Милтон Эриксон и разговорный гипноз

Милтон Эриксон и разговорный гипноз

В свое время Милтон Эриксон (Milton Erickson, 1901–80) был самым почитаемым и прославленным гипнологом в мире, а после его смерти вышло много книг и статей о нем, о его технике и ее приложении. Его влияние огромно, и в некоторых странах люди чуть ли не обожествляли его. Но ему пришлось сражаться в неравном бою, чтобы завоевать признание. Будучи подростком, он заболел полиомиелитом, так что в какой-то мере был инвалидом, и в последние годы жизни перемещался только в инвалидной коляске. А в его зрелые годы мир до такой степени не верил в чудесные исцеления, производимые Эриксоном, что Американская медицинская ассоциация пыталась даже отнять у него лицензию. То были шизофренические 1950-е годы, и его просто не поняли.

Эриксон был превосходным врачом. Ему нравилось быть экстремально гибким в своем подходе — независимо от того, использовал ли он гипноз или нет, были ли его сеансы длинными или короткими, происходили ли они в его офисе в Фениксе, штат Аризона, или где-то еще. Он мог быть агрессивным и мягким, напористым и гибким. Однажды, в крайне драматической ситуации, занимаясь лечением одного человека, который целый год был парализован и не мог ни ходить, ни говорить, Эриксон оскорбил его так, что тому пришлось сделать над собой усилие и ответить ему, а потом встать и покинуть кабинет, потому что он не мог больше этого слышать. Это типично для терапевтических методов Эриксона — он никогда не оставлял симптом в покое, но производил изменение в нем — в интенсивности, в частоте, в местонахождении, в чем угодно. Он любил говорить, что легче направить реку в другое русло, чем перекрыть ее.

Часто он не шел ни на какие уступки; он вылечил молодого человека от ужасных угрей, заставив мать мальчика выбросить все зеркала в доме во время двухнедельных каникул. Когда дело касалось гипнотического введения, он обнаружил, что воображаемые приборы более эффективны, чем реальные предметы. Вместо того, например, чтобы заставлять своих пациентов смотреть на настоящий кристаллический шарик, он просил их смотреть на воображаемый. Это потому что он всегда стремился проникнуть в бессознательное пациента, которое, как он верил, содержит ресурсы и знания, необходимые для выздоровления. Мобилизация воображения — это скорейший путь к бессознательному.

Вместе с верой, что каждый человек поддается гипнозу и что неудача введения в гипноз отражает скорее неспособность гипнотизера, а не пациента, он предпочитал адаптировать свою технику к объекту, а не следовать ограниченному репертуару. И это можно понять, ибо те исследователи, которые утверждают, что определенный процент людей не гипнотизируется вообще, опробовали на своих объектах более или менее ту же самую технику и не проявляли того рода гибкости, которой был знаменит Эриксон. Коллега Эриксона, Эрнст Росси, добавил бы к этому, что гипнолог должен быть чувствительным к природному ритму активности и покоя своего клиента, и тогда шансы загипнотизировать человека сильно возрастают, если время введения совпадет с периодом покоя.

Эриксон был настолько искусным гипнотизером, что снова поднял вопрос о том, нельзя ли загипнотизировать человека против его воли. Однако его жизнь и деятельность не могут дать нам ответа. Он брал тех пациентов, которые уже знали, что он гипнотизер, и тем самым на каком-то уровне уже дали свое согласие. Я по-прежнему продолжаю отстаивать сказанное в предыдущих главах, что человека нельзя загипнотизировать против его воли и нельзя заставить делать вещи, которых он иначе не стал бы делать.

Большинство техник Эриксона основано на отвлечении объекта от его сознательного внимания и барьеров. Так, например, в технике «мой друг Джон» пациент представлял, будто в комнате вместе с Эриксоном находится еще один человек, Джон. Эриксон описывал, какой этот Джон замечательный объект для гипноза, и проходил вместе с ним все ступени воображаемого введения, пока сам пациент не оказывался в трансе. В то время как многие применяемые сегодня техники прибегают к использованию слов, Эриксон умел погружать в транс только посредством действия. Фактически он определял гипноз как совместное переживание, обмен идеями всевозможными способами. Контакт с пациентом, в особенности с его подсознанием, решал дело. Так, в качестве демонстрации, он загипнотизировал пару раз не разговаривающих по-английски испытуемых, просто показывая мимикой постепенное вхождение в транс.

Один из его хорошо известных методов — это «техника замешательства», когда путем серии обескураживающих действий и непрекращающегося отвлеченного разговора он доводил объекта до своего рода отчаяния, так что тот уже жаждал получить ясные внушения, на которые он смог бы прореагировать; и в этот момент Эриксон давал внятное внушение для вхождения в транс или его углубления. Пациент находил прибежище от замешательства в трансе. Похожий метод возбуждения любопытства у объекта, когда он делал паузы и промедления, чтобы вызвать настроение ожидания и подорвать бдительность объекта. Несловесная параллель этого метода — прерванное рукопожатие: держа руку, словно готовую для рукопожатия, он вдруг останавливался и начинал вместо этого делать рукой двусмысленные вещи; он мог вызвать каталепсию руки у объекта, показывающего при этом признаки вхождения в транс.

Никто не ставил так высоко доверие, как Эриксон. В качестве одной из его наиболее общих техник введения он просто начинал рассказывать пациенту очевидные истины. «Вы удобно сидите в своем кресле. — Совершенно верно, нечего возразить. — Ваши руки лежат на подлокотниках кресла. — Разумеется, доктор Эриксон. — Вы чувствуете, как ваши ступни давят на пол, а тело — на кресло». И так далее, в том же духе. Произнеся с полдюжины таких истин, Эриксон достигал момента, когда говорил: «Ваши веки чувствуют тяжесть» или нечто в этом роде, и пациент уже готов был это принять, потому что Эриксон завоевал его доверие, пересказывая так долго бесспорные истины. Но он приобретал не только доверие; указывая на вещи, которые являются истинными, хотя и бессознательными, если к ним не привлекать особого внимания, Эриксон приспосабливал своего клиента к изменению состояния сознания и таким образом готовил его к переводу в гипнотический транс. Он понимал, что завоевать доверие — значит выиграть половину битвы; ибо если вы верите в авторитет человека, его внушения имеют для вас вес. Одним из главных несловесных методов, которым пользовался Эриксон для приобретения доверия, было тонкое отражение языка тела своего пациента, ритма дыхания, интонации и прочего.

Эриксон мог победить даже тогда, когда пациент решал сопротивляться или если был упрямым и беспокойным. Это фактически являлось его специализацией, и он разработал несколько техник (называемые «техники для утилизации», поскольку они утилизировали то поведение, которое объект представлял оператору) специально, чтобы, не показывая вида, преодолевать сопротивление. Во всех своих терапевтических стратегиях он предпринимал интервенцию, но делал это очень тонко, чтобы усилить целительное воздействие посредством укрепления автономности индивидуума. Он диктовал и манипулировал, работая с симптомами пациента, но как жить дальше после того, как эти симптомы были сняты, оставлял полностью на сознательный выбор самого человека.

Приводим описание одного из наиболее удачных приемов Эриксона, в котором использована техника преодоления сопротивления, «двойная связь»:

Один из сопротивляющихся пациентов однажды заявил Милтону Эриксону: «Хотя вы и способны гипнотизировать других, но меня вы не загипнотизируете!» Эриксон пригласил пациента к лекционному креслу, попросил сесть и сказал: «Я хочу оставить вас здесь бодрствующим, бодрствуйте как можно более активно, еще более и более активно бодрствуйте». Объект мгновенно погрузился в глубокий транс. Он столкнулся с двухуровневым сообщением: «Идите сюда и входите в транс» и «оставайтесь бодрствующим». Он знал, что если бы последовал за внупиениями Эриксона, то вошел бы в транс. Поэтому решил не следовать им. И все же, отказавшись следовать за внушением оставаться бодрствующим, он вынужден был погрузиться в транс.

Эриксон добивался своего, но не отнимал свободу действия у пациента; он подрывал его сопротивление, но сохранял автономию.

Он развил также простой, но мощный способ преодоления сопротивления терапевтическим внушениям. Он вставлял терапевтические внушения между внушениями для поддержания транса. Таким образом, внимание пациента еще до того, как он начинал противиться терапевтическому внушению, уводилось на поддержание транса. Точно так же, когда Эриксон видел, что в терапевтических целях пациенту важно что-то делать, чего тот не хотел бы делать, он не просил его об этом прямо. Вместо этого Эриксон просил его сделать еще что-то другое, что тот был еще меньше расположен делать. Таким образом, пациент, выбирая свободно сам, что ему делать, брался именно за ту вещь, которую Эриксон ставил на первое место.

Если вы сегодня пойдете к гипнологу, то он будет говорить с вами долго, мягко и убедительно. Именно Эриксон довел до совершенства технику разговора при гипнотическом введении. Возможно, у Эриксона это использование языка было естественным и инстинктивным, но теперь оно интенсивно анализируется. Перечисление всех нюансов заняло бы слишком много времени, но здесь приводятся лишь некоторые примеры искусства разговора, разработанные Эриксоном и его последователями.

Некоторые слова повторяются все снова и снова, например, «и». Однако, связывая посредством «и» зачастую логически не связанные предложения, Эриксон мог глубже погружать клиента в гипнотическое состояние. «Вы сидите на кресле, и ваши руки покоятся на подлокотниках кресла (две само собой разумеющиеся очевидности), и ваши веки становятся тяжелыми, и вы чувствуете сонливость, и теперь вы уже вряд ли сможете их открыть….» Другая техника — это задавать вопросы, требующие ответа «да», так что пациент все время соглашается с процессом гипнотического введения. «Приятно же быть спокойным и расслабленным, не так ли?» «Вы же хотите решить ваши задачи?» Согласие и доверие, многократно повторенные, решают все. В любом случае вопросы часто оказываются более сильными, чем прямые утверждения, так как они, по-видимому, оставляют решение на усмотрение клиента: «Можете вы мне сказать, на что похоже погружение в глубокий сон?» Такой вопрос поощряет засыпание, при этом не выглядит как команда. Вопрос «Вас это удивляет?» заставляет пациента открыть рот от удивления и дает ему возможность измениться. Могут применяться также и замаскированные вопросы типа «Я не знаю, как глубоко вы хотели бы войти в транс». Команды могут быть также скрытыми, спрятанными в кажущееся безобидным утверждение: «Я не хочу, чтобы вы расслаблялись настолько, чтобы не слышали моего голоса». Легкое ударение на выделенных курсивом словах, с изменением тона и ритма, делает их внушением, нацеленным на бессознательное.

Как только необходимая степень доверия или летаргии достигнута, гипнотизер школы Эриксона может вводить некоторые силовые слова — «должны», «невозможно», «можете». «По мере того, как вы глубже и глубже входите в трансовое состояние, вы не сможете открывать глаза. Как бы вы ни старались, невозможно открыть глаза. Вы настолько расслаблены, настолько глубоко расслаблены (повторение — это еще одна хорошая техника Эриксона), что должны заснуть… Вы не можете поднять ваши руки…» Еще одна похожая техника — это использовать слова, привлекающие внимание, такие как «ну», «теперь», «очевидно», быть может, только с чуточкой симпатии в голосе: «Теперь вы чувствуете сонливость; очевидно, вы знаете, как расслабляться; ну, теперь вы можете глубже войти в гипноз». Джон Гриндер и Ричард Бэндлер поясняют смысл того, когда Эриксон использует силовые слова или нечто неопределенное:

Руководство, которым я пользуюсь, следующее: я не хочу, чтобы кто-нибудь, с кем я провожу гипноз, в чем-нибудь провалился. Если я внушаю что-то, в чем можно легко убедиться, я, по всей вероятности, стану применять слова «могли бы», «хотели бы», такие, что мы называем сослагательным наклонением. «Ваша рука могла бы начать подниматься…» Таким образом, если я попрошу о чем-то, чего не возникнет, человек не «провалится». Если же я намекаю на что-то, совершенно не поддающееся проверке, я скорее буду использовать слова, содержащие намек на подчинение: «Это позволит вам глубже погрузиться в транс» или «Это делает вас более расслабленным». Поскольку эти внушения невозможно проверить, он не сможет заключить, что провалился.

Эмоциональные слова, иногда называемые «якорями», очень важны. Достаточно изучив, какие слова могли бы запустить у клиента эмоциональную реакцию, как негативную, так и позитивную, Эриксон приправлял свою беседу этими словами, чтобы мобилизовать эмоциональную энергию в терапевтических целях.

Однако та техника, которой Эриксон прославился больше всего, — это техника аналогий и метафорических рассказов; на этот счет у него, по-видимому, был особенный дар. Уверен, что некоторые из историй были заготовлены и отшлифованы заранее, другие же сочинялись на ходу: в этом метафорическом стиле Эриксон мог мыслить столь же ясно и молниеносно, как и в нормальном ассоциативном стиле. Рассказы его очень часто личные, взятые из его собственной жизни, которую он кроил для подходящего момента с целью переосмысления проблемы пациента. Многие из рассказов слишком длинные, чтобы цитировать, но приведем один коротенький эпизод, заостряющий внимание на том, что подсознанию следует доверять, когда хочешь сделать правильную вещь в правильное время:

Многие люди очень переживали, потому что мне уже было четыре года, а я не умел говорить. Причем сестра моя, которая на два года моложе меня, уже говорила, и она до сих пор говорит, однако так ничего и не сказала. И многие огорчались, так как я был четырехлетним мальчиком, который еще не умел говорить. Моя мама сказала успокаивающе: «Придет время, и он заговорит».

Просто и к месту. И все рассказы всегда были нацелены на одно и то же: «Сначала смоделировать мир пациента, потом проиграть этот смоделированный мир». Рассказы и метафоры занимали воображение и питали положительные эмоции пациента; Эриксон с тем же успехом использовал анекдоты, каламбуры и загадки. Они расслабляли пациента и делали его открытым для образного, метафорического содержания, ибо, по сути, они были притчами его собственной проблемы и выхода из нее. Они могли содержать скрытые действия-команды. Особенно знаменит случай с мальчиком, который в двенадцать лет все еще мочился в постель. Родители испробовали все средства от терпения до кнута и пряника. Эриксон обнаружил, что мальчик любит бейсбол, поэтому он рассказал ребенку о мышечном контроле, необходимом для профессиональной игры в бейсбол. Чтобы поймать мяч, сказал он, все мышцы должны сжаться в нужный момент, а чтобы отпустить мяч, необходимо расслабить все мышцы в нужный момент, а иначе мяч не полетит туда, куда ты его хочешь послать. Если ты сумеешь это сделать правильно, заключил Эриксон, то это будет большое, настоящее достижение. Мальчик перестал мочиться в постель.

И снова, быть может еще изощреннее, работая с сексуальными трудностями у супружеских пар, он заставлял их говорить вместо этого о еде, самой общей метафоре для секса. Он заставлял женщину согласиться, что она наслаждается, откладывая начало, тогда как муж стремится перейти к самому главному. Если клиенты начинали замечать, к чему Эриксон ведет, он тут же менял предмет разговора, но возобновлял его время от времени. И он заканчивал внушением, казавшимся просто хорошим советом, что они однажды выберут вечер, чтобы приятно поужинать вместе, — в надежде, что обильный ужин приведет к обильному сексу.

В этом случае не применялось никакого гипноза. Однако большинство своих историй Эриксон рассказывал загипнотизированным людям, потому что верил, что в трансовом состоянии мы инстинктивно понимаем главный смысл рассказа, не отдавая себе отчета в том, что мы делаем. Как это метко заметил врач Ли Уоллас: то были истории «для третьего уха». Смысл истории впитывается и действует на бессознательное. Более того, будучи в восприимчивом состоянии, мы даем семенам историй глубже укореняться в душе. Однако смысл рассказа — это еще половина терапевтической цели; хорошая история оставляет хорошее ощущение, — какое остается у вас, когда вы покидаете кинотеатр после просмотра хорошего фильма. Взращивание этого хорошего ощущения также часть терапии Эриксона, его рассказики всегда неизменно усиливали чувство жизни, позитивное, поддерживающее рост и волю к переменам в собственной жизни. Они рассказывали о достижениях, о преодолении барьеров, о новых горизонтах.

Теоретически, Эриксон больше всего интересен в своем очевидном разрыве с предположением Фрейда о том, что регрессия — это путь к большинству проблем, причиненных прошлым. Подобно дзэн-буддисту, Эриксон работал с «настоящим» пациента, с его «здесь и теперь», веря в то, что каждый из нас обладает ресурсами для совершенного здоровья и что мы должны сосредоточиться скорее на самосовершенствовании, чем на исправлении ошибок прошлого. Более того, поскольку он думал, что «ваше сознательное мышление может быть очень разумным, однако ваше бессознательное гораздо умнее», терапевтический процесс вовсе не обязан был стать «прозрением» — перемещением чего бы то ни было в сознание. Он верил, что мы имеем ресурсы в нашем прошлом, чтобы преодолеть любое препятствие. Если вы решили проблему в прошлом, вы можете сделать так снова. Таким образом, он говорил своему пациенту, как тот решил какую-то проблему в прошлом, а затем воссоздавал в уме загипнотизированного пациента те же самые условия для настоящего.

Милтон Эриксон умер больше двадцати лет назад, но можно с уверенностью сказать, что его труды повлияли на каждого гипнотерапевта, и с каким бы из них вам ни довелось встречаться, он будет применять некоторые из его техник. Я бы описал Эриксона как своего рода поэта. Есть разница между его гипнотической и «вводящей в транс» поэзией и тем родом поэзии, который взывает преимущественно к интеллекту. Главная черта гипнотической поэзии — у нее свой четкий, убаюкивающий ритм; эти постоянные повторения; она прибегает к смутной образности и содержит неясности, которые усыпляют разум. Все это представлено в методах Эриксона. Он был художником.