Тоталитарная травма народов СССР и психоистория социального характера россиян

Чтобы понять масштаб коллективной травмы, о которой идет речь, необходимо помнить о социально-политических условиях, в которых пришлось жить нескольким поколениям жителей СССР (давностью лет и усилиями современной пропаганды эта память на сознательном уровне стирается). Поэтому, для того чтобы хотя бы умозрительно представить через что пришлось пройти нашим недавним предкам позволю себе на время отойти от психологического дискурса и совершить краткий экскурс в историю.

Массовые политические репрессии в Советской России, вопреки довольно распространенному мнению, начались отнюдь не во времена Сталина, а сразу же после прихода большевиков к власти. Можно выделить несколько периодов репрессивной политики: репрессии периода гражданской войны и «красного террора» (1918–1923 гг.), репрессии в рамках политики раскулачивания начала 30-х гг., «большой сталинский террор» 1937–1938 гг., борьба с диссидентами в постсталинский период.

Гражданская война 1917–1922 гг. и репрессии 20-х гг.

Методы подавления, использовавшиеся большевиками, были крайне жестокими, о чем свидетельствуют сохранившиеся документы. Кроме того, важно иметь в виду, что они были направлены не только на тех, кто оказывал активное сопротивление большевистской революции, а в целом на социальные классы и сословия, которые были объявлены враждебными (бывшие помещики, офицеры, предприниматели, священники, кулаки). Поэтому репрессиям подвергались люди, которые ничем не были виноваты перед большевиками, кроме факта своего происхождения. Ради удержания власти и осуществления своих фанатических планов большевики были готовы приносить любые человеческие жертвы. Переписка Ленина развеивает мифологический образ человеколюбивого, любящего детей «доброго дедушки» Ленина, романтический образ честных большевиков-ленинцев и миф о том, что политика большевиков в ленинский период проводилась в интересах народных масс.

Продразверстка и методы, которыми ее проводили большевики, вскоре привели к крестьянским волнениям. Одно из восстаний вспыхнуло в Пензенской губернии. Оно было спровоцировано тем, что руководившая продразверстской известная революционерка, коммунистка Евгения Бош застрелила крестьянина, отказавшегося сдавать хлеб. Вот какие указания В. Ульянов (Ленин) отправил 9 августа 1918 года (т. е. еще до официального введения большевистского красного террора) в Пензенский губисполком и товарищу Бош по этому поводу: «Необходимо произвести беспощадный массовый террор против кулаков, попов и белогвардейцев; сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города»[128]. 11 августа в связи с Пензенским восстанием Ленин отправил телеграмму следующего содержания:

«Т-щи! Восстание пяти волостей кулачья должно повести к беспощадному подавлению. Этого требует интерес всей революции, ибо теперь везде «последний решительный бой» с кулачьем. Образец надо дать.

1. Повесить (непременно повесить, дабы народ видел) не меньше 100 заведомых кулаков, богатеев, кровопийц.

2. Опубликовать их имена.

3. Отнять у них весь хлеб.

4. Назначить заложников — согласно вчерашней телеграмме.

Сделать так, чтобы на сотни верст народ видел, трепетал, знал, кричал: душат и задушат кровопийц кулаков.

Телеграфируйте получение и исполнение. Ваш Ленин.

P. S. Найдите людей потверже»[129].

В августе 1920 года началось крупное восстание, которое подняли доведенные до отчаяния продразверсткой, голодом и террором крестьяне Тамбовской губернии. Исторические документы приоткрывают ужасающие факты — при подавлении восстания большевики применяли химическое оружие, заключение в концлагеря, взятие заложников из мирного населения и массовые расстрелы. Вот выдержки из документов:

Приказ штаба Тухачевского от 12 июня 1921 г.: «Приказываю: леса, где прячутся бандиты, очистить ядовитыми газами, точно рассчитывать, чтобы облако удушливых газов распространялось полностью по всему лесу, уничтожая все, что в нем пряталось»[130].

В соответствии с приказом Полномочной Комиссии ВЦИК № 116 от 23 июня 1921 г., подписанного В. А. Антоновым-Овсиенко и М. Н. Тухачевским[131] рекомендовалось брать заложников, то есть людей, которые не принимали участие в восстании, а потом расстреливать их:

«Опыт первого боевого участка показывает большую пригодность для быстрого очищения от бандитизма известных районов по следующему способу чистки. Намечаются особенно бандитски настроенные волости и туда выезжают представители уездной политической комиссии, особого отделения, отделения военного трибунала и командования вместе с частями, предназначенными для проведения чистки. По прибытии на место волость оцепляется, берутся 60—100 наиболее видных лиц в качестве заложников и вводится осадное положение. Выезд и въезд в волость должны быть на время операции запрещены. После этого собирается полный волостной сход, на коем прочитываются приказы Полномочной Комиссии ВЦИК № № 130 и 171 и написанный приговор для этой волости. Жителям дается 2 часа на выдачу бандитов и оружия, а также бандитских семей, и население ставится в известность, что в случае отказа дать упомянутые сведения заложники будут расстреляны через два часа.

Если население бандитов и оружия не указало по истечении двухчасового срока, сход собирается вторично и взятые заложники на глазах у населения расстреливаются, после чего берутся новые заложники и собравшимся на сход вторично предлагается выдать бандитов и оружие. Желающие исполнить это становятся отдельно, разбиваются на сотни и каждая сотня пропускается для опроса через опросную комиссию представителей Особого отдела и Военного трибунала. Каждый должен дать показания, не отговариваясь незнанием. В случае упорства проводятся новые расстрелы и т. д».

На всем протяжении «красного террора» большевики активно использовали институт социального заложничества, когда в ответ на сопротивление большевистской власти проводились групповые казни представителей враждебных классов, не имеющих к этим действиям никакого прямого отношения. Институт заложничества был распространен большевиками также и на партии, с которыми раньше они были соратниками по революции — анархистов и социалистов-революционеров. Так в ответ на убийство товарища Урицкого по официальным данным было расстреляно 500 человек, по неофициальным количество казненных было значительно большим. В частности казням подверглись бывшие офицеры царской армии — их связывали колючей проволокой и топили в Финском заливе. В ответ на покушение на Ленина, совершенного эсеркой Каплан, по данным опубликованным ЧК было расстреляно 90 человек, по неофициальным данным — более 300. Примечательно, что среди расстрелянных были люди, которые не имели ровным счетом никакого отношения к партии социалистов-революционеров — бывшие царские министры, офицеры, служащие кооперативных учреждений, присяжные поверенные, студенты, священники[132].

Отношение Ленина и к террору, и к юстиции характеризует следующая цитата: «Суд должен не устранить террор; обещать это было бы самообманом или обманом, а обосновать и узаконить его принципиально, ясно, без фальши и без прикрас. Формулировать надо как можно шире, ибо только революционное правосознание и революционная совесть поставят условия применения на деле, более или менее широкого»[133].

По оценкам историков в результате массового террора организованного большевиками (включая несанкционированные внесудебные расправы) с 1917-го по 1922 год было убито около 2 миллионов человек[134]. Всего в ходе Гражданской войны в 1917–1922 гг. от голода, болезней, террора и в боях по оценкам историков погибло от 8 до 13 млн. человек.

Раскулачивание 1920—30-х гг.

В 1928–1932 годах происходило насильственное лишение зажиточных крестьян, использующих наёмный труд, всех средств производства, земли и расселение их в пределах областей или за их пределами. Согласно постановлению Политбюро ЦК ВКП (б) «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации» от 30 января 1930 года кулаки были разделены на три категории: первая категория — контрреволюционный актив, организаторы террористических актов и восстаний, вторая категория — остальная часть контрреволюционного актива из наиболее богатых кулаков и полу-помещиков, третья категория — остальные кулаки.

Главы кулацких семей 1-й категории арестовывались, и дела об их действиях передавались на рассмотрение спецтроек, состоящих из представителей ОГПУ, обкомов (крайкомов) ВКП (б) и прокуратуры. Обычно они приговаривались к высшей мере.

Члены семей кулаков 1-й категории и кулаки 2-й категории подлежали выселению в отдалённые местности СССР или отдалённые районы данной области на спецпоселение. Кулаки, отнесённые к 3-й категории, расселялись в пределах района на специально отводимых для них за пределами колхозных массивов землях. По данным исследователя репрессий В. Н. Земскова в итоге кампании было раскулачено около 4 млн. человек[135], из них в 1930–1940 гг. в кулацкой ссылке побывало 2,3 млн., умерло там 700 тыс. человек[136].

Голодоморы в СССР

Продразвесткой был спровоцирован голод в Поволжье 1921—22 гг., который унес жизни около 5 млн. чел. Также имел место голод в 1946–1947 гг. после окончания Великой отечественной войны. Наиболее известным является украинский голодомоор — массовый голод, охвативший в 1932–1933 гг. территорию Украинской ССР. Версии о причинах этой трагедии расходятся от объяснения ее некомпетентностью советского руководства и общей плохой ситуацией в сельско-хозяйственном производстве до намеренного «усмирения голодом» населения с целью подавить протестные настроения против власти большевиков на территории Украины. За вторую версию свидетельствует то, что на момент Голодомора имелись запасы продовольствия, которые могли предотвратить массовую гибель людей. В частности, в этот период, производился экспорт миллионов тонн зерна за границу. А также посредством замалчивания факта голода была заблокирована возможность предоставления иностранной продовольственной помощи.

Массовый голод приводил к тому, что люди употребляли в пищу кукурузные качаны, стебли, сушёную солому, травы, гнилые арбузы, картофельную шелуху. Были зарегистрированы факты употребления в пищу мяса кошек, собак, павших лошадей, случаи каннибализма[137]. Во время Голодомора на Украине по разным оценкам от голода погибло от 4 до 7 миллионов человек.

Сталинский террор 30х-40-х гг.

В 30-е гг. террор распространился не только на людей, ранее объявленных представителями враждебных классов, но и на самих большевиков и их сторонников. Начиная с 1934 года были уничтожены многие бывшие соратники Ленина, занимавшие видные партийные и военные должности. А с 1937 года, с начала «большого сталинского террора», стали активно сажать в лагеря членов семей так называемых «врагов народа». Их несовершеннолетних детей помещали в детские дома. Репрессии хотя и в меньшем масштабе продолжались в период Великой отечественной войны. Тех, кто высказывал сомнения в победе СССР в войне, или говорил о преимуществах немецкого вооружения, обвиняли в пораженческих настроениях и пособничестве врагу. Люди, попадавшие в немецкий плен или вывезенные на принудительные работы в Германию, приговаривались после возвращения к десяти годам лагерей за измену Родине.

То, что приходилось пережить жертвам репрессий, подробно описано в художественных произведениях А. Солженицина и В. Шаламова, но здесь я процитирую одно из немногочисленных научных исследований, проведенных Кристиной Солоед[138] в начале 2000-х годов. Автор провела ряд интервью с бывшими узниками сталинских лагерей:

Первым сильным, шокирующим переживанием для репрессированных были арест и первые дни пребывания в тюрьме. Самым тяжелым было нахождение в камере-одиночке или в специальном так называемом «пенале», куда человека помещали в ожидании приговора.

Воспоминание одного из участников:

«(Во время вынесения приговора) меня удалили, помню, и водрузили в коридорный конверт. Это, знаете, такая квадратная кабиночка, где можно только вокруг своей оси вертеться. И там держали меня очень долго. И я весь потом, помню, обливался потом… от одного расстройства, от одного только этого события страшного. <…> (После вынесения приговора) меня вернули в ту камеру, откуда меня взяли. Меня там не узнали. Я был потрясенный страшно. Я не мог ни с кем говорить, и со мной истерика была. Ну, я помню, меня на носилках отнесли в тюремную больницу, там полежал несколько дней, потом пришел в себя… (у меня были) спазмы горла, я не мог ничего сказать от волнения…»

Человека с самого начала в тюрьме, а потом в лагере, часто раздевали, осматривали, унизительно «шмонали», проверяли, не спрятано ли что-то во рту, в заднем проходе, отбирали все личные вещи, вытаскивали резинки из белья. Люди переживали стыд, смущение, окончательно понимали, что имеют дело с садистами.

Во время следствия сотрудники применяли пытки и издевались над заключенными, женщин насиловали, могли на ночь поместить в камеру к уголовникам, чтобы на утро выбить из них признание. Самой распространенной пыткой было лишение сна. Заключенные не выдерживали унижения и пыток, и нередко кончали или, по крайней мере, хотели покончить с собой.

Одна из участниц так описывала этап из московской тюрьмы к месту заключения:

«С вещами поехала я по этапу вместе с уголовниками, с селедкой, без воды… Единственной радостью для заключенных было помыться в бане в пересылочных тюрьмах. Этап был, наверное, труднее вот этих 8 месяцев (в тюрьме). Никакими словами это не опишешь! Это несравнимо ни с каким Освенцимом! Когда каждый день живешь с мечтою о смерти и думаешь: господи, хоть бы кто налетел, хоть бы кто пристрелил! Когда каждую минуту мечтаешь умереть любым способом. И все время хотелось умереть».

Другой участник рассказывал:

«(Едешь) в таком пассажирском вагоне. Ой, это ужасно, кошмар… иногда в туалет не попадешь, а если попадешь, то там — такое издевательство. Чтобы пойти и выполнить свою нужду, так надо на колени чуть не вставать, просить ради Бога. А тем более, среди этих стражей очень много садистов было. Им как-то по вкусу все это было. Это же страшные садисты!»

Работа в лагере была для большинства людей непосильно тяжелой. Они испытывали унижение от того, что не могли справиться с нормами, выбивались из сил, многие, особенно на лесоповалах, не выдерживали больше года, погибали от изнурения и голода.

Изнуряющий Голод в лагере погружал людей в состояние регресса, когда все мысли и переживания вращались вокруг пайки, а еда становилась единственной ценностью. Воспоминание еще одного участника интервью:

«Когда живой человек, близкий человек Вам пишет, а Вы не в состоянии с ним общаться, это, конечно, нелегко было. И уже (становилось) как-то безразлично. Понимаете, видишь эту нищету, этот голод, холод, уже не до писем было. Слушайте, что может радовать? Если бы накормить бы меня, это было бы радостью. А когда вечно, понимаете, тебя одолевает голод, холод, нужда и грязь, и нечисти, и издевательства, самое главное, и моральное (унижение) такое, тут уже не до писем было. Слушайте, какие там письма, какие там родственники! Боже мой!»

Доходяги — истощенные от голода и работы люди, вместе с больными, попадали в больницу, умирали. Хоронили их, как правило, в ближайшем рву, за оградой лагеря, без могил и крестов.

Депортации

Еще одной формой репрессивной политики советской власти, начиная с 1918 года были депортации народов. Насильственному переселению подвергались казаки, эстонцы, латыши, литовцы, поляки, финны, немцы, калмыки, ингуши, чеченцы, азербайджанцы и другие народы[139].

В частности, в мае 1944 году войсками НКВД была произведена депортация крымских татар. Депортируемым отводилось от нескольких минут до получаса на сборы, после чего их на грузовиках транспортировали к железнодорожным станциям. Оттуда эшелоны с конвоируемыми отправлялись к местам ссылки. По воспоминаниям очевидцев тех, кто сопротивлялся или не мог идти, иногда расстреливали на месте. В дороге ссыльных кормили редко и зачастую солёной пищей, после которой хотелось пить. В некоторых составах ссыльные получили еду в первый и в последний раз на второй неделе пути. Медицинского обслуживания не было. Умерших выносили из вагона и оставляли на станции, не давая хоронить[140],[141],[142].

Всего в 1930—1950-е гг. было депортировано от 6 до 6,4 млн. человек; во время транспортировки и в период нахождения в ссылке умерли не менее 1,2 млн. человек, то есть примерно каждый пятый[143].

Преследования интеллигенции

Гонения и различные формы давления на интеллигенцию на протяжении истории Советского государства принимали разные формы и начались практически сразу после прихода большевиков к власти. Самой мягкой формой воздействия была высылка из страны, но ей подвергались далеко не все, и эта практика за редким исключением прекратилась после 1930 года.

Первая крупная репрессивная акция большевиков против интеллигенции получила название «Философского парохода». Осенью 1922 года два немецких судна доставили из Петрограда в Штеттин более 160 человек, в основном, философов и университетских преподавателей. Акция была связана с тем, что в мае 1922 года Ленин предложил заменить применение смертной казни для активно выступающих против советской власти высылкой за границу. Л. Троцкий прокомментировал эту меру так: «Мы этих людей выслали потому, что расстрелять их не было повода, а терпеть было невозможно»[144]. По всей видимости, это «великодушие» на фоне обычных карательных мер, применяемых большевиками, было связано с желанием продемонстрировать «человеческое лицо» советского режима и получить признание правительствами других стран.

После первых пароходов высылки интеллигенции за границу и в отдалённые районы страны продолжались. Высылаемым запрещалось брать с собой деньги и имущество — разрешалось взять с собой лишь две пары кальсон, две пары носков, пиджак, брюки, пальто, шляпу и две пары обуви.

Однако в 30-е годы репрессии против интеллигенции и независимой научной мысли приобрели намного более радикальные и жесткие формы. Приведу только некоторые примеры.

Так после высылки в 1929 году из СССР Троцкого, опекавшего психоанализ, стали проводиться гонения на это направление психологической мысли. Ниспровержение психоанализа началось в научных учреждениях и в учебных заведениях. В печати и на научных конференциях зазвучали призывы к самокритике и публичному отречению от «идеологически неверных взглядов». Ученые, обращавшиеся к психоанализу, были вынуждены признаваться в ошибках, раскаиваться в «политической близорукости», называть его антимарксистской, реакционной теорией, несовместимой с классовыми задачами советского общества.

В середине 30-х гг. началась политическая кампания по преследованию генетики. Классическую генетику стали публично называть «фашистской наукой», стало осуществляться преследование учёных, а в конце 30-х гг. аресты. В 40-е гг. с подачи академика Лысенко генетику стали именовать «продажной девкой империализма». В 1940 году под стандартным для того времени предлогом — по подозрению в антисоветской деятельности — был арестован директор Института генетики АН СССР Николай Вавилов. Он был приговорён к смертной казни, затем приговор был заменен на 15 лет лагерей. Н. Вавилов умер в тюрьме в 1943 году. Некоторые другие видные ученые, занимавшиеся генетикой, были расстреляны.

Недовольство Сталина результатами переписи населения 1937 года (вместо ожидаемого прироста перепись показала уменьшение количества населения по сравнению с предыдущей) привело к аресту ведущих специалистов и руководителей Центрального управления народнохозяйственного учета, а затем к разгрому статистической службы страны[145].

Преследованиям по, зачастую, совершенно надуманным мотивам подвергались деятели литературы и искусства. В 1938 году в пересыльном лагере умер обвиненный в антисоветской агитации Осип Мандельштам. В 1939 году был арестован Всеволод Мейерхольд, он был обвинен в контрреволюционной деятельности. Под пытками у него «выбили» признание, и в 1940-м он был расстрелян. Его жена, написавшая жалобу на действия НКВД, была убита при невыясненных обстоятельствах. Дело Мейерхольда является примером распространенных случаев, когда жертвами репрессий становились люди, фанатично верившие в коммунистическую революцию и бывшие лояльными к действующей власти.

Писатели, избежавшие репрессий, но впавшие в немилость властей, были вынуждены жить в ситуации морального давления и нередко в бедственном материальном положении (М. Булгаков, М. Зощенко, А. Ахматова).

Практика шельмования и преследования, вызвавших недовольство режима литераторов, продолжалась и в брежневские времена. Можно вспомнить примеры Б. Пастернака, И. Бродского, дело Синявского и Даниэля.

Гонения на религию

В репрессивной политике Советского государства против религии выделяют три этапа: период 1917–1928 гг.; репрессии 1929–1942 гг., сменившиеся относительным смягчением отношения к религиозным организациям; притеснение религиозных организаций в период правления Хрущева.

Главными методами борьбы с религиозными конфессиями, кроме арестов и расстрелов священнослужителей, были конфискации зданий храмов, молитвенных домов, мечетей, синагог, лишение религиозных общин государственной регистрации, закрытие религиозных учебных заведений.

Первая мощная волна репрессий пришлась на годы «красного террора». В 1917–1919 гг. совершались самосуды и казни священнослужителей, сопровождавшиеся изощренными моральными и физическими издевательствами. В годы гражданской войны репрессии против духовенства были массовыми. 23 февраля 1922 года вышел декрет ВЦИК об изъятии церковных ценностей, находящихся в пользовании групп верующих. Установка руководства большевиков была выражена в письме Ленина «Членам Политбюро. Строго секретно» от 19 марта 1922 года: «<…> изъятие ценностей, в особенности самых богатых лавр, монастырей и церквей, должно быть произведено с беспощадной решительностью, безусловно ни перед чем не останавливаясь и в самый кратчайший срок. Чем большее число представителей реакционной буржуазии и реакционного духовенства удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше»[146].

В апреле-мае 1922 года в Москве и в июле в Петрограде были организованы судебные процессы, ряд крупных церковных иерархов были приговорены к смертной казни по обвинению в контрреволюционной деятельности. В 1918—19 гг. было расстреляно более 15000 человек, в 1921–1923 гг. — около 1000 человек[147]. С 1923 по 1929 года наблюдалось временное смягчение политики государства по отношении к религии.

Пик репрессий пришёлся на период Большого террора 1937–1938 годов. В 1937 году вышел секретный приказ НКВД, в соответствии с которым «церковники и сектантские активисты» были объявлены «антисоветскими элементами», подлежащими репрессиям. Согласно отчету наркома внутренних дел Ежова, в период с августа по ноябрь 1937 года было арестовано 31359 «церковников и сектантов», из них митрополитов и епископов — 166, попов — 9116, монахов — 2173, «церковно-сектантского кулацкого актива» — 19904. Из их числа приговорено к расстрелу 13671 человек, из них епископов — 81, попов — 4629, монахов 934, «церковно-сектантского кулацкого актива» — 7004[148]. В целом, с 1918 до конца 1930-х в результате социалистической борьбы с религией было расстреляно либо умерло в местах лишения свободы около 42 000 священнослужителей.

В период Отечественной войны руководство СССР отказалось от цели полного уничтожения религии и церкви и перешло к политике частичного возрождения религиозных институтов под жёстким контролем государства (фактически под курацией органов государственной безопасности). Для этого в 1943 году при СНК СССР был создан Совет по делам русской православной церкви и в 1944 году — Совет по делам религиозных культов. Тем не менее, аресты священников и активных мирян продолжались и в послевоенный период. Освобождение из лагерей и ссылок репрессированных по мотивам антирелигиозной борьбы произошло в конце 50-х годов.

В 1959 году, в период правления Хрущева, началась новая волна гонений на религию. Было закрыто более половины из десяти тысяч православных церквей, действующих в 1953 году.

Гонения коснулись не только православия, но и других конфессий. Национализировалось имущество католической церкви, арестовывались священнослужители, закрывались лютеранские приходы, в 40-е годы была запрещена деятельность Украинской греко-католической церкви. С конца 20-х гг. советская власть стала закрывать, а затем и разрушать буддийские храмы и монастыри, арестовывать лам, производить массовые расстрелы. К 1939–1940 гг. значительная часть монастырей и храмов Бурятии и Калмыкии были разрушены. Имущество буддийских храмов — живопись, скульптуры и книги — в основном уничтожали, частично помещали в музеи. К концу 30-х гг. буддийская традиция в Бурятии и Калмыкии практически была разрушена. К началу 40-х годов на территории СССР не осталось ни одного действующего буддийского храма.

Что касается нетрадиционных религиозных течений, то 16 марта 1961 года было принято Секретное Постановление «Об усилении контроля за выполнением законодательства о культах» в соответствии с которым были определены не подлежавшие регистрации «секты, вероучение и характер деятельности которых носит антигосударственный и изуверский характер: иеговисты, пятидесятники, адвентисты-реформисты».

Страх в обществе перед репрессиями в период правления Сталина носил тотальный характер. Одной из стратегий выживания была резкая смена места жительства после ареста родственника, даже ценой потери всего нажитого имущества. Отсутствие электронных баз данных в то время помогало скрыться от повышенного внимания НКВД. Родственники осужденных в страхе за свое будущее нередко отрекались от них, и даже меняли фамилию. Поскольку направленность репрессий в следующий момент времени была непредсказуемой, не редкостью было то, что люди, особенно занимающие руководящие должности, хотя и не чувствовали за собой объективной вины перед государством, хранили у себя дома «тревожный чемоданчик» с вещами первой необходимости на случай ареста. Черный воронок стал одним из символов сталинской эпохи. Репрессивная политика после смерти Сталина смягчилась, но не прекратилась полностью, как мы это видели на примере с религией.

Что касается оценки масштабов репрессий, то по данным правозащитной организации «Мемориал» в сталинский период в той или иной их форме пострадали по минимальным оценкам 38–39 млн. человек (включая осужденных по трудовым указам, депортированных, ограниченных в правах и пр.). Из них: 4,5 — 4,8 млн. человек были осуждены непосредственно по политическим мотивам, из них расстреляны примерно 1,1 млн., остальные попали в ГУЛАГ[149]. По приблизительным оценкам, число убитых и умерших в местах заключения и ссылке составило 4–6 млн[150]. Хотя точные цифры до сих пор не известны в связи с тем, что архивы КГБ до сих пор остаются закрытыми.

Для того чтобы в целом представить масштабы воздействия государственного террора на общество только до 1953 года и, соответственно, на общественное сознание, приведем вычисление сделанное историком В. П. Поповым[151]: Общее число осуждённых за политические и уголовные преступления в 1923–1953 годах составило не менее 40 млн. Если из общей численности населения вычесть лиц до 14 лет и старше 60, как малоспособных к преступной деятельности, то выяснится, что в пределах жизни одного поколения — с 1923 по 1953 г. — был осуждён практически каждый третий дееспособный член общества!

Конечно же, в политических репрессиях не было ничего нового для России. Беспрецедентен был только их масштаб и кажущаяся безосновность. Ведь их жертвами могли становиться и случайные люди, и советские чиновники, преданно выполнявшие приказы Сталина (в частности, было репрессировано около 20 тысяч сотрудников органов государственной безопасности, в том числе наркомы НКВД Ягода и Ежов). Нередко в лагерях ГУЛАГа находились близкие родственники высокопоставленных чиновников, а первые были вынуждены, как ни в чем не бывало ходить на работу и не проявлять никакого недовольства.

Для того чтобы оценить масштабы репрессивной политики большевиков, можно провести сравнение с количеством жертв политических репрессий в другие исторические периоды. Авторы «Чёрной книги коммунизма» указывают, что за период 1825–1917 годов в России было приговорено к смертной казни за политические преступления 6360 человек, в 3932 случаях приговоры были приведены в исполнение, — 191 с 1825 по 1905 год и 3741 с 1906 по1910 год, — но большевики превысили эти цифры уже к марту 1918 года, всего за четыре месяца своего пребывания у власти[152]. В соответствии с цифрами, указанными в этом же источнике в результате репрессивной политики советского государства в целом погибло 20 млн. человек[153]. При населении СССР в 1953 году 108 млн. — это 18 %, т. е. почти пятая часть народонаселения.

«Мягкая» репрессивная политика брежневского периода

Уголовное преследование диссидентов до 1960 года осуществлялось на основании п. 10 ст. 58 Уголовного кодекса РСФСР 1926 г. («контрреволюционная агитация»), предусматривающего лишение свободы на срок до 10 лет, а с 1960 года — на основании ст. 70 УК РСФСР 1960 г. («антисоветская агитация»), предусматривающей лишение свободы на срок до 7 лет и 5 лет ссылки. С 1966 года также была введена ст. 190—1 УК РСФСР «Распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй», предусматривавшая лишение свободы на срок до 3 лет. Иногда против диссидентов просто фабриковались дела по другим статьям уголовного кодекса. Кроме того, появилась новая практика борьбы с инакомыслием — объявление людей невменяемыми. Это позволяло без привлечения внимания мировой общественности изолировать диссидентов в психиатрические больницы. В качестве диагностических «масок» для репрессивных целей чаще всего использовались диагнозы «сутяжно-паранойяльное развитие личности» и «вялотекущая шизофрения».

Обращение с психиатрическими узниками было крайне бесчеловечным. Н. Адлер и С. Глузман[154] выделили следующие стрессоры физического и морально-психологического характера, которым подвергались «пациенты»:

Чрезвычайная скученность в камерах.

Отсутствие в камерах туалетов, что являлось наиболее мучительным стрессором физического характера. Отправление физиологических потребностей допускалось лишь в установленное администрацией время суток и в строго предусмотренные несколько минут для каждого.

Отсутствие возможностей для физической разрядки и пребывания на свежем воздухе.

Лишение элементарных юридических прав, неотъемлемых даже в тюрьмах и лагерях.

Лишение возможности иметь в камере бумагу и ручку, строгое ограничение поступления книг и журналов.

Лишение возможности находиться в одной камере с другими политическими узниками: каждый из них содержался в камере с исключительно тяжёлыми больными, совершившими тяжкие преступления.

В отличие от узников лагерей и тюрем, у заключённых в СПБ не было возможности обращаться к прокурору.

Многим пациентам спецбольниц не позволялось держать в палатах свои личные вещи. Вся входящая и исходящая корреспонденция пациентов прочитывалась; телефонами пользоваться не разрешали. Свидания происходили в присутствии надзирателя; как и в тюрьме, были запрещены многие темы для разговора.

Применялись такие меры, как инъекции сульфозина, применение атропинокоматозной терапии, инсулинокоматозная терапия, постоянное и длительное (годами) использование нейролептиков. Нейролептики в высоких дозах применялись, в том числе, как наказание за нарушения больничных правил и с целью «излечения» от антисоветских взглядов и высказываний. Узники подвергались избиениям со стороны санитаров.

Одним из морально-психологических стрессоров для инакомыслящих было отсутствие конкретного срока заключения. Длительное пребывание в психиатрических больницах влекло за собой стойкие психологические нарушения и социальные трудности у тех, кто оставался в живых. Некоторые жертвы карательной психиатрии выходили из стационаров с теми или иными тяжёлыми физическими последствиями для организма вплоть до нетрудоспособности, другие ощущали себя психически сломленными. Некоторые после освобождения замечали у себя ранее отсутствовавшие психические симптомы: чувство усталости, ухудшение концентрации внимания, возбудимость, вегетативные нарушения, раздражительность, ночные кошмары, временные состояния деперсонализации, острое чувство тоски.

Использование психиатрии в репрессивных целях продолжалось до конца 80-х годов. Согласно данным Международного общества прав человека, в целом по стране жертвами злоупотреблений психиатрией стали порядка двух миллионов человек[155]. В число жертв карательной психиатрии попадали не только диссиденты, но и люди, вступившие в конфликт с чиновниками по каким-либо неполитическим мотивам.

Что касается психологической атмосферы в обществе брежневского периода, то рядовой обыватель, конечно, не знал об узниках репрессивной психиатрии. Ушли в прошлое массовые репрессии сталинского периода. На официальном уровне о них ничего не говорилось, как будто их и не было. Истории о ночных арестах, о черных воронках передавались от родителей к детям изустно. Но, тем не менее, советский человек жил с постоянным чувством настороженности. Как телесное выражение страха на фотографиях того периода нередко можно разглядеть типичный для людей советского времени плечевой зажим.

Советский человек знал, что даже непубличное высказывание сомнений в коммунистических идеях или в правильности «линии партии», увлечение неодобряемой литературой или музыкой было чревато препятствиями в построении карьеры, вызовом на беседу в КГБ, разбором на комсомольском или партийном собрании, моральным остракизмом со стороны коллег и знакомых. Поэтому, если какой-либо гражданин и имел собственную точку зрения по политическими и идеологическим вопросам, то он предпочитал держать ее при себе. Распространение информации строго контролировалось (например, человек, читавший или давший кому то почитать книгу «Архипелаг Гулаг» рисковал получить реальный срок), тщательно отслеживались все контакты с иностранцами. Советский человек знал об этом и жил, ощущая недремлющий глаз КГБ за своей спиной. Каждый гражданин знал, что и, находясь у себя дома, со своей семьей он не остается без внимания государства. Ведь в СССР была регламентирована не только общественная, но и личная жизнь. Поэтому и семейные конфликты могли стать предметом общественного разбирательства по месту работы. Таким образом, взгляд «Старшего брата» не оставлял советского человека даже дома (хотя и без помощи «телекрана» как в романе Оруэлла).

Вот в таких условиях «выковывался» характер советского человека. Безусловно, что репрессии в тех или иных их формах оказывали неизгладимое влияние не только на психику их непосредственных жертв, но и на сознание невольных свидетелей, коллег, друзей и родственников, а также вольных и невольных доносителей, палачей и их близких. Приведенные выше цифры гибели людей в СССР ужасают, и, видимо, поэтому у россиянина выработалась защитная нечувствительность. Что значат по сравнению с этими цифрами гибель нескольких тысяч военнослужащих на Донбассе, да и существовали ли они?

Но возникает вопрос, существуют ли еще более ранние корни психологических особенностей людей, которые позволили совершаться чудовищному широкомасштабному насилию в, казалось бы, прогрессивном 20 веке.