Личность и демократия

В качестве антипода к понятию «авторитарная личность» в литературе встречается упоминание о «демократической личности». Впервые термин «демократический характер» был использован Гарольдом Лассуэллом, американским социологом, который первым применил теорию психоанализа для объяснения политических процессов. В 1946 году он представил перечень отличительных признаков демократического характера: (1) «открытое эго», под которым подразумевается установка на теплое, неравнодушное отношение к другим людям; (2) способность разделять ценности других и делиться своими ценностями с другими; (3) ориентация скорее на многие, чем на единственную ценность; (4) доверие к окружающим людям и уверенность в них, а также (5) относительная свобода от страхов и тревожности[338]. По его мнению, на базе личности такого типа формируется гражданин демократического общества. Лассуэлл полагал, что демократия оказывается прочной только в том случае, если опирается на массовую «демократическую личность» со своим характером, темпераментом, установками и ролями. Гражданин демократического общества, по его мнению, будет разделять демократическую доктрину, сохранять позитивную идентификацию со всем человечеством, проявлять в определенной мере активное и информированное участие в общественных делах.

Согласно «Толковому словарю обществоведческих терминов» Н. Е. Яценко, демократическая личность характеризуется такими чертами как уважительное и доверительное отношение к людям, терпимость и склонность к поискам компромиссов, высокая информированность и самостоятельность суждений, гражданственность и социальная активность, благоразумие и приверженность общечеловеческим ценностям.

Е. Б. Шестопал считает, что демократический тип личности в противоположность авторитарному характеризуется открытостью мышления и терпимостью к инакомыслию, способностью к компромиссам и свободой от бессознательной тревоги, приоритетом рационального начала в выборе политической позиции, отсутствием стремления к подавлению других, признанием людей равными и активной жизненной позицией[339].

В связи с попыткой найти особый тип личности релевантный демократии, на мой взгляд, представляет интерес концепция психологически здорового индивида, представленная Э. Фроммом[340] в 1956 году. Фромм не называл представленную им констелляцию качеств демократическим характером. Как известно, он весьма критично относился к современному ему американскому демократическому обществу, которое назвал «обществом потребления». Но очевидно, что портрет здорового индивида в его описании представляет собой противоположность садомазохистской, авторитарной личности. Он описывает пять тенденций, определяющих здоровое развитие индивида[341]:

1. Приобщенность в противовес нарциссизму.

2. Преодоление и созидательность в противовес разрушительности.

3. Укорененность и братство в противовес кровосмешению.

4. Чувство тождественности и индивидуальность в противоположность стадному конформизму.

5. Потребность в системе ориентации в противоположность потребности в поклонении: разум в противовес иррациональности.

Если попытаться кратко резюмировать эту концепцию, то здоровое развитие индивида движется от состояния симбиотического слияния, группового нарциссизма, связанности с отдельными людьми основанной на принципе кровнородственных отношений к индивидуации и братским отношениям со всеми представителями человечества. На смену отношениям, основанным на симбиотической зависимости, должны прийти отношения, основанные на любви (понимаемой как основанной на уважении заботы о другом без потери собственной индивидуальности и независимости), на смену разрушительности — творчество, на смену конформистского принятия чужого мировоззрения — опора на собственный разум.

Однако, как упоминалось выше, в отношении концепции демократической личности, в целом, нет столь детальных эмпирических исследований и глубокого теоретического обоснования, как в отношении авторитарной.

Американские политологи Габриэль Алмонд и Сидней Верба[342] отказались от психоаналитического способа объяснения и, основываясь во многом на психокультурном подходе, в начале 60-х гг. предложили теорию гражданской политической культуры и политической социализации, которая была призвана объяснить политическое поведение людей. Они выделили три чистых типа политической культуры, а также одну смешанную (гражданскую культуру), которая характерна для государств с демократическим типом правления.

Первый тип чистой политической культуры был назван ими парохиальной (патриархальной, «местечковой») культурой. Для нее характерно отсутствие у населения знаний о политике и каких-либо ожиданий от политической системы. В эту категорию попадают политические культуры африканских родовых обществ и автономных местных общин. Чистая паро-хиальная культура обычно встречается в самых простых традиционных системах с минимальной политической специализацией.

Второй тип — подданническая культура. В данном случае подданный знает о существовании специализированной правительственной власти; он эмоционально ориентирован на нее, возможно, гордится ею либо, напротив, испытывает к ней неприязнь; он оценивает ее как легитимную или нет. Но это отношение только к «нисходящему потоку» политической системы. Оно носит в основном пассивный характер. Этот тип культуры отличается в целом невысоким уровнем активности граждан.

Третий — участнический (партиципаторный, активистский) тип культуры характеризуется вовлечением граждан в политическую жизнь, их включенностью в общественные дела. Они склонны ориентироваться на «активистскую» роль личности в политике.

С демократией согласно этой теории совместим лишь определенный тип политической культуры — гражданская политическая культура, являющаяся сочетанием подданического и участнического типов. Носитель гражданской политической культуры оказывает давление на власть, но в то же время сохраняет к ней лояльность; он должен быть активным, но не проявлять активность постоянно, лишая власть возможности действовать.

Политическую культуру можно рассматривать на разных системных уровнях: на уровне общества страны в целом, на уровне социальной группы (класс, нация, этническая группа), на личностном уровне.

С точки зрения этой классификации, политическая культура в современной России, в целом, безусловно является подданнической, если не брать во внимание отдельные небольшие группы населения, например, жителей сильно отдаленных сельских районов, сохраняющих порохиальныю культуру, или узкую прослойку гражданских активистов, являющихся носителями участнической политической культуры. Но общей картины это не меняет. Данные соцопросов демонстрируют, что для российских подданных достаточно характерны подавленное недовольство и недоверие по отношению к властным институтам, которые в то же время сочетаются с весьма высоким уровнем доверия к центральной власти, рейтинг которой закономерно взлетает во время военных акций (в Чечне, Южной Осетии, Украине, Сирии). Такое амбивалентное отношение к власти демонстрируют достаточно типичные высказывания, которые мне приходилось слышать в повседневной жизни:

«Путин конечно мафиозник, но он все делает правильно! Вот с чиновниками у нас беда — у них совсем совести нет!»,

«Коррупция конечно есть у нас. Но что же с ней сделаешь, если с ней один Путин борется!» и т. п.

С другой стороны, видимо, именно наследием подданической культуры можно объяснить разброд и внутренние конфликты в среде современной российской оппозиции и в среде гражданских активистов в целом. Ведь в условиях подданической культуры у людей не формируется навык построения горизонтальных деловых взаимоотношений, взаимодействие привычно лишь в рамках вертикальной иерархии, и общение в качестве равноправных субъектов — это то, чему российскому гражданскому обществу еще длительное время придется учиться. Этим же можно объяснить и то, что деятельность иерархически организованных организаций в России фактически оказывается более эффективной.

Освоение политической культуры индивидом происходит в процессе политической социализации. В соответствии с концепцией И. Истона и Дж. Дениса политическая социализация состоит из нескольких этапов. Первичная политическая социализация, т. е. усвоение первых политических символов, происходит в 3–4 года посредством влияния семьи, средств массовой информации, ближайшего социального окружения. В 11–13 лет представления о политической власти персонализируются в виде образов конкретных людей. В 14–16 лет подросток оперирует абстрактными понятиями, связанными с политикой («власть», «право», «свобода» и т. д.)

В литературе упоминается, что политическая социализация может носить «вертикальный» (воздействие политической среды на личность, являющейся пассивным объектом воздействия), «горизонтальный» (индивид является равным участником процесса социализации) и смешанный характер.

Целью упомянутой выше теории политической социализации является изучение процесса становления личности как субъекта именно политической деятельности. Так с точки зрения Г. Алмонда и С. Верба, хотя характер воспитания в родительской семье в ранние годы жизни имеет значение, он не оказывает решающего влияния на политические установки взрослого индивида. Все же, на мой взгляд, однако, не стоит игнорировать и более ранний этап первичной социализации, над которым собственно политическая социализация надстраивается. Хотя видимо было бы необоснованно выводить политические ориентации индивида исключительно из общих закономерностей развития ребенка, все же интересны концепции, которые объясняют политическое поведение ранним детским опытом личности, хотя конечно они имеют свои ограничения и подвергались критике. В частности, в этом отношении интересна работа Ллойда Демоза «Бархатная революция: детские корни демократических движений в Советском союзе и восточной Европе»[343], впервые опубликованная в 1990 году, т. е. в канун интенсивных демократически-ориентированных преобразований в СССР и восточноевропейских странах.

Демоз говорил, что главной мыслью его психоисторических работ было то, что реформа воспитания детей всегда предшествует политической реформе. В частности, демократические реформы в СССР и восточной Европе, с его точки зрения, связаны с изменениями в характере воспитания. Он пишет, что отношение к детям в России вплоть до 20 века было крайне суровым. Суровое отношение к детям было обычным делом по всей Европе, но уже в 18 веке оно стало вызывать осуждение. В России же традиционные жестокие приемы воспитания детей не встречали настоящего противодействия вплоть до 20 века. Он полагает, что двухвековая отсрочка реформы воспитания детей как раз и является причиной двухвекового запаздывания политической реформы в России по сравнению с Западом.

Демоз отмечает, что политические кошмары царской и сталинской России были точным воспроизведением кошмаров традиционного русского детства. Широко распространенные детоубийство, жестокие побои и другие формы физического насилия над детьми становились моделью психологического насилия со стороны Кремля, КГБ и ГУЛАГа.

Он указывает на значение традиции тугого пеленания для формирования характера ребенка: страх независимости, перепады настроения, потребность во внешнем контроле являются результатом длительного периода пеленания, эмоциональной заброшенности и холодности со стороны родителей. Как спе-ленутые дети плачут, когда их освобождают от бандажа, — настолько непривычно такое состояние, — так же точно и взрослые, которые физически и эмоционально были спеленуты как дети, требуют возврата тоталитарных оков прежней политической системы. Длительное тугое пеленание (состоящее в перевязывании ребенка в несколько слоев на протяжении всего первого года жизни) в России сошло на нет только в первой половине 20 века. В Западной Европе этот обычай прекратил существование уже в 18–19 веках.

Демоз считает, что хотя после революции 1917 года и были сделаны некоторые попытки изменить традиционные приемы воспитания детей, — особенно путем учреждения детских яслей, в которых психологическое насилие со стороны родителей было сведено до минимума, — прогресс был очень медленным вплоть до 1930-х годов, когда жизнь советских детей стала больше походить на детство в других современных странах. В образованных семьях детей перестали туго пеленать, порка стала неприемлемой и родительское тепло стало понемногу рассеивать «дух рабства», до тех пор пронизывавший все детство.

Стиль воспитания принятый в обществе отражался и на характере его лидеров. Л. Демоз приводит следующие примеры:

Мать Ленина, сама испытавшая на себе традиционные приемы «закалки», такие, как регулярное заворачивание в холодное влажное полотенце, воспитывала его в «спартанской манере», включавшей обычные в то время пеленание и участие кормилицы. Сообщается, что он не умел ходить почти до трех лет и считался «буйным, неуправляемым» ребенком, «часто приходившим в ярость». Он вырос эмоционально холодным человеком, безжалостным к врагам, а демократические свободы его интересовали мало.

У Сталина был отец-алкоголик, который имел обыкновение устраивать жене и детям «страшные избиения», бил их сапогами и пытался убить. Мать тоже била сына. Сталин, в свою очередь, бил собственных детей. Демоз констатирует, что можно было заранее сказать, что, став лидером, он погубит миллионы сограждан.

По контрасту, родители Горбачева (который родился в 1931 году) относились к нему как к личности, и детство его, по воспоминаниям одного товарища тех лет, было «очень счастливым». Демоз пишет, что Горбачева едва ли можно назвать страстным борцом за демократию, однако чертами характера он очень сильно отличался от предшественников. Обладая спокойным и ровным уже в детстве характером и способностью испытывать романтические чувства к женщинам, в том числе к своей жене, он мог представлять ту часть советского народа, которая не нуждалась больше в политическом пеленании и насилии и могла выдержать демократическую реформу.

Демоз делает следующий вывод: «Когда Горбачев пришел к власти, прошло пятьдесят лет с тех пор, как начал рассеиваться кошмар традиционного русского детства, поэтому в Советском Союзе многие стали считать, что не нуждаются больше в тоталитарных лидерах, насильственной коллективизации и ГУЛАГе.

Конец коммунизма был вызван не экономическим упадком (на самом деле в предшествующее ему десятилетие наблюдался экономический прогресс) и не миллиардными затратами Америки на повышение мощности своего вооружения (как утверждал Рональд Рейган), и не в том дело, что коммунизм «одряхлел и отмер», по выражению одного писателя.

Мирные революции, в отличие от насильственных, являются результатом того, что в свое время родители стали больше любить детей. Это не революции ненависти, а революции любви. Эти революции производятся не экономическими классами, а психоклассами, новыми типами историче-скойличности»[344]. По его мнению, значительный прогресс воспитания советских детей в 20 веке изменил русскую ментальность и заложил основу для грандиозных политических перемен, которые наблюдались в 80-е годы.

Таким образом, можно предполагать, что впервые отношение человека к свободе и власти закладывается еще в довербальный период. В то же время, психоаналитические концепции подвергались критике и вызвали определенное разочарование в связи с тем, что они абсолютизировали роль раннего развития и не позволяли достаточно точно прогнозировать политическое поведение.

Есть отечественное исследование, в котором было обнаружено, что разные стили семейного воспитания (демократический, либеральный, попустительский и авторитарный), реализуемые родителями, приводят к формированию у детей разных способов восприятия политической власти[345].

Выше я постарался представить спектр теоретических подходов, так или иначе объясняющих поведение членов демократического общества. По всей видимости, все эти объяснения следует воспринимать как частичные, т. к. реальная ситуация включает сложное переплетение индивидуальных, микро- и макро-социальных факторов, которое стоит рассматривать с точки зрения системной или полевой парадигмы.

Россия последних лет, в силу очень резкой поляризации ценностных позиций, является идеальным местом для проведения исследований авторитарной и демократической личности. Можно предполагать, что личности с демократическими предпочтениями сейчас тяготеют к объединению в культурно ориентированные некоммерческие организации и в организации несистемной оппозиции, а авторитарно ориентированные индивиды включаются в организации под эгидой РПЦ, «Единой России», системных партий и т. п. Было бы весьма интересно исследовать различие психологических черт индивидов, входящих в эти общественные объединения.

Что касается психотерапии, то любая глубинная психотерапия (экзистенциально-гуманистическая или психоаналитически-ориентированная) ненамеренно способствует развитию черт, которые присущи «демократическому характеру»: внутренний локус контроля, лучшая интроспекция, способность определять свои личные потребности, более высокая толерантность к различиям между людьми, связанная с тем, что индивид изжил травмы, случавшиеся в процессе его собственного развития, большая способность договариваться в случае разногласий. Также психотерапия способствует укреплению самооценки и чувства собственного достоинства, что может быть определенным противоядием от того, чтобы компенсировать чувство личной неуверенности через отождествление с «сильным» вождем и мнимыми успехами государства. Конечно эти черты автоматически еще не приводят к формированию гражданина (в демократическом смысле). Как указывали Алмонд и Вербе демократические качества индивида сами по себе не являются политическими установками[346]. Тем не менее, психотерапия как теоретическая и практическая дисциплина, на мой взгляд, может способствовать, с одной стороны, росту личности (в направлении психологического здоровья как оно было описано Э. Фроммом), с другой, изживанию тоталитарного травматического опыта.