Влияние террора на психическое функционирование

Мы выживем, уедем на материк, быстро состаримся и будем больными стариками: то сердце будет колоть, то ревматические боли не дадут покоя, то грудь заболит; все, что мы сейчас делаем, как мы живем в молодые годы — бессонные ночи, голод, тяжелая многочасовая работа, золотые забои в ледяной воде, холод зимой, побои конвоиров, все это не пройдет бесследно для нас, если даже мы и останемся живы. Мы будем болеть, не зная причины болезни, стонать и ходить по амбулаториям. Непосильная работа нанесла нам непоправимые раны, и вся наша жизнь в старости будет жизнью боли, бесконечной и разнообразной физической и душевной боли.

Варлам Шаламов «Сухим пайком»

Синдром Вишера, или «болезнь колючей проволоки»

В 1918 году у людей, побывавших в лагерях для военнопленных, было описано состояние получившее название «болезнь колючей проволоки», или синдром Вишера. Проявлениями данной «болезни» были тоска, подавленное настроение, аутистическая замкнутость, апатия, непереносимость шума, ослабление памяти и концентрации активного внимания. Апатия приходила на смену страху и ужасу, возникающим в ответ на осуществляемое против человека насилие.

Синдром Минковского

Э. Минковски описал явления своеобразной эмоциональной анестезии вследствие длительных моральных и физических страданий у части узников нацистских концлагерей. Проявлениями этого синдрома являются деструкция личности, сужение круга интересов, преобладание примитивных, инстинктивных и импульсивных реакций.

Подробное описание того, что происходило с психическим состоянием людей непосредственно в период заключения в концентрационные лагеря представлено в работах В. Франкла, Б. Беттельхeйма, А. Кемпински.

«Стокгольмский синдром»

Термин «стокгольмский синдром»[103],[104] был введен криминалистом Нильсом Бейеротом во время анализа ситуации, возникшей в Стокгольме во время захвата заложников в августе 1973 года. 23 августа бежавший из тюрьмы Ян-Эрик Олссон в одиночку захватил банк «Kreditbanken» в Стокгольме, ранив одного полицейского и взяв в заложники четверых работников банка — трёх женщин и одного мужчину. По требованию Олссона, полиция доставила в банк его сокамерника Кларка Улофссона. Переговоры с террористами вел сам премьер-министр Швеции Улоф Пальме. Во время переговоров после Олссона трубку взяла одна из его заложниц и к удивлению переговорщиков сказала по телефону шведскому премьеру: «Меня подавляет, что полиция нападет и, возможно, убьет нас. Ян сидит здесь и защищает нас от полиции».

28 августа полиция провела успешную атаку, захватчики сдались, а заложников вывели целыми и невредимыми. Однако после освобождения, заложницы устроили скандал, не желая расставаться с захватчиками и умоляя не делать больно их новым «друзьям». Они сказали, что намного больше все это время боялись штурма полиции, и при этом многие из них расхваливали террористов, которые, с их слов, ничего плохого им не сделали. По некоторым данным, они за свои деньги наняли адвокатов Олссону и Улофссону. Сходные феномены наблюдались и в других известных случаях захвата заложников.

Механизм психологической защиты, который лежит в основе «стокгольмского синдрома» называется идентификацией с агрессором. Впервые действие этого механизма было описано Анной Фрейд в 1936 году. Идентификация с агрессором возникает у детей в процессе воспитания, которое не обходится без принуждения, и агрессорами, с которыми идентифицируется ребенок, являются родители. У взрослого человека этот инфантильный защитный механизм может активизироваться в стрессовых ситуациях. В ситуации террористического захвата, подобно ребенку, полностью зависимому от родителя, заложник отрицает страдания, причиняемые террористами, и идентифицирует себя с ними, чтобы выжить. Считается, что в этой ситуации он адаптивен, т. к. позволяет избежать конфронтации с преступниками, и, таким образом, с большей степенью вероятности сохранить свою жизнь.

Было замечено, что проявления аналогичные «стокгольмскому синдрому» довольно часто можно наблюдать не только в эпизодах преступного насилия, но и в обычной жизни во взаимодействии слабых и сильных, от которых первые зависят (руководителей, преподавателей, глав семейств и т. д.). Механизм психологической защиты слабых основывается на надежде на то, что сильная сторона проявит снисхождение при условии подчинения. Именно поэтому слабые стараются демонстрировать послушание — они надеются вызвать одобрение и покровительство сильного. Однако этот механизм действует не только на сознательном, но преимущественно на неосознаваемом уровне, и поэтому человек не понимает истинных мотивов своего поведения.

Что касается нашей темы, то граждане государств с диктаторской формой правления, использующей террористические методы, зачастую принимают сторону правительства. Это является сознательной или бессознательной стратегией, направленной на сохранение своей личной безопасности. При этом неизбежно возникающий гнев смещается с государственной власти на другие объекты, которые воспринимаются, как неспособные причинить непосредственный вред.

ПТСР

В 70-е годы в классификацию психических расстройств DSM-III была введена диагностическая единица «посттравматическое стрессовое расстройство». Под ним стало пониматься состояние, которое возникает в результате единичной или повторяющихся психотравмирующих ситуаций, выходящих за пределы обычных человеческих переживаний, например, когда пациент становится свидетелем убийства, переносит тяжёлую физическую травму, сексуальное насилие, подвергается угрозе смерти. Клиническая картина включает три группы симптомов: навязчивые воспоминания о травме, симптомы избегания (проявляющиеся в стремлении избежать всего того, что напоминает об этом событии), повышенную реактивность (настороженность, вспыльчивость, раздражительность, вегетативная лабильность и пр.).

Было выявлено, что 46 % людей, переживших холокост и сумевших после освобождения построить успешную карьеру, создать семьи, демонстрировали, тем не менее, симптомы посттравматического стрессового расстройства[105].

Эксперимент М. Селигмана и феномен выученной беспомощности

Эксперименты по выученной беспомощности начались с наблюдения Мартина Селигмана, которое он сделал в 1964 году во время опытов по формированию условного рефлекса у собак в психологической лаборатории Пенсильванского университета. Экспериментаторы хотели сформировать условный рефлекс страха на звук. В качестве негативного подкрепления использовался чувствительный удар электрического тока, который собаки, сидя в клетках, испытывали после того, как слышали звуковой сигнал. После нескольких повторений клетки открыли, чтобы проверить, начали ли собаки бояться звука. Экспериментаторы ожидали, что из-за сформированного рефлекса собаки, заслышав сигнал, будут убегать. Однако к их удивлению собаки не убегали, вместо этого они ложились на пол и скулили. М. Селигман сделал предположение, что собаки не пытаются избежать удара током не из-за отсутствия страха, а потому, что в ходе опыта они несколько раз попытались избежать его, и поскольку у них это не получилось, они привыкли к его неизбежности.

В 1967 году он провел следующий эксперимент: Были сформированы три группы собак. Первая группа могла избегать болевого воздействия, нажав носом на специальную панель. У второй группы отключение электрического устройства зависело от действий первой группы — болевое воздействие прекращалось, когда на отключающую панель нажимала связанная с ней собака первой группы. Третья, контрольная группа собак вообще не получала ударов током. В течение некоторого времени две экспериментальные группы подвергались воздействию электрошока в течение одинакового времени. После этого все три группы были помещены в ящик с перегородкой, через которую любая из них могла легко перепрыгнуть, чтобы избежать электрошока. Так и поступали собаки из группы, которая имела возможность контролировать удар, а также собаки контрольной группы. Собаки с опытом неконтролируемости ситуации метались по ящику, затем ложились на дно и, поскуливая, переносили удары током все большей и большей силы. Из этого был сделан вывод о том, что беспомощность вызывают не сами по себе неприятные события, а именно опыт их неконтролируемости.

Позже были проведены эксперименты, в которых изучалось влияние беспомощности и возможности контроля на психику человека. В 1976 году Э. Ланге и Дж. Родин[106] было проведено ставшее знаменитым исследование в доме престарелых Арден-Хауз в штате Коннектикут. Для его обитателей было создано два типа экспериментальных условий: жителям четвертого этажа дома престарелых предоставлялась увеличенная ответственность за себя и свой образ жизни, жителям второго этажа оставляли возможность вести обычный для пациентов образ жизни, в окружении внимания и заботы персонала. Различия между двумя группами оказались значимыми. При обследовании через три недели от начала эксперимента выяснилось, что 93 % экспериментальной группы стали чувствовать себя лучше, и только 21 % контрольной группы продемонстрировал такое же позитивное изменение. Средний уровень счастья отрицательного значения — 0,12 у «группы второго этажа» противопоставлялся средней оценке +0,28 у экспериментальной «группы четвертого этажа», а улучшение состояния пациентов по оценкам медсестер у «группы четвертого этажа» показало +3,97 против —2,39 у «группы второго этажа». Значительно различалось и время, потраченное на общение с другими пациентами и беседы с персоналом. Таким образом, оценки поведения жильцов подтвердили предположение о позитивном воздействии наличия личного контроля и возможности влиять на свою жизнь. Немаловажно и то, что различие между группами в уровне активности и состояния здоровья было зафиксировано и через 1,5 года. Однако здесь важно учитывать, что участники экспериментальной группы после окончания эксперимента продолжали контролировать решение повседневных жизненных вопросов.

Были проведены и другие эксперименты с участием людей. В одном из опытов было установлено, что переполненный лифт субъективно воспринимается как более свободный и вызывает меньшую тревогу у тех пассажиров, которые стоят ближе к панели управления. В другом исследовании две группы испытуемых должны были решать задачи при сильном шуме: одна из них никак не могла влиять на шум, другой же было сказано, что они смогут отключить звук в любой момент, но их просят не выключать его, если они еще могут терпеть. Вторая группа справилась с заданиями намного более успешно, хотя почти никто шум не отключал.

Селигман пришел к выводам, что выученная беспомощность формируется у человека к восьми годам и отражает его веру в степень эффективности его личных действий. Он указывал на три источника формирования этой модели поведения: 1) личный опыт переживания беспомощности; 2) опыт наблюдения беспомощных людей; 3) отсутствие самостоятельности в детстве.

Если возвращаться к нашей теме, то народам России в 20 веке пришлось пережить чудовищный по своей жестокости террор большевиков, беспрецедентные по своим масштабам и непредсказуемости сталинские репрессии, быть свидетелями подавления «демонстрации семерых» против вторжения советских войск в Чехословакию в 1968 году и наказания других несогласных, которые произошли уже после так называемой «хрущёвской оттепели» с ее кажущейся либерализацией общественной и политической жизни, чувствовать надзор со стороны комсомольских, партийных органов и КГБ. Все это приучило граждан к пассивному безропотному повиновению власти даже на рефлекторном уровне, когда любое возмущение, в принципе, воспринимается как совершенно бессмысленное и бесполезное.

Синдром выученной беспомощности собственно объясняет, почему так быстро угасли протесты 2011–2012 годов. Непосредственно после думских и президентских выборов мало кто сомневался, что они были сфальсифицированы, многие, в том числе не участвовавшие в публичных акциях, чувствовали возмущение и недовольство, а рейтинг Путина был невысоким. Но, как известно, первоначальный протестный энтузиазм быстро сменился разочарованием и апатией. Это произошло, несмотря на то, что методы борьбы с протестующими, если сравнивать их с методами многих других автократических диктатур, отнюдь не были экстремально жестокими. В основном они выражались в избиении отдельных активистов, проведении обысков с целью устрашения, массовых задержаниях участников протестных акций в Москве. Несколько позже были осуществлены несколько показательных политически мотивированных уголовных процессов против нескольких участников акции на Болотной площади и нескольких видных оппозиционеров. Этого оказалось достаточно для того, чтобы в сознании множества людей замаячил призрак сталинизма, прочно запечатленный в памяти общества. Также психологически понятно, что если насилие и преступления в обществе совершаются постоянно и человек не может противостоять им, он начинает воспринимать это как данность, с которой бесполезно бороться, и старается просто ее не замечать. Этим можно объяснить равнодушную реакцию российского общества на нарушение прав людей и произвол со стороны органов власти.

Далее мы рассмотрим, с помощью каких механизмов негативный опыт может передаваться от родителям к детям начиная с раннего детства и воспроизводиться в следующих поколениях.

Трансгенерационная передача травматического психического опыта

Активный интерес к проблеме межпоколенческой передачи[107] психической травмы возник в 60-е годы 20 столетия, когда клиницисты обратили внимание на то, что большое количество детей, родители которых пережили холокост, нуждаются в психологической помощи. У них возникали различные психологические проблемы, связанные с идентичностью, а также симптомы, напоминавшие последствия травмы, как будто бы они сами пережили ужасы холокоста. В связи с этим, была выдвинута гипотеза, что экстремальный травматизм может передаваться от поколения к поколению. Дети выживших, которые сами никогда не встречались с ужасами, пережитыми их родителями, не догадывались, что заставляло их страдать, хотя и связывали свои тревоги с тревогами родителей. Т. е. они как будто бы присвоили себе часть их переживаний. Это явление было охарактеризовано как передача психической травмы от родителей детям.

Передача травматического опыта может быть вербальной, невербальной и сочетанной. Невербальная передача, скорее всего, является более неблагоприятной, так как затрудняет сознательную рефлексию опыта.

Что касается вербальной передачи, то родители, бабушки и дедушки стараются передать будущим поколениям опыт, который, с их точки зрения, поможет выживанию в мире. Что касается брежневского периода Советского союза, то типичными родительскими посланиями были фразы «не высовывайся», «никому не говори, что ты думаешь» и т. п., а также истории о репрессированных родственниках в сталинский период. Что касается меня, то в нашей семье неоднократно рассказывали историю про моего неродного дедушку, рабочего по специальности, который получил десятилетний срок за то, что в каком-то питейном заведении назвал Сталина дураком.

Как известно, благодаря наблюдениям психологов, ребенок намного более чувствителен к невербальным посланиям своего окружения, которые, в отличие от взрослого, чутко распознает. Психоаналитики полагают, что эти невербальные послания формируют его психологическое наследство, которое в будущем будет определять его поведение в различных жизненных ситуациях. Если эти послания были пугающими и травматичными, то они не интегрируются в личность и становятся фрагментированным чужеродным телом. Далее рассмотрим основные типы травмирующих невербальных посланий.

Одной из самых сильных травм, которую переживали дети жертв государственного террора в раннем возрасте, это эмоциональное отсутствие матери, несмотря на то, что физически она и находилась с ребенком. В начале 80-х годов такая ситуация взаимодействия матери и младенца была названа комплексом мертвой матери. Психоаналитики обнаружили, что эмоциональное состояние, которое устанавливается у ребенка в ранних отношениях с его матерью, является базовым, и на его основании у него складываются дальнейшие отношения с другими людьми. В случае комплекса мертвой матери из-за депрессивного состояния у матери уменьшен интерес к ребенку, соответственно, она не может понять его нужды и ответить на них. В результате у ребенка развивается депрессия из-за того, что мать не замечает его. Это приводит к серьезным изменениям в психике, которые впоследствии проявятся в его жизни в виде страха перед людьми, обесценивания их и потере отношений с ними. Немецким психоаналитическим Обществом (DPV) с 1997 по 2001 год было проведено комплексное обследование пациентов, прошедших психоаналитическое лечение. Самой распространенной судьбой травмированных в детстве пациентов в выборке оказалось взросление под присмотром депрессивной матери (63 %)[108]. Один из исследователей этого проекта М. Лейцингер-Болебер подчеркивает, что ребенок в состоянии пройти ранние стадии саморазвития «достаточно хорошо» только в том случае, если обладает опытом надежного и последовательного понимания его влечений, импульсов и аффектов со стороны первичного референтного лица. Депрессивная или эмоционально отстраненная мать не в состоянии делать это хорошо в достаточной степени, потому что у нее в значительной мере отсутствует эмпатическое вчувствование во внутреннее состояние ребенка.

Вот как описывает переживания ребенка, воспитывающегося депрессивной матерью, Людмила Петрановская:

«Живет себе семья. Молодая совсем, только поженились, ждут ребеночка. Или только родили. А может, даже двоих успели. Любят, счастливы, полны надежд. И тут случается катастрофа. Маховики истории сдвинулись с места и пошли перемалывать народ. Чаще всего первыми в жернова попадают мужчины. Революции, войны, репрессии — первый удар по ним.

И вот уже молодая мать осталась одна. Ее удел — постоянная тревога, непосильный труд (нужно и работать, и ребенка растить), никаких особых радостей. Похоронка, «десять лет без права переписки», или просто долгое отсутствие без вестей, такое, что надежда тает. Может быть, это и не про мужа, а про брата, отца, других близких. Каково состояние матери? Она вынуждена держать себя в руках, она не может толком отдаться горю. На ней ребенок (дети), и еще много всего. Изнутри раздирает боль, а выразить ее невозможно, плакать нельзя, «раскисать» нельзя. И она каменеет. Застывает в стоическом напряжении, отключает чувства, живет, стиснув зубы и собрав волю в кулак, делает все на автомате. Или, того хуже, погружается в скрытую депрессию, ходит, делает, что положено, хотя сама хочет только одного — лечь и умереть. Ее лицо представляет собой застывшую маску, ее руки тяжелы и не гнутся. Ей физически больно отвечать на улыбку ребенка, она минимизирует общение с ним, не отвечает на его лепет. Ребенок проснулся ночью, окликнул ее — а она глухо воет в подушку. Иногда прорывается гнев. Он подполз или подошел, теребит ее, хочет внимания и ласки, она когда может, отвечает через силу, но иногда вдруг как зарычит: «Да, отстань же», — как оттолкнет, что он аж отлетит. Нет, она не на него злится — на судьбу, на свою поломанную жизнь, на того, кто ушел и оставил и больше не поможет.

Только вот ребенок не знает всей подноготной происходящего. Ему не говорят, что случилось (особенно если он мал). Или он даже знает, но понять не может. Единственное объяснение, которое ему в принципе может прийти в голову: мама меня не любит, я ей мешаю, лучше бы меня не было. Его личность не может полноценно формироваться без постоянного эмоционального контакта с матерью, без обмена с ней взглядами, улыбками, звуками, ласками, без того, чтобы читать ее лицо, распознавать оттенки чувств в голосе. Это необходимо, заложено природой, это главная задача младенчества. А что делать, если у матери на лице депрессивная маска? Если ее голос однообразно тусклый от горя, или напряжено звенящий от тревоги?

Пока мать рвет жилы, чтобы ребенок элементарно выжил, не умер от голода или болезни, он растет себе, уже травмированный. Не уверенный, что его любят, не уверенный, что он нужен, с плохо развитой эмпатией. Даже интеллект нарушается в условиях депривации».[109]

Другой тип травмирующих невербальных посланий связан с передачей семейного «секрета». Что касается особенностей нашей постсоветской культуры, то обычно люди весьма плохо знают своих предков. Это связано с тем, что с начала советского государства в целях личной безопасности нужно было дистанцироваться от своих родственников, объявленных классовыми врагами, в 30-е годы очень многие отрекались от своих репрессированных близких. Таким образом, в истории семьи появлялись слепые пятна, о которых не очень ловко говорить, то ли потому что предок был объявлен преступником, то ли потому что другие родственники были постыдно малодушными. Таким образом, в личностной идентичности формируются некоторые секретные зоны, которые надо прятать. Хранение секрета окрашивается для человека чувством тревоги и стыда. Секрет означает, что в семейной истории есть нечто, что нельзя представлятьть миру. Но сам человек не знает, что именно скрывает это послание. Даже если родители считают, что их дети не могут узнать о секрете, последние чувствуют его присутствие, т. к. первые намекают на него через интонации, жесты, неподходящие слова, избегание говорить на определенные темы. Чтобы не огорчать родителей, дети бессознательно стараются демонстрировать, что они ничего не замечают. Тем не менее, молчание родителей является для ребенка источником тревоги. Было установлено, что трансгенерционное молчание может приводить к проблемам идентичности и недостаточной уверенности в себе. Более того, это невербальное послание передается и в следующие поколения. Даже в третьем поколении ребенок может иметь эмоции, побуждения и образы, которые ему кажутся странными, не объяснимыми ни его собственной историей, ни историей семьи. Но в силу «секретности» этого материала, его трудно осмыслить и ассимилировать.

Психоаналитики пришли к выводу, что невербальная передача травматического опыта происходит также посредством бессознательной идентификации детей со своими родителями. Молчание родителя может передавать его травматические переживания также ощутимо, как и слова. В процессе совместного проживания детям приходится сталкиваться с пост-травматическими реакциями родителей, которые могут быть драматичными, пугающими и совершенно непонятными для ребенка. Одна из возможных реакций ребенка, это то, что он начинает чувствовать себя ответственным за состояние родителя, у него формируется чувство вины. Другой механизм, о котором говорят психоаналитики, заключается в том, что ребенок интернализует эмоции родителя и начинает, как бы, жить в его прошлом. В последующем человек не может объяснить, откуда у него берутся негативные эмоциональные состояния, не имеющие, казалось бы, внешнего повода. Попросту говоря, в этом случае ребенок «заразился» эмоциями своих родителей. Было установлено, что у детей людей, перенесших серьезный травматизм, имеют место те же психологические нарушения, что и у их родителей — хрупкость родительского функционирования, уязвимость в стрессовых ситуациях, чувство вины, тревога, депрессии, фобии и панические реакции. Такие индивиды более подвержены развитию посттравматического стрессового расстройства при столкновении с неблагоприятными обстоятельствами.

Отдаленные психические последствия сталинских репрессий

Авторы одного из немногочисленных исследований, посвященных проблеме психологических последствий репрессий сталинского периода К. Бейкер и Ю. Гиппенрейтер[110] в 1993–1994 гг. изучали их влияние на внуков репрессированных. Исследователи исходили из гипотезы, что семьи, которые отрывались физически и эмоционально от своих репрессированных членов и забывали о них, должны были обнаруживать менее успешное функционирование в поколении внуков. И, напротив, семьи, в которых поддерживалась связь с репрессированными и память о них, должны оказаться более успешно функционирующими в этом поколении. Их гипотеза подтвердилась. Авторы обнаружили, что существовала достоверная отрицательная корреляция между факторами отрыва от предыдущих поколений и базисным функционированием (состояние здоровья, семейный статус, женитьба, разводы и т. д.).

Также показательно представленное ими описание поведения внуков репрессированных, которые участвовали в исследовании: «Некоторые из них держались несколько формально и отстранение, другие нервничали, проявляя признаки осторожности и тревоги по поводу „правильности“ своих ответов. Большинство испытуемых волновались: одни непрерывно курили, у других появлялись красные пятна на лице и шее, иногда слезы на глазах».

Что касается детей репрессированных, то авторы сообщают следующее, ссылаясь на свидетельства сотрудников «Мемориала»: «Уже стареющие дети репрессированных приходили за помощью в „Мемориал“ с опозданием на 5 — 6 лет после его основания (т. е. в 1993 — 1994 гг.). На вопрос, почему так поздно, они отвечали, что все время боялись начала какой-нибудь расправы».

К. В. Солоед[111], проводившая в 2002–2005 гг. исследование психологических последствий репрессий у лиц, их переживших, пишет: «Несмотря на первоначальное согласие, чувствовалось, что мои собеседники испытывали во время интервью амбивалентные чувства и тревогу. Часто это было заметно уже в том, как интервью иногда по нескольку раз переносилось на более отдаленные сроки. Людям было трудно рассказывать подробности о жизни в лагере, тюрьме или плену, если я не расспрашивала их об этом более детально. При этом особенно трудно было говорить об унижении, издевательствах, пытках, насилии. Одна из участниц, проецируя на меня свой страх, спросила, не боюсь ли я проводить такое исследование?» Многие участники не захотели, чтобы исследовательница встречалась с их детьми. Часто они так сильно переживали сцены, «ожившие в памяти» во время интервью, что приходилось прерывать разговор. Невозможность говорить о случившемся проявлялась также в том, что люди «сворачивали» на безопасные темы, например, описывая достижения детей и внуков, и подчеркивали, что сейчас у них все хорошо. Психосоматические расстройства, в частности нарушения сна, встречались практически у всех участников. Многие, особенно женщины, жаловались на другие соматические расстройства.

Солоед указывает, что даже через много лет после освобождения среди бывших узников сталинских лагерей сохранялся страх за себя и за своих детей. Общество, в котором они жили, оставалось для них неясным и непредсказуемым в своих оценках. Желание поделиться с исследователем воспоминаниями и страх все время находились в хрупком равновесии. Все опрошенные внимательно следили за политическими изменениями в стране, некоторые рассказывали, что у них долгие годы оставался страх того, что могут прийти за ними, или за детьми, и поэтому они вели себя очень осторожно.