нынешнюю, цивилизованную, – вечно переменчивую и полную непредсказуемой угрозы. В таком контексте эластичное мышление, гибкое внимание и жажда приключений, особенно разведка неведомых территорий, могли оказаться полезными.

Эту теорию проверили в одном исследовании, проведенном на кенийском кочевом племени ариаалов[75]. Они всегда были бродячими скотоводами почти без всякого жира в теле и с хроническим недоеданием. А тут, лет пятьдесят назад, сколько-то кочевников откололось от основной группы и перешло к оседлости; эти люди стали заниматься сельским хозяйством. Недавно антрополог из Университета Вашингтона изучил в обеих группах, насколько часто встречается вариант гена, связанный с СДВГ. Обнаружилось, что среди скитальцев, постоянно имеющих дело с переменами, те, у кого ген СДВГ есть, в общем и целом питались лучше. Зато среди тех, кто осел, люди с этим геном, как выяснилось, заметно недокормленны.

Кочевые ариаалы с СДВГ, судя по всему, лучше приспособлены процветать в бурных условиях своей жизни, тогда как оседлым ариаалам СДВГ – помеха во многих сельскохозяйственных делах, где требуется сосредоточенность. Во всем этом есть для нас мораль. Всего пару десятилетий назад наше общество походило на оседлых ариаалов, и СДВГ только мешал. Зато в сегодняшние бурные времена мы больше похожи на кочевых ариаалов, а потому СДВГ может оказаться полезным.

СДВГ в общем и целом – особенность недозрелого ума, и когда дети взрослеют, они обычно вырастают и из СДВГ. Но есть у нас этот синдром или нет его, мы все наделены большей или меньшей склонностью исследовать или использовать, скитаться или сосредоточиваться. Исследователь-теоретик трудовой занятости Майкл Кёртон опередил свое время, когда в 1970-е годы запечатлел как раз это различие в своей теории стилей мышления – теории адаптеров и новаторов[76].

Кёртон описывал адаптеров как личностей сосредоточенных, но негибких: они «предпочитают все делать лучше, применяя испытанные старые методы». Такие люди обычно благоразумны и осторожны, словно бы неуязвимы для скуки. Они могут казаться «душными и не предприимчивыми, влюбленными в системы и правила, – писал Кёртон. – Новаторы же – мыслители эластичные, им нравится искать новые подходы к задачам. Зачастую их легко отвлечь, они плохо управляют своим временем и предлагают менее знакомые и иногда менее приемлемые решения, которые в корпоративном мире нередко наталкиваются на сопротивление. Такие люди могут казаться и грубиянами, даже друг другу».

У любого из нас может быть свое предпочтение того или иного типа мышления, но коммерческим компаниям нужны и те, и другие мыслители, и в компаниях, где подходящее равновесие не найдено, считал Кёртон, жди неприятностей. Не исключено, что это верно и для наших личных отношений: личность на одном конце Кёртонова спектра нередко лучше всего сочетается с человеком с другого конца. Принимая особенности друг друга, любитель правил и их нарушитель способны уравновешивать друг друга со взаимной пользой, но вовсе не обязательно с изъянами обеих личностей.