Тоталитарный посттравматический комплекс

Паттерны мышления и поведения человека, перенесшего опыт проживания в тоталитарном обществе, на мой взгляд, можно описать с помощью психологических терминов. Думаю, что ядро тоталитарной личности, сформированной в условиях классического тоталитаризма, можно свести к нескольким составляющим.

У большинства наших современников мы имеем дело с последствиями более «мягкой» травматизации, которая осуществлялась посредством передачи негативного опыта от поколения к поколению в виде историй о пропавших или сидевших родственниках, изустно передаваемых негласных правил поведения, которые нужно соблюдать, чтобы избегнуть неприятностей с властными институтами и не попасть в сферу внимания «первого отдела».

Состояние, которое развивается в результате длительного проживания в условиях тоталитарного политического режима, я буду называть здесь тоталитарным посттравматическим комплексом (ТПК), подразумевая под ним констелляцию паттернов восприятия, эмоционального реагирования и поведения, проявляющихся, когда индивид сталкивается с ситуациями, имеющими значение выражения лояльности или нелояльности существующей государственной власти. На мой взгляд, основными чертами тоталитарного посттравматического комплекса являются: страх перед государственной машиной; избирательное отрицание реальности и нечувствительность к госнасилию; выученная беспомощность и проистекающая из нее социальная безответственность; идентификация с агрессором и замещение объекта агрессии; слабая способность к горизонтальной кооперации (атомизация).

Данные черты были сформированы, с одной стороны, посредством селекции (т. е. физического уничтожения людей, не желавших их демонстрировать, либо высылки их за границу, либо, как минимум, лишения возможности занимать уважаемый статус в обществе и, соответственно, быть референтными фигурами для других людей), с другой, обучением более податливой массы населения нормам поведения, которые выгодны тоталитарному правлению. А. Солженицын так писал о процессе формирования нового народного характера в России: «Селективным противоотбором, избирательным уничтожением всего яркого, отметного, что выше уровнем, — большевики планомерно меняли русский характер, издёргали его, искрутили. <…>

Под разлитым по стране парализующим страхом (и отнюдь не только перед арестом, но перед любым действием начальства при всеобщем бесправном ничтожестве, до невозможности уйти от произвола сменою места жительства), при густой пронизанности населения стукаческой сетью, — в народ внедрялась, вживалась скрытность, недоверчивость — до той степени, что всякое открытое поведение выглядело как провокация. Сколько отречений от ближайших родственников! от попавших под секиру друзей! глухое, круговое равнодушие к людским гибелям рядом, — все угнётное поле предательства. Неизбежность лгать, лгать и притворяться, если хочешь существовать. А взамен всего отмирающего доброго — утверждалась неблагодарность, жестокость, всепробивность до крайнего нахальства»[185].

Аналогичную мысль высказывал и советский, а позже российский правозащитник Сергей Ковалев: «Многие успехи успешного менеджера И. В. Сталина были обусловлены едва ли не главным его успехом — селекционным. Сталин вывел, ни много ни мало, новую историческую общность — советский народ.

Терпеливый, раболепный, подозрительный, злобно презирающий рефлексии, значит, интеллектуально трусливый, но с известной физической храбростью, довольно агрессивный и склонный сбиваться в стаи, в которых злоба и физическая храбрость заметно возрастают»[186].

На мой взгляд, одна из основных черт тоталитарного комплекса — это обусловленное страхом избирательное игнорирование, либо активное отрицание отдельных аспектов реальности.

Страх перед властью был чрезвычайно сильно закреплен в психике советского человека. Я помню времена перестройки, когда в конце 80-х регулярно происходили массовые собрания людей на улице, разговаривающих о сталинском прошлом, текущей ситуации и будущем страны. В этом плане свобода была куда большая, чем в путинской России после 10-х годов нашего века. Тем не менее, регулярно приходилось слышать реплики: «Да это они просто поиграть дали в свободу», «КГБ в любой момент всю эту перестройку закроет».

Приподнятые плечи — характерная черта осанки советских людей

Еще в середине прошлого столетия стиль когнитивного функционирования тоталитарного человека интуитивно понял и описал писатель Джордж Оруэлл:

«Партийцу не положено иметь никаких личных чувств и никаких перерывов в энтузиазме. <…> Недовольство, порожденное скудной и безрадостной жизнью, планомерно направляют на внешние объекты и рассеивают при помощи таких приемов, как двухминутка ненависти, а мысли, которые могли бы привести к скептическому или мятежному расположению духа, убиваются в зародыше воспитанной сызмала внутренней дисциплиной. Первая и простейшая ступень дисциплины, которую могут усвоить даже дети, называется <…> самостоп. Самостоп означает как бы инстинктивное умение остановиться на пороге опасной мысли. Сюда входит способность не видеть аналогий, не замечать логических ошибок, неверно истолковывать даже простейший довод, если он враждебен ангсоцу {английскому социалисту — прим. А.Г.}, испытывать скуку и отвращение от хода мыслей, который может привести к ереси. Короче говоря, са-мостоп означает спасительную глупость. Но глупости недостаточно. Напротив, от правоверного требуется такое же владение своими умственными процессами, как от человека-змеи в цирке — своим телом. В конечном счете, строй зиждется на том убеждении, что Старший Брат всемогущ, а партия непогрешима. Но поскольку Старший Брат не всемогущ и непогрешимость партии не свойственна, необходима неустанная и ежеминутная гибкость в обращении с фактами. Ключевое слово здесь — белочерный. <…> В применении к оппоненту оно означает привычку бесстыдно утверждать, что черное — это белое, вопреки очевидным фактам. В применении к члену партии — благонамеренную готовность назвать черное белым, если того требует партийная дисциплина. Но не только назвать: еще и верить, что черное — это белое, больше того, знать, что черное — это белое, и забыть, что когда-то ты думал иначе. Для этого требуется непрерывная переделка прошлого, которую позволяет осуществлять система мышления, по сути, охватывающая все остальные и именуемая <…> двоемыслием {Оруэлл также называет эту способность „покорением действительности" — прим. А.Г.} <…> Двоемыслие означает способность одновременно держаться двух противоположных убеждений. Партийный интеллигент знает, в какую сторону менять свои воспоминания; следовательно, сознает, что мошенничает с действительностью; однако при помощи двоемыслия он уверяет себя, что действительность осталась неприкосновенна. Этот процесс должен быть сознательным, иначе его не осуществишь аккуратно, но должен быть и бессознательным, иначе возникнет ощущение лжи, а значит, и вины. <…> Говорить заведомую ложь и одновременно в нее верить, забыть любой факт, ставший неудобным, и извлечь его из забвения, едва он опять понадобился, отрицать существование объективной действительности и учитывать действительность, которую отрицаешь, — все это абсолютно необходимо. Даже пользуясь словом „двоемыслие“, необходимо прибегать к двоемыслию. Ибо, пользуясь этим словом, ты признаешь, что мошенничаешь с действительностью; еще один акт двоемыслия — и ты стер это в памяти; и так до бесконечности <…>»[187].

У носителей тоталитарного посттравматического комплекса, т. е. у большинства наших соотечественников, в той или иной степени отмечаются симптомы избегания, связанные с политической информацией, которая представляется им «нелигитимированной» правящим режимом. Это может проявляться в полном отказе интересоваться политическими событиями в стране, либо в уходе от разговоров на эту тему, либо в опоре в разговорах о политике на точку зрения, пропагандируемую государственными СМИ. Приведу примеры. Самая распространенная ситуация, это когда в разговоре звучат утверждения, которые противоречат версии госСМИ. Нередко, один из собеседников напрягается, что проявляется, в том числе, на телесном уровне, в разговоре на несколько секунд повисает неловкая пауза, и затем он резко меняет тему разговора на какую-либо заведомо нейтральную (например, о домашнем хозяйстве, шоппинге и т. п.).

Второй пример — это диалог, произошедший в психотерапевтическом кабинете. Клиентка: «Сегодня я была обеспокоена, но не собой… Не хочу говорить сейчас чем именно… Я много лет не слежу за новостями. У меня нет телевизора. Когда несколько лет назад в Японии произошла авария на ядерной электростанции, я узнала об этом только через девять дней… А сегодня я прочитала новости. Что-то изменилось во мне. Я как будто стала готова к информации, которая поступает из большого мира…» Ранее эта клиентка рассказывала, что ее мама передавала ей установку настороженного отношения к миру, в частности, наставляла ее: «Никогда никому не рассказывай, что думаешь». Как объясняла клиентка, это было связано с историей их семьи — родители матери были репрессированы и отбывали заключение в сталинских лагерях.

Следующий пример. Диалог двух мужчин:

— На Украине идет гражданская война…

— Ну какая гражданская война? Там же российские военные воюют. Об этом уже столько публикаций есть… Если у тебя знакомые военные есть, они сами тебе скажут, что это так. Это военное вторжение России.

— Ну так говорить нельзя… Мы конечно все понимаем… В Афганистане тоже вроде как гражданская война шла… Но говорить, что это военное вторжение нельзя… это по отношению к России непатриотично…

Четвертый пример. Впечатления украинского общественного деятеля Вадима Черного о российских депутатах:

«Украинские депутаты просты и циничны. Закончив публичную речь и сидя в буфете, они говорят правду и нисколько не верят в тот бред, который только что несли с трибуны или в студии.

Русские депутаты совсем иные. Выходя с эфира, они продолжают повторять откровенную ахинею, вроде отсутствия не только русских военных, но и русского оружия на Донбассе. <…>

Причем, впечатления идиотов они не производят. Предположу, что это очень глубокий страх, заставляющий их выстраивать для себя альтернативную реальность. Они настолько нутром боятся системы, что отождествляются с ее тезисами совершенно искренне.

В этом жуть общения с ними. Перед тобой не люди, а орки. Они принципиально отличаются от людей отсутствием какого-либо рационального анализа. У нас может быть разная система аксиом, но логика одинакова и у Евклида, и у Лобачевского, и в Тернополе, и в Донецке. У них же нет той самой логики, которая отличает людей от зомби.

Это очень странное ощущение, когда перед тобой человек, сохраняя внешне человеческий облик и человеческие повадки, в самом глубинном смысле ведет себя не по-человечески»[188].

В последних двух примерах, мы имеем дело с тем, что Оруэлл назвал «двоемыслием» или «покорением действительности». Как в книге Оруэлла, так и в советской и сегодняшней российской жизни двоемыслием в совершенстве владели люди приближенные к власти (или стремящиеся к ней приблизиться), поскольку от этого собственно зависела их карьера и материальное благополучие.

Таким образом, когнитивный стиль человека с ТПК включает в себя паттерны игнорирования информации, которая может вызвать ощущение нелояльности к госвласти, либо, если оно даже возникает, субъект избегает обсуждать его и вызвавшие его инциденты с другими людьми, либо факты, которые могли бы вызвать нелояльность, перетолковываются в выгодном для текущих представителей госвласти свете. Что касается избегания и игнорирования тревожной информации, то здесь можно провести параллель с воспоминаниями Бруно Беттельхейма о пребывании в нацистском концлагере: «Чтобы выжить, приходилось активно делать вид, что не замечаешь, не знаешь того, что СС требовало не знать. Одна из самых больших ошибок в лагере — наблюдать, как измываются или убивают другого заключенного: наблюдающего может постигнуть та же участь»[189]. Весь Советский союз, по сути, был большим лагерем, только с мягким режимом содержания. В нем были области, о которых рядовому гражданину знать было не положено, и которые если и обсуждались, то только шепотом. Что касается «двоемыслия», то, как уже говорилось выше, в первую очередь его использовали и используют люди, которые хотят заслужить милость власти. Хотя, вероятно, некоторыми индивидами оно может использоваться бессознательно и вполне бескорыстно просто для того, чтобы избежать внутреннего конфликта с самим собой. Таким образом, личность с тоталитарным комплексом подобна глине в руках гончара — она демонстрирует готовность менять свои мнения и убеждения, ориентируясь на требования властного авторитета. Еще в середине прошлого века Ханна Арендт отметила: «<…> Если существует такое явление как тоталитарная личность или ментальность, то ее характерными чертами несомненно будут исключительная приспособляемость и отсутствие преемственности во взглядах»[190].

В плане специфических особенностей мышления людей, так или иначе переживших тоталитарную травму и не переработавших ее, можно также отметить поверхностность суждений, паралогичность и даже цинизм («Сталин был гениальный менеджер», «без ГУЛАГа как можно было провести индустриализацию?»). Причем в том, что не касается общественно политических тем, мышление человека может быть совершенно адекватным.

Выученная беспомощность человека с ТПК проявляется в том, что даже если индивид чувствует недовольство или возмущение в отношении поведения властей, он всячески избегает активных действий, приводя для оправдания своей позиции различные объяснения. Наиболее распространенные из них: «Митинги никогда ничего не решали», «Не надо ходить ни на какие собрания и не надо подписывать никакие петиции! А то попадешь на карандаш в ФСБ!», «Не надо злить власть, а то она будет еще более жестокой», «Ну подумаешь, ограничивают свободу слова и свободу творчества, „Тангейзер“ этот запретили, директора уволили с режиссером. Режиссер то все равно был бездарный!.. Ну, погорячились власти немного. Само как-нибудь рассосется. Вот если мне работать запретят, вот тогда я в партизаны пойду!» Впрочем, эти реакции становятся вполне понятными, если мы вспомним опыты М. Селигмана и модели поведения узников концлагерей, которые своими действиями действительно ничего не могли изменить во внешней ситуации.

Далее то, что касается идентификации с агрессором и замещения объекта агрессии. Взаимоотношения масс населения и тоталитарных правителей совершенно аналогичны отношениям заложников и террористов. Например, можно вспомнить отношение значительной части населения к узникам Болотной и к внесистемной оппозиции. Обычному обывателю достаточно безопаснее чувствовать гнев и возмущение по отношению к Антикоррупционному фонду и оппозиционеру Алексею Навальному, который не сделал им ничего плохого, чем к коррумпированным чиновникам, которые отбирают у него деньги, но от которых он зависит. Смещение агрессии на замещающие объекты приводит, в том числе, к самодеструктивности. По данным соцопросов в последние годы растет число россиян положительно относящихся к Сталину и оправдывающих сталинские репрессии. Видимую парадоксальность и гротескность этого явления высветила Ханна Арендт: «Самое тревожное в успехах тоталитаризма — это скорее уж истинное бескорыстное самоотречение его приверженцев. Оно еще доступно пониманию, когда нацист или большевик неколебим в своих убеждениях, видя преступления против людей, не принадлежащих к движению или даже враждебных ему. Но изумляет и потрясает то, что он, вероятно, тоже не дрогнет, когда это чудовище начнет пожирать собственных детей, и даже если он сам станет жертвой преследования, если его ложно обвинят и проклянут или вычистят из партии и сошлют в принудительно-трудовой или концентрационный лагерь»[191]. В целом, идентификация с агрессором у лиц с ТПК приводит к такой черте как садомазохизм и ее проявлениям в виде гетеро- и аутодеструктивности.

Идентификация с агрессором, кроме возможности отвести от себя прямую агрессию власти, дает и внутренние психологические бонусы. В частности, это вера в то, что ты причастен к великой исторической миссии построения нового общества, расширению коммунистического лагеря или защите мира от глобалистских посягательств США, да и просто ощущение, что ты сливаешься с огромной, мощной, неодолимой силой. Как уже говорилось выше, потребность отказаться от своей индивидуальности и слиться с обожествляемым лидером или анонимной силой толпы является главным психологическим основанием тоталитарных сообществ.

Москва. Физкультпарад, 1937 г.

Москва. Физкультпарад, 1938 г. Фото Э. Евзерихина

Первомайская демонстрация в СССР

Отметим еще одну черту характерную для людей получивших воспитание в тоталитарном и посттоталитарном обществе — слабую способность к кооперации. По сути, она вырастает из атомизированности общества, когда каждый индивид заботится только о своих личных интересах и интересах своего ближайшего семейного окружения.

Кроме того, если возвращаться к отечественной истории прошлого века, то в Советском союзе не приветствовалась инициатива не санкционированная сверху. А уж о политической самоорганизации не приходилось и говорить. Это объясняется логикой существования тоталитарных режимов — любая автономная самоорганизация людей является угрозой тотальности власти. Х. Арендт подчеркивала, что тоталитарные движения — это массовые организации атомизированных, изолированных индивидов. Как уже упоминалось выше, с точки зрения Х. Арендт, целью массовых, непонятных в логике своей направленности репрессий как раз и было создание разобщенного, атомизированного, совершенно управляемого общества. Для этого и формировалась ситуация, в которой люди чувствовали, что никому нельзя доверять, и не у кого искать помощи в случае произвола государства. В советских и постсоветских людях поражает абсолютная, практически рефлекторная безропотность перед властью и неспособность самоорга-низовываться для защиты своих прав. Х. Арендт писала: «Возможно, в будущем будут найдены такие законы психологии масс, которые смогут объяснить, почему миллионы людей, не оказывая сопротивления, позволяют отправить себя в газовые камеры, хотя эти законы объяснят не что иное, как разрушение индивидуальности. Важнее, что приговоренные к смерти очень редко предпринимали попытки взять с собой одного из своих мучителей, что в лагерях едва ли были серьезные бунты и что даже в момент освобождения было лишь несколько самочинных избиений эсэсовцев»[192].

Возможно, что именно формирование нового тоталитарного типа человека и привело к тому, что на позднем этапе в СССР методы управления стали намного более мягкими. Контроль осуществлялся преимущественно методами пропаганды, посредством массовых общественных организаций (пионерская организация, комсомол, партия, профсоюз), осуществлявших кроме того функцию социального фильтра, и точечными репрессивными мерами против тех, кто осмеливался открыто высказывать свое несогласие. Сходную тенденцию к смягчению методов правления мы можем наблюдать и в эволюции тоталитарного режима в КНР.

Что касается постсоветского россиянина, то и время войны всех против всех в лихие 90-е годы вовсе не способствовало сплоченности людей. Поэтому неудивительно, что постсоветский человек вскоре почувствовал ностальгию хотя бы по поверхностной сплоченности брежневского СССР и сопутствующей ей объединяющей идеологии.

В общем-то, вполне очевидно и по-человечески понятно, что подавляющее большинство людей живет отнюдь не ради политики, и жизненные силы и радости черпает отнюдь не в ней, а в своей личной частной жизни. Политика начинает волновать их, когда она нарушает или угрожает этой их частной жизни. По аналогии с тем, что человек начинает заниматься здоровьем, когда понимает, что заболевает или может заболеть. Как известно в странах с давно функционирующей демократией, в целом, гражданская активность, в общем-то, находится на низком уровне (недавний пример это референдум в Нидерландах по поводу ассоциации Украины в ЕС, явка избирателей на который составила 32 %). Всплески гражданской активности как правило носят волнообразный характер, и возникают, когда граждане ощущают, что правительство игнорирует их интересы. Ужас же ситуации связанной с современным постсоветским россиянином заключается в том, что он сохраняет индифферентность, даже когда государство напрямую вторгается в его частную жизнь. Для подавляющего большинства гражданская политическая активность является полностью парализованной. И другие способы поведения в современном постсоветском социуме являются исключениями.

Вот как сказал о тотальном страхе, социальной обусловленности и свободе художник Павел Павленский: «Боюсь я того же самого и так же, как и все из 146 миллионов, кто обусловлен тем же социальным рефлексом. И всем, кто разделяет мои взгляды, я бы сказал только о том, что мы должны пересмотреть наше отношение к животному инстинкту страха. С помощью этого инстинкта аппараты власти управляют нами и лишают нас жизни. Лишают и буквально заставляют изнашиваться в режиме рабоче-выходного дня. И лишают нас той формы существования, которую мы бы выбрали, обладай мы такой свободой. Этот животный инстинкт страха несет для обществ и отдельного человека гораздо больше зла, чем все „Лубянки“ и империалистические государства вместе взятые. Он держится на бездумном желании избежать сиюминутной опасности, но делает неизбежным столкновение с ней в будущем. Этот инстинкт работает против нас, он позволяет угрозе разрастись до столь неимоверного состояния, что с ней уже ничего поделать будет нельзя».

Резюме

Таким образом, в этой части я постарался показать, что первоначально со стороны психологических факторов к становлению тоталитарных режимов приводят, прежде всего, авторитарные предиспозиции личности. В традиционном обществе авторитарный тип личности является, по всей видимости, вполне нормальным, но в обществе, вышедшем на качественно новый уровень технологического развития авторитарный стиль восприятия, мышления и поведения становится потенциально опасным, поскольку возможность расширения границ применения власти в этих условиях значительно увеличивается. На втором месте, по всей видимости, стоят ситуативные факторы, такие как стресс переживаемый обществом в определенный период. Как показали психологические исследования и исторический опыт, люди намного охотнее соглашаются на авторитарное или тоталитарное правление, когда чувствуют, что находятся в кризисе и не знают, что делать. Однако после своего утверждения, тоталитарный режим начинает уже собственную, новую жизнь, зачастую совсем не такую, какой она виделась его прежним сторонникам. Он сам начинает очень активно и агрессивно переформатировать сознание своих подданных, что в последующем и способствует его сохранению и воспроизведению. Стабильный выход общества из авторитарно-тоталитарной системы отношений могут обеспечить не проводимые сверху мероприятия, а только изменения в сознании людей.