Психологическая атмосфера

Безусловно, что люди в этот период испытывали большой спектр эмоций, но одной из основных в период «крымской эйфории» и последующих периодов стала откровенная или плохо маскируемая ненависть. «Ватники» чувствовали ее по отношению к «киевской хунте», «укрофашистам», Америке, «Гейропе», к «либерастам» и «пятой колонне». А многие представители «либералов» в свою очередь желали смерти Путину и посылали проклятия тем, кто его поддерживает, разражались гневными тирадами в адрес пассивно молчаливого большинства.

Агрессивные чувства многих россиян были направлены на Украину еще во времена Майдана. Как говорил об этом Александр Невзоров: «Это была настолько односторонняя и злобная реакция, что в ответ на совершенно однозначные кадры расстрела людей, в России начиналось чуть ли не ликование»[61]. На мой взгляд, может быть слово «ликование» здесь слишком сильное, но, по крайней мере, точно наблюдалось злорадство и полное отсутствие сочувствия. Регулярно приходилось слышать реплики и рассуждения о том, что «они сами виноваты», «свои своих же специально расстреляли», «это американцы устроили, нечего было с ними связываться» и «жизни свои Небесная сотня потеряла зазря». Как я уже писал выше, в последующем уровень гнева к Украине стремительно взлетел вверх в мае 2014 года.

С 2014 года на улице, не говоря уже об интернет пространстве, повседневным явлением стала агрессивная символика. Накануне празднования 70-летия победы в Великой отечественной войне и после него достаточно обычным явлением стали автомобили, инкрустированные не только георгиевской ленточкой, но и наклейкой с надписью «На Берлин!». Еще одним китчем стали наклейки и картинки, сообщавшие, что «Обама — чмо»! А на одной загородной территории для отдыха я даже видел деревянный щит, изготовленный каким-то умельцем, старательно инкрустированный ручной резьбой и содержащий видимо остроумное с точки зрения творца произведения объявление: «Куплю шкуру Обамы». Впрочем, это наиболее безобидные формы выплеска агрессии. Куда более серьезными по своему значению были акции «православных» радикалов — срывы концертов зарубежных исполнителей, нападения на людей, вышедших на митинг за мир с Украиной, нападение на выставку нонконформистов в Манеже, давление на исполнительные органы власти, которое привело к запрету некоторых спектаклей в России, в частности, оперы «Тангейзер». Не все эти происшествия напрямую относились именно к украинским событиям, но, тем не менее, они отражают возросший уровень агрессивности и нетерпимости в обществе.

Митинг против оперы «Тангейзер» 29 марта 2015 года, Новосибирск

Злоба, которая охватила россиян, сочеталась с инфантильной глупостью. Вот комментарий женщины в ФБ, написанный вскоре после того как турецкий истребитель сбил российский бомбардировщик над Турцией, и когда в ответ на это событие Ким Чен Ы пригрозил Турции применить ядерное оружие: «И не знаешь, где найдешь, а где потеряешь! Молодца! Все правильно. Мы такие, можем и пальнуть. Хочешь попробовать господин товарищ барин Эрдоган!» Возможно, и не стоило бы цитировать эту, мягко говоря, неумную фразу, но, к сожалению, она отражала весьма распространенное настроение.

С другой стороны, люди, являющиеся противниками аннексии Крыма, говорили и говорят, что чувствуют стыд за свою страну и вину перед украинцами.

Создается впечатление, что за эти два года, в целом, у россиян снизилась способность к обычному человеческому состраданию. Или, по крайней мере, сострадание стало сугубо избирательным. Так, например, с точки зрения представителей ура-патриотов заслуживают сострадания, погибшие во время пожара в Доме профсоюзов, но к «Небесной сотне» оно вряд ли может относиться. А если и выражается, то сквозь зубы, как формальная необходимость, соблюдаемая из приличия: «Ну, людей жалко. Погибли зазря». Так же, как уже упоминалось выше, у «ватников» чувство жалости и возмущения могло возникать, если погибал кто-нибудь из чиновников «ДНР», но никакого сочувствия не вызывали мирные жители погибшие при штурме боевиками Мариуполя. Конечно, подобного рода избирательность возникла и у представителей «либералов». Так в сети можно было встретить выражения злорадства по поводу трагической гибели сына Януковича.

Такое избирательное сочувствие дошло до того, что даже отношение к жертвам катастроф и терактов стало определяться их гражданством. С одной стороны, довольно неловко воспроизводить изречения, произносимые нашими соотечественниками в устной и письменной форме. Но, с другой стороны, я думаю важно иметь свидетельства того, до чего могут дойти взрослые дееспособные люди. И более всего поразительно то, как легко произошла эта моральная деградация. То, что случилось с россиянами, Александр Сотник метко назвал расчеловечиванием[62].

Вот реакции некоторых россиян (причем вполне социально успешных):

Из диалога двух мужчин после теракта в Париже:

— Я понимаю, что это не социально одобряемые мысли. Но думаю, нужно было бы больше Париж разбомбить. Ведь с нашей стороны больше человек погибло [имеется в виду в авиакатастрофе российского самолета над Синаем].

— Я тоже об этом думаю.

Комментарий в сети одного психотерапевта о тех, кто скорбит по погибшим в теракте в Париже:

«Сострадание-вариант эмпатии, об чем „пичалька“? Ну пострадают, погорюют, попиздят на тему „какой ужас“ — невелика потеря».

После этого теракта Фэйсбук предложил в знак поддержки пострадавших окрасить аватарки в цвет французского флага, что вызвало всплеск гневных реакций. Вот одна из них:

«Почему вы так легко меняете свой персональный Аватар, свою персональную идентичность, свой Лик на чужой флаг? <…> У вас сменилась политическая идентичность? Из-за первой атаки террористов?»

Похоже, что для некоторых жертвы терактов разделились по своей государственной принадлежности.

Но одновременно со скоротечной эйфорией, исступленной ненавистью и потерей нравственного чувства, поднимал голову страх. Открыто о страхе надвигающихся репрессий говорили и писали «либералы». Но, пожалуй, еще в большей степени страх охватил молчаливо-аполитичную часть общества. В кулуарах нередко приходилось слышать произносимые едва ли не в полголоса слова: «ходить на митинги очень опасно, там может произойти что угодно», «а вот ты на лекцию по политической тематике пошел, не боишься, что ФСБ отслеживает, кто там собирается, вдруг снова 37-й будет?», «я разделяю твои взгляды, но разве можно их так прямо высказывать?» Уже в феврале 2016 года, когда я пригласил одного знакомого на лекции общественного проекта «Новосибирский открытый университет» по курсу «Тоталитаризм вчера и сегодня». Он шутливо спросил: «А там после лекции сразу „оформлять“ не будут?» Страх такой знакомый по жизни в Советском союзе был полностью реанимирован за последние два-три года.

Проявлением страха объясняется и скрытая цензура на научных конференциях, в издательствах и учреждениях культуры. Так на конференции посвященной тревогам и страхам отклонили мой доклад о психических последствиях советского тоталитаризма, мотивируя это тем, что якобы он не соответствует теме конференции. Страхом объясняется и то, что не только государственные, но и негосударственные организации стали отказывать в предоставлении помещений для выступлений оппозиционеров, и других людей и мероприятий, которые ассоциировались с нелояльностью к текущей государственной точке зрения. Так в Новосибирске было отказано в предоставлении помещения для проведения фестиваля украинского кино, хотя это мероприятие никак не затрагивало политические темы, а в основном демонстрировало украинские фильмы 60–70 гг. Практически в последний момент было сорвано выступление Андрея Макаревича с лекцией в Новосибирске. Как и всегда в подобных случаях, администрация «Технопарка», в котором планировалось выступление, внезапно заявила, что в силу загруженности учреждения заказами все помещения будут заняты. С аналогичными ситуациями сталкивались и гражданские активисты, занимавшиеся организацией выступлений оппозиционных политиков или просто встреч, на которых обсуждались события, происходящие на Украине. Подобные процессы происходили во всех других городах.

Видимо, результатом нарастающего страха стало абсолютное безразличие обывателя ко всему, что происходит вокруг, интересным оставался только свой узкий личный мирок.

К концу лета 2015-го, по-видимому, чувство бессилия, полной неспособности влиять на то, что происходит, охватило большинство людей живущих в России, в том числе и гражданских активистов. Видимо, во многом на настроение либерально настроенной интеллигенции повлияло и полное поражение демократической оппозиции на выборах в Законодательное собрание в сентябре 2015 года. Опыт предвыборной компании в разных городах России показал, что то, кто будет допущен к выборам полностью определяется административными органами государственной власти, и правоохранительные, и судебные органы услужливо встают на ее сторону и выполняют ее заказ. И здесь не помогают ни финансирование предвыборной компании, ни активность кандидатов, ни самоотверженность волонтёров.

Об этом пессимистичном умонастроении людей, возникшем к осени, свидетельствуют как высказывания писателей и журналистов, так и репортажи с мест проведения протестных акций, а также данные соцо-просов. Приходилось слышать фразы, что новости уже читать не интересно — итак ясно, что будет.

Борис Акунин в августе 2015 года высказался следующим образом: «Писать о политике нет желания. Да и смысла. Все вы — все мы — так или иначе для себя давно определили, что нам нравится и что не нравится, кто хороший и кто плохой. Аргументы многократно изложены. Кого не сумел убедить — уже не смогу. Любой пост на политическую тему порождает лишь брань и еще больше распаляет вражду.

Думаю, что времена политики в России закончились. Не навсегда, конечно, а до поры до времени. Во всяком случае, словами на этом этапе уже ничего не изменишь. Камень сорвался, покатился под гору, набирая скорость. Не остановишь»[63].

Об апатии свидетельствовало и резкое снижение количества людей, приходящих на митинги. Хотя по данным Левада-центра на август 2015 года о готовности принять участие в политических акциях заявлял каждый десятый (10 %)[64], по факту на митинг против несменяемости власти к театру «Глобус» в Новосибирске пришло около 20 человек (при населении 1,5 млн.). В разговорах речь в основном шла о том, что массы зомбированы и их не разбудить. У некоторых активистов настроение было такое, что пора «валить». В митинге оппозиции «За сменяемость власти», который проходил в Москве в Марьино, приняли участие около 7 тыс. человек (при населении Москвы от 12 до 20 млн.), т. е. пришло 0,08 % численности населения. Увы, социологические опросы далеко не всегда точно отражают реальность. Либо возможно эти 10 % ждали именно массовых протестов (в соответствии с формулировкой вопроса в опросе), для того чтобы принять в них участие, но «нужная» масса еще не набралась. Если бы данные опроса Левада-центра отражали актуальную готовность людей, то на митинг в Москве должно было бы прийти, по меньшей мере, 1 млн. 200 тыс. человек, а в Новосибирске -150 тыс.!

Судя по всему, осенью 2015 года наступил пик псевдоединения и торжества конформизма. Число россиян, которые не согласны с присоединением Крыма к России достигло самого низкого значения с марта 2014 года — 3 %[65], а поддержка Путина доросла до 89,9 %[66].

С другой стороны, мало-помалу угас и радостный ура-патриотический подъем. Перестали быть слышны восклицания, что «Крым все-таки наш!» Люди возвращались к своему быту.

Вот такая атмосфера сложилась в России к концу 2015 года.