Историческая травма, вина и ответственность

Процесс покаяния можно сравнить с санацией нагноившейся раны, которая на поверхности начала затягиваться, и которую больному крайне не хочется бередить. В нашем случае в роли раны выступает коллективная психическая травма, которую перенесло общество, жившее на территории СССР.

Как указывает психоаналитик Вернер Болебер, «коллективные катастрофы, такие как Холокост, Вторая мировая война, а также репрессии и этническое насилие, помогают осознать, что политические и социальные катастрофы, так называемые man-made disasters, т. е. антропогенные катастрофы, настолько сильно сотрясают общество, что даже поколения спустя мы вынуждены иметь дело с их травматическими последствиями. Наряду с этим они создают целый ряд особых проблем идентификации и межпоко-ленческих конфликтов как у жертв, так и у палачей. <…> Травмированные люди — это не только жертвы деструктивной политической реальности, но и одновременно ее свидетели. Однако они часто попадают в ситуацию, когда мало кто готов выслушать их свидетельство, потому что слушатели не хотят отягощать себя чувствами страха и боли, ярости и стыда или же боятся обвинений»[285].

Хотя в 20 веке жители многих государств, где существовали диктаторские режимы, пережили специфическую антропогенную катастрофу большего или меньшего масштаба, коллективная травма, которую перенесли народы бывшего Советского союза, была наиболее значительной. К ее отличительным чертам можно отнести следующее:

1. Беспрецедентные масштабы репрессивной политики. Были затронуты все слои населения. От репрессий страдали не только противники коммунистического режима, но и его сторонники, и совершенно случайные люди.

2. Нигде более не встречавшаяся длительность (73 года) тоталитарной диктатуры.

3. Изощренная жестокость репрессивной политики. На протяжении советского периода применялись самые различные методы подавления (подробно об этом говорилось в части 3): массовые расстрелы в период «красного террора»; экспроприация собственности в 20–30 гг.; голодомор; показательные политические процессы, депортации народов в период большого сталинского террора; преследование инакомыслящих с помощью КГБ, органов исполнительной и судебной власти, карательная психиатрия в брежневский период. Во времена Сталина от репрессий не был застрахован абсолютно никто, независимо от его положения в обществе и родственных связей (в частности, об утонченности садизма репрессий сталинского периода против высокопоставленных партийных чиновников писал Э. Фромм[286]).

4. Унификация мышления средствами политического воспитания и пропаганды.

Таким образом, на протяжении истории СССР использовались самые разнообразные формы репрессивно-устрашающего, а также пропагандистского воздействия на индивидуальное и массовое сознание.

У человека, пережившего насилие, психологическая травма оставляет сложный комплекс чувств, нередко включающий чувства страха, вины и стыда. Кроме того, психическую травматизацию переживают не только жертвы, но и исполнители репрессий. Что касается исторической травмы советского народа, то он был не только объектом, но и субъектом репрессивной политики. Можно вспомнить риторический вопрос Сергея Довлатова: «Мы без конца ругаем товарища Сталина, и, разумеется, за дело. И все же я хочу спросить — кто написал четыре миллиона доносов?» Именно поэтому историческую травму обсуждать крайне сложно: жертвы, как показали исследования, на всю жизнь сохранили чувство страха, а те, кто был причастен к осуществлению политических репрессий или их родственники и потомки вынуждены защищаться от вины и стыда.

Светлана Алексиевич так говорила о постсоветском человеке и о нравственных последствиях советского строя: «Наверное, это то, что осталось после советской власти, то, о чем говорил Шаламов, — что лагерь развращает и палача, и жертву. Это развращенное сознание, даже университетский диплом от этого не защищает. И это мы сейчас видим в полной мере. Легкость, с которой люди поддаются на самые примитивные уловки.

<…> Человек стал более откровенен, но не свободен. Свободных людей я не встречала. Все так или иначе завязаны еще на советское время, в той или иной степени все равно приколочены к тому опыту».

Модусы вины

Вина, стыд и страх — это чувства, которые мешают подойти к обсуждению и анализу травматического опыта. Далее речь пойдет о вине.

Феномен вины исследуется разными науками и рассматривается в разных аспектах. Прежде всего, нельзя не заметить, что понятие вины очень часто упоминается в связке с понятием «ответственность». Иногда это приводит к их смешению. Например, выражения «быть ответственным» и «быть виновным» в определенном контексте могут являться синонимичными. На наш взгляд, истолкование этих слов затрудняет то, что феномены вины и ответственности могут рассматриваться с объективной, внешней и субъективной, «внутренней» точек зрения. Так, преимущественно, с объективной точки зрения вина и ответственность рассматриваются юриспруденцией. В теории права ответственность делится на позитивную и негативную. Используются также близкие по значению термины — проспективная и ретроспективная ответственность. Позитивная ответственность означает обязанность совершать положительные, полезные действия, в отношении которых субъект находится в положении подотчетности и подконтрольности. Негативная ответственность возникает в связи с совершением правонарушения, за которое нарушитель подвергается соответствующим правовым санкциям. В этом контексте негативная ответственность тождественна вине за правонарушение. То есть «вина» здесь — это проступок, правонарушение. В Новой философской энциклопедии ответственность трактуется как особый вид отношения, влияющий на принятие решений: «Ответственность — отношение зависимости человека от чего-то (от иного), воспринимаемого им ретроспективно или перспективно) в качестве определяющего основания для принятия решений и совершения действий, прямо или косвенно направленных на сохранение иного или содействие ему»[287].

Психологию, по большей части, интересует то, как личность переживает вину и ответственность на субъективном уровне. Обычно вина трактуется как эмоциональное состояние, вызываемое осознанием человеком того, что он нарушил моральные нормы. Оно переживается как тягостное чувство, сопровождающееся потребностью в раскаянии, наказании или са-монаказании. Можно дополнить, что также оно характеризуется специфическими физическими ощущениями. Если проводить связь с юридическим толкованием вины, то психологическая вина — это один из вариантов субъективного переживания негативной ответственности (т. е. в случае, если человек воспринял свое действие как проступок достойный осуждения).

На уровне субъективного переживания мы можем также найти то, что соответствует позитивной ответственности и ретроспективной ответственности без чувства вины. Эти чувства кардинально отличаются от эмоции вины, описанной выше. Чувство позитивной ответственности возникает, когда человек берет на себя какое-либо обязательство. В разговорном языке ответственность ассоциируется с «тяжестью», «грузом». Физически человек реально чувствует тяжесть (связанную с мышечным напряжением), которая лежит на его плечах. Одновременно ощущение этого груза может сочетаться с другими чувствами — радостью, страхом или усталостью. Субъективное переживание ретроспективной ответственности без чувства вины можно описать как спокойное принятие последствий своих действий даже, если сами по себе они неприятны, или как готовность к ответу внешнего мира. Физически она тоже может ощущаться как груз, который человек держит на своих плечах или напряжение в грудной клетке.

Реальные границы объективной человеческой ответственности определить непросто. Например, с точки зрения Ж.-П. Сартра ответственность индивида распространяется на все человечество. С другой стороны, он указывал, что стоит брать на себя ответственность, только если есть вероятность, что действия приведут к результату.

И. Ялом рассматривает вину как теневую сторону ответственности, он описал три разновидности чувства вины, которые, несмотря на внешнее сходство, имеют качественно различные причины: реальную, невротическую и экзистенциальную. Реальная, подлинная вина обусловлена очевидным причинением вреда другому человеку. Невротическая вина происходит от воображаемых преступлений или мелких проступков, вызывающих непропорционально сильную реакцию. А экзистенциальная вина возникает вследствие преступлений против собственной самости[288].

Также существуют концепции коллективной ответственности и коллективной вины. Что касается коллективной ответственности, то в некоторых случаях она закрепляется нормами права (например, коллективная материальная ответственность трудового коллектива). Проблема коллективной ответственности целого народа стала активно обсуждаться после Второй мировой войны. Ведь достаточно очевидно, что нахождение у власти того или иного режима, в том числе и диктаторского, невозможно без явной или молчаливой поддержки значительной части граждан. Как сказал главный герой фильма «V значит вендетта»: «Если вы хотите увидеть виновника, достаточно просто посмотреть в зеркало».

Понятие коллективной ответственности вызывает много споров и критики: наказание человека только за то, что он принадлежит к группе, члены которой совершили нечто предосудительное, выглядит как нечто архаичное, нерациональное и антигуманное. Однако, в то же время, чувство вины или стыда за группу, к которой индивид себя причисляет, является самоочевидной феноменологической реальностью и не требует дополнительного теоретического подтверждения. Например, дети могут чувствовать вину и стыд за своих родителей, а родители за своих детей. Как подметил М. Хайдеггер, можно быть виновным и не совершив лично ничего предосудительного: «<…> человек может иметь повинность перед другим, сам не будучи в том виной. Кто-то другой может у другого «для меня» «сделать долги»[289]. После военного поражения Германии К.-Г. Юнг говорил, что «вопрос коллективной вины, который так затрудняет и будет затруднять политиков, для психолога факт, не вызывающий сомнений»[290]. Как попытка преодолеть возникающие коллизии, появилась концепция заместительной нравственной ответственности, подразумевающая, что индивид может брать на себя моральную ответственность за действия группы, к которой он принадлежит[291].

Глубокое исследование, касающееся ответственности целого национального сообщества сделал К. Ясперс сразу же после Второй мировой войны. В 1946 году он опубликовал результаты своих размышлений в книге «Вопрос о виновности». Идеи Ясперса, — в то время уже известного психиатра и философа, автора ставшего классическим труда «Всеобщая психопатология», — которые он первоначально изложил в курсе лекций, были встречены его соотечественниками совсем без энтузиазма. В течение лекций профессора Ясперса студенты улюлюкали, смеялись и шаркали ногами по полу при упоминании демократии. А после опубликования книги в послевоенной Германии он стал объектом для нападок как со стороны сочувствующих нацистам, так и со стороны коммунистов.

В своей работе Ясперс выделил четыре вида вины. Первый вид — уголовная вина, которая лежит на совершивших уголовные преступления, и которую вправе устанавливать только суд. Второй вид — политическая вина. Она означает ответственность всех граждан за последствия действий, совершенных их государством, но не связана с уголовным и моральным аспектом поведения отдельного гражданина. Политическая ответственность связана с нормами естественного и международного права. Если личная вина наступает за конкретное совершенное человеком преступление, то политическая ответственность распространяется на всех граждан страны, которые жили при правящем режиме: «Каждый человек отвечает вместе с другими за то, как им правят»[292]. «Неучастие в формировании уклада власти, в борьбе за власть в смысле служения праву есть главная политическая вина, являющаяся в то же самое время и виной моральной», — писал Ясперс[293].

Третий вид — это моральна вина. Это вина за действия, которые человек совершил как отдельное лицо. Четвертый тип вины — вина метафизическая. Метафизическая вина фундаментальна, это условие виновности в целом. Кроме того, по Ясперсу, она означает, что каждый ответственен за всякое зло, за всякую несправедливость и особенно за преступления, совершенные в его присутствии или с его ведома: «Если я не делаю, что могу, чтобы предотвратить их, я тоже виновен. Если я не рискнул своей жизнью, чтобы предотвратить убийство других, но при этом присутствовал, я чувствую себя виноватым таким образом, что никакие юридические, политические и моральные объяснения тут не подходят»[294].

К. Ясперс считал, что коллективная вина относится только к сфере политической ответственности. А остальные типы виновности могут относиться лишь к конкретному человеку. Принятие моральной и метафизической вины — дело глубоко личностное, оно может быть инициировано только самим индивидом и невозможно на коллективном уровне: «Когда нас объявляют виновными победители, это имеет, конечно, серьезнейшие последствия для нашего существования, носит политический характер, но не помогает нам в самом важном — совершить внутренний поворот»[295]. Если проводить параллель с типологией вины по И. Ялому, то, по всей видимости, политическая и моральная вина соответствуют реальной, объективной вине, а вина метафизическая — экзистенциальной.

Как уже отмечалось выше, идея национального всенародного покаяния вызвала сильное сопротивление в немецком обществе. И его противниками были отнюдь не только сторонники нацистского режима. В частности, критиками коллективного покаяния выдвигается аргумент, что признание немцами вины привело к тому, что они стали обесценивать и высочайшие достижения немецкой культуры, например, произведения Шиллера, Гете и пр. Однако, на мой взгляд, здесь идет речь как раз о том, что Ялом называет невротической виной, которая не имеет прямого отношения к вине реальной или метафизической. Невротическая вина не только не способствует нравственному очищению и преображению, но напротив может толкать к деструктивным поступкам, на бессознательном уровне преследующим цель преодолеть ее. Вполне возможно, что именно она являлась причиной периодических рецидивов нацистских настроений в германском обществе. Т. Адорно так говорил об этом феномене: «То и дело ссылаются на так называемый „комплекс вины“, часто намекая на то, что он на самом деле возник лишь в результате конструирования представления о коллективной вине немцев. Бесспорно, в отношении к прошлому много невротичного: жесты защиты в отсутствие нападения; бурные аффекты без серьезного повода; отсутствие эмоций по отношению к самому серьезному; нередко и просто вытеснение осознанного или полуосознанного»[296].

Зачем нужно признание вины?

Может возникнуть вопрос: а необходимо ли чувство вины для того, чтобы сделать выводы из прошлого? В свое время экзистенциальные психотерапевты пришли к выводу, что невротическая вина — это деструктивное чувство, но осознание реальной вины пробуждает здоровые, творческие силы личности и помогает ей освободиться от невроза. Этот принцип можно отнести не только к отдельному человеку, но и к сообществам людей: невротическая вина деструктивна — она ведет к комплексу неполноценности, озлобленности и попыткам нездоровой гиперкомпенсации («Крым наш!», «Посмотрите до чего докатилась Украина (Америка, Европа и т. д.)!»

Признание реальной вины приводит к нравственному очищению, обновлению и конструктивному созиданию. Дж. Бьюдженталь так писал о важности признания вины: «Принятие на себя вины за то, что мы сделали и о чем сожалеем, не является деструктивным, а, наоборот, освобождает. Оно переносит наше внимание с прошлого на настоящее и будущее, так как мы решаем, как искупить вину и как предотвратить повторение таких событий»[297]. Говоря о немцах в послевоенной Германии, современник Ясперса К.-Г. Юнг подчеркивал важность признания коллективной вины для успеха в личной психотерапии: «Все они, сознательно или бессознательно, активно или пассивно, причастны к ужасам; они ничего не знали о том, что происходило, и в то же время знали. <…> Уже сейчас многие из них обращаются ко мне с просьбой лечиться у меня. Если просьбы исходят от тех „порядочных немцев“, которые не прочь свалить вину на пару людей из гестапо, я считаю случай безнадежным»[298]. По всей видимости, Юнгу и самому приходилось справляться с чувством вины. Как известно, он прошел эволюцию от восторженного принятия нацизма к критическому его осмыслению. После войны он не нашел ничего лучшего, чем объяснить свою лояльность к Гитлеру требованиями времени.

В отношении политических процессов Ясперс подчеркивал, что «сознание своей ответственности — это начало внутреннего переворота, стремящегося осуществить политическую свободу»[299]. Он считал, что необходимо признание виновности на политическом, моральном и метафизическом уровне. Но историческое самоосмысление целого народа происходит через личный самоанализ отдельного человека: «Всякая настоящая перемена происходит через отдельных людей, во множестве отдельных людей вне зависимости друг от друга или в побудительном обмене мнениями»[300]. По его мнению, именно нравственные проблемы породили опасные тенденции в развитии всей германской нации. Моральные слабости вызвали условия, которые привели к уголовным и политическим последствиям: «Моральные оплошности — это почва для условий, при которых как раз и вырастают политическая вина и преступление. Бесчисленные мелкие небрежности, приспособленчество, дешевые оправдания несправедливости, незаметное потворствование несправедливости, участие в создании общественной атмосферы, распространяющей неясность и тем самым делающей возможным зло, — все это имеет последствия, которые тоже создают предпосылки для политической вины за обстановку и события»[301]. В то же время, именно принятие морально-нравственной и метафизической ответственности открывают возможности для подлинного возрождения страны. Из моральной виновности рождается осознание, а из него раскаяние и обновление. И этот, казалось бы, сугубо внутренний процесс приводит к реальным изменениям во внешнем мире. Метафизическая вина, с его точки зрения, позволяет изменить самосознание народа, увидеть те опасные черты нации, которые коренятся в ее традиции.

Историческая виновность россиян

Народ России исторически виновен как перед собой, так и перед народами многих сопредельных государств. Безусловно, самыми ужасающими внутриполитическими преступлениями советского режима были «красный террор» и сталинские репрессии, от которых пострадала четвертая часть населения предвоенного СССР. И здесь следует вспомнить, что репрессии осуществлялись отнюдь не внешним врагом, а гражданами своего же государства против своих же сограждан. Степень участия в репрессивной политике могла быть различной — от службы в органах НКВД, до стукачества, написания доносов или позиции осведомленного невмешательства (хотя она была, безусловно, вынужденной, но, тем не менее, делала человека косвенным соучастником). Следует отметить, что и в послесталинский период уже бескровная (не приводящая к физическому убийству) травля инакомыслящих осуществлялась при соучастии рядовых граждан.

Внешнеполитические преступления советского режима включают сговор с фашистской Германией, войну с Финляндией, оккупацию Польши и прибалтийских государств, военное вторжение в Чехословакию, в Афганистан и др. За 20 с небольшим лет существования постсоветской России «послужной» список увеличился.

О коллективной ответственности российского народа в последнее время напоминают отнюдь не психологи, психотерапевты и философы, а артисты, журналисты и литераторы. Например, можно упомянуть эссе писателя Юрия Нестеренко «Вердикт виновны»[302], «Не заслуживают снисхождения»[303], Александра Гениса «Жуткий секрет Полишинеля»[304], стихотворение Андрея Орлова (Орлуши) «Я виновен, потому что русский»[305].

Установление виновности в нашем случае — это постановка диагноза, который необходим для лечения. Что касается россиян, то можно говорить, во-первых, об исторической виновности за действия своих предков, живших в период советского режима. Во-вторых, об актуальной виновности за действия и бездействия, которые индивид совершил в своей жизни. Эти два вида вины распадаются на вину перед гражданами своего государства, — перед современниками, а также потомками, — и на вину перед гражданами других стран. Далее, в каждой области виновности, в соответствии с терминологией Ясперса, можно выделить вину уголовную (касающуюся непосредственных исполнителей преступлений), политическую, нравственную и метафизическую.

Индивидуальная и коллективная ответственность за текущие события самоочевидна. Например, если говорить о моральной виновности, то любой честный с собой человек может припомнить множество нарушений закона, произвола и несправедливостей, на которые он закрывает глаза, говоря себе «Сюда лучше не лезть» или «Это меня не касается». Если говорить о политической ответственности россиян за их последние действия (или бездействие), то, в частности, это экономические санкции, которые они претерпевают из-за присоединения Крыма и войны на Донбассе, и которые бьют, в первую очередь, по рядовому обывателю. Также к этому типу виновности относится то, что они подвергаются ущемлению конституционных прав внутри страны, не имеют подлинной возможности реализовывать избирательное право, страдают от правовой незащищенности, коррупции и пр. Что касается первого случая, то здесь мы имеем дело с самоочевидным примером саморазворачивающегося механизма коллективной политической ответственности. Как хорошо известно, средний рядовой российский обыватель в большинстве своем горячо одобрил спецоперацию по «возвращению» Крыма и военные действия на Донбассе, хотя, опять-таки, в своем большинстве самолично на войну не пошел, ограничившись моральной поддержкой. В то же время, было немало людей, которые были не согласны с такими действиями российской власти, но никак не выразили свою позицию, объясняя это тем, что «от меня все равно ничего не зависит» и «как бы чего не вышло». Таким образом, первая и вторая категория граждан поставила себя в ряд соучастников содеянного (не в уголовно-правовом смысле конечно, а в моральном). И очевидно, что последствия экономических санкций для них, это отнюдь не наказание без вины. Вполне закономерно, что они должны нести свою ответственность перед миром, не зависимо от того, признают они свою моральную вину за произошедшее или нет.

Была еще и третья категория российских граждан, которая не только была не согласна с действиями политического руководства, но и открыто выражала это несогласие — например, участвовала в «Марше мира» в Москве или подобных мероприятиях в других городах, подписывала петиции и пр. Но она ничего не смогла изменить. Как говорил К. Ясперс: «Потерпев неудачу, политически активные люди обычно потом оправдываются. Но в политических делах такие оправдания ничего не стоят <…> политическая ответственность лежит и на них, потому что и они обязаны своей жизнью данному государственному укладу»[306].

Чем еще интересен этот пример, так это тем, что, несмотря на короткий временной период, в сознании рядового россиянина очень быстро стерлись причинно-следственные связи: через год-полтора уже практически никто эйфорически не вспоминал, что «Крым наш!», а когда речь заходила о росте курса валют и повышении цен, то могло сложиться впечатление, что это просто не зависящая ни от кого данность подобная природному явлению, или просто в этом виноват лишь злой умысел американского президента Обамы, который страшно не хочет, чтобы Россия «встала с колен».

Если с виной за события на Украине все обстоит достаточно ясно, то сложнее установить степень ответственности российских граждан за приход к власти ныне действующего режима. Возникают вопросы: а что собственно может противопоставить простой человек беспределу бандитов? произволу силовиков? как он может противостоять профессиональной и хорошо финансируемой государственной пропаганде? Действительно, перед угрозой прямого насилия трудно проявлять свободу, а герои — это всегда единицы. Тем не менее, у российского человека было множество возможностей для того чтобы проявить свою волю. Причем это не несло для него никакой или почти никакой угрозы, но в нужный момент могло быть очень значимым. Это касается участия в выборах, публичного высказывания своей позиции, посещения акций протеста. Например, в 2000 году у российского избирателя была реальная возможность на президентских выборах проголосовать за Явлинского, а не за Путина, и тогда Россия пошла бы совсем по другому историческому пути. В 2012 году, когда всем стали известны факты фальсификации результатов выборов, и когда протестное движение было на подъеме, большинство россиян не пожелало в нем участвовать, тем самым выразив свое согласие с тем, кто и как им правит. Что касается пропаганды, то хотя рядовому человеку и невозможно разобраться во всех перипетиях политики, но даже школьного курса истории и обществознания было достаточно, чтобы понять, куда был взят курс внутриполитического развития российского общества в 2000-е годы. Так что, и в этом отношении у россиян нет извинений.

Еще сложнее обстоит дело с виной за преступления прошлого, в которых человек ни в коей мере лично не участвовал. Что касается этого типа виновности, то может возникнуть резонный вопрос: ведь лично я не пытал людей, не писал доносы, не участвовал в оккупации Чехословакии, не отдавал преступные приказы. Причем тут я? Дело в том, что мы наследники нашей истории, в том числе ее темных пятен, и, таким образом, мы несем семена зла в индивидуальном и коллективном сознании и бессознательном. Их можно сравнить с вредоносной вирусной программой, которая готова активизироваться при благоприятных внешних условиях. Что мы собственно и наблюдаем в последние годы. Чтобы ее уничтожить или хотя бы снизить вредоносный потенциал нужно дать деяниям прошлого, как минимум, моральную оценку.

Независимо от того, признаем мы свою политическую ответственность или нет, мы вынуждены претерпевать ее последствия, по крайней мере, на внешнем уровне. В частности, это выражается в отношении народов, которые пострадали от действий советского режима, и в том, что худшие черты советского режима (а отнюдь не лучшие) так легко возрождаются к жизни. «Вы — народ-наркоман. Только „прет“ вас от крови. Вы обещаете измениться — а потом снова убиваете», — восклицает Станислав Речинский[307] в адрес русских, упоминая преступления КГБ в Прибалтике и других сопредельных странах. Естественно, что хочется защититься от обвинений. Но если можно обоснованно сказать, что преступления КГБ совершали отнюдь не только этнические русские, то, что их инициаторы были гражданами Советского государства (которое продолжало имперские традиции Российской империи) отрицать невозможно.

Относительно исторического аспекта вины вновь процитирую Ясперса:

«Мы чувствуем и какую-то свою вину за действия членов нашей семьи. Эту совиновность нельзя объективировать. Любую разновидность ответственности всех членов семьи за действия, совершенные одним из ее членов, мы бы отвергли. Но мы, будучи одной крови, все-таки склонны чувствовать себя задетыми, если кто-то из нашей семьи поступает несправедливо, а потому склонны даже, в зависимости от характера поступка и жертвы несправедливости, как-то загладить эту вину, даже если ни моральной, ни юридической ответственности мы за нее не несем.

Так немец — то есть человек немецкоязычный — чувствует себя причастным ко всему, что порождено немецкостью.

<…>

Мы чувствуем себя причастными не только к тому, что делается сейчас, не только совиновными в действиях современников, но и причастными к традиции. Мы должны взять на себя вину отцов»[308].

От коллективной вины в ее политическом и моральном аспекте не так просто избавиться. Она прилипает, следует по пятам за человеком. Потому что человек, сформированный в рамках определенной национальной культуры, не может отречься от нее и от народа ее создавшего, т. к. эта культура определяет большую часть его личности, и, соответственно, он вынужден принимать не только гордость за тот народ, из которого он вышел, но и бремя вины этого народа. Попытка отречься от своих культурных корней подобна тому, что человек на словах отрекся от своих родителей. На более глубоком уровне это будет ложью, потому что родители живут в его Я. Хочет он того или нет, они составляют значительную часть его идентичности. Или, по-другому, это можно сравнить с тем, что человек получил наследство от родственников. Но наследство оказалось отягощено долгами. Отказаться от него он не может, и ему приходится не только пользоваться наследством, но и расплачиваться с кредиторами. Человек не глухой к голосу совести вынужден искупать коллективную вину, вину за своих сородичей. К коллективной политической ответственности американцев можно отнести сохраняющуюся межра-совую напряженность. С одной стороны, белый американец пользуется плодами американской белой цивилизации, но, с другой, вынужден терпеть неприятности из-за неблаговидных поступков своих предков. И хотя многие вещи искупить невозможно, потому что невозможна никакая компенсация, голос совести побуждает человека делать то, что в его силах.

Ясперс подчеркивал особую важность нравственного покаяния. Как уже говорилось выше, он считал, что именно моральные слабости приводят к жизни уголовную и политическую вину. А они в свою очередь коренятся в исторической традиции народа. Надо полагать, что именно благодаря им стала возможна ментальная катастрофа (по меткому выражению журналиста Александра Сотника[309]), которая постигла народ России в 2014 году.

Бегство от вины

Как уже говорилось ранее, чувство вины крайне неприятно, болезненно, его не хочется чувствовать, признавая себя несовершенным, а хочется убежать от него, переложив вину на кого-нибудь другого. Это подтверждается и историческим опытом. Вот что писали об умонастроении людей в потерпевшей поражение Германии К.-Г. Юнг и К. Ясперс:

«Горизонт сузился. Люди не хотят слышать о виновности, о прошлом, их не заботит мировая история. Они хотят просто перестать страдать, хотят выкарабкаться из нищеты, хотят жить, а не размышлять»[310]. (К. Ясперс)

«Сегодня немцы подобны пьяному человеку, который пробуждается наутро с похмелья. Они не знают, что они делали, и не хотят знать. Существует лишь одно чувство безграничного несчастья. Они предпримут судорожные усилия оправдаться перед лицом обвинений и ненависти окружающего мира, но это будет неверный путь. Искупление, как я уже указывал, лежит только в полном признании своей вины»[311]. (К.-Г. Юнг)

Не удивительно, что и у нашего нынешнего соотечественника, если ему вдруг предложат совершить покаяние, вполне предсказуемо в качестве защиты могут возникнуть следующие вопросы, маскирующиеся под общетеоретические или имеющие вполне личное звучание:

Существует ли коллективная вина и ответственность или это выдумка?

А надо ли российскому народу признавать вину за преступления прошлого? Разве он не был невинной жертвой репрессивной политики государства? Да и было все это уже давно.

Я ничего не знал о преступлениях режима: по Первому каналу, каналу LifeNews и каналу RT об этом ничего не сказали. Разве я виноват?

Почему сейчас я порядочный конформист (бизнесмен, служащий или даже лидер общественного объединения) должен отвечать за то, что когда-то делали или делают в настоящее время политические лидеры и госчиновники? Ведь я просто живу в соответствии с реалиями времени. Более того, в глубине души даже осуждаю многие их действия. Я заслуживаю только уважения! Так что, не смейте обращаться ко мне с этими выдумками!

Можно ли преодолеть прошлое без чувства вины? Разве не достаточно просто сделать выводы?

Почему именно россияне должны каяться? Пусть каются европейцы и американцы? Разве их страны не совершали преступления?

На большинство этих вопросов ответы уже были даны выше. В этих вопросах и утверждениях нет ничего нового, к ним прибегали и немцы, когда хотели ускользнуть от признания своей вины за преступления нацизма.

Что касается аргумента «время было такое!», то конформистскую позицию характеризуют следующие слова К. Ясперса: «Человек терпит политическую реальность как нечто чуждое, он старается перехитрить ее ради своих личных выгод или живет в слепом восторге самопожертвования»[312]. Несмотря на то, что они написаны около 70 лет назад, для нас они звучат вполне современно.

В части 2 уже говорилось, что большая часть наших соотечественников являются конформистами, которые приняли эту жизненную позицию сознательно либо неосознанно. Первые — это часто социально успешные люди, которые в кулуарах говорят «да мы же все понимаем!», подсмеиваются над действиями власти, ее партией «Единая Россия», но беспомощно разводят руками («А что мы можем сделать!»), или думают о том, какую выгоду можно извлечь для себя на гребне существующей конъюнктуры (это обычно успешные бизнесмены и общественные деятели), ведь потом можно будет оправдаться: «время было такое», да и вообще «я не только для себя старался!» О цинизме такой позиции говорила Светлана Алексиевич: «Вот цинизм, что это? Форма защиты. Если говорить даже не о простых людях, а о нынешних профессионалах: они читали одни с нами книжки, поменяйся ситуация, они наденут на себя другую форму мгновенно. У них все есть внутри, для того чтобы надеть другую форму. Поменяется ситуация, какой-нибудь Вацлав Гавел придет, и представьте тогда разговор с таким человеком — почему он делал то, что он делал? Он найдет систему доказательств. Я говорила с одним редактором лукашенковской газеты. И когда он захотел как-то получше выглядеть передо мной, вдруг оказалось, что дела могли быть еще хуже, но он уговорил Лукашенко. А такого-то человека выгнали, но он ему тайком помогал, приплачивал».

Я бы отметил, что такой конформист не только хочет проявлять чудеса приспособляемости, другими словами прогибчивости, и не только не нести ни за что ответственности, но и чувствовать себя достойным, уважаемым другими людьми человеком.

Вторые — люди, как правило, не очень социально успешные и не очень далекие, которые по-детски простодушно верят пропаганде, говорят, что готовы вытерпеть все, и экзальтированно восхищаются величием Президента и страны (ее территориями, количеством населения и природными ресурсами).

Тем не менее, позиция наивного незнания («мы же ничего не знали»), особенно в эпоху интернета, является лживой и не является причиной для извинения. Как известно, в свое время «добропорядочные» немцы оправдывали себя ссылкой на незнание о геноциде евреев. «Велико число утверждающих, что они ничего не знали о том, что происходило тогда, хотя повсюду исчезали евреи и к тому же вряд ли следует предполагать, что пережившие события, происходившие на Востоке, могли все время молчать о том, что не могло не давить на них невыносимым грузом. Можно предположить, что между жестом ни-о-чем-незнания и тупым испуганным равнодушием существует некая пропорциональность. Во всяком случае, последовательные враги национал-социализма обо всем узнали очень рано», — писал по этому поводу Теодор Адорно[313].

Вот как говорит о «незнании» современных россиян писатель Юрий Нестеренко:

«Они не виноваты, говорят нам. Или, в крайнем случае, не так уж виноваты. Их зомбировал телевизор. Они не выродки, не подонки, не злобные горлумы. Они просто не разбираются в политике и не имеют доступа к объективной информации. Или, по крайней мере, не умеют ее искать. Они как дети, не доросшие до свободы и слепо верящие каждому очередному злому кремлевскому отчиму — нельзя же ненавидеть обманутых детей…

Ну, во-первых, дети, которые за столько лет так и не повзрослели, называются олигофренами. Во-вторых, «изрубили эти детки очень многих на котлетки», причем началось это, мягко говоря, задолго и до Путина, и даже до Ленина. В-третьих, доступ к информации у них есть, и кликнуть по ссылке не намного сложнее, чем включить очередного Киселева. Несмотря на все уже принятые меры по удушению интернета в России, даже людям, не умеющим обходить блокировки, все еще доступно достаточно русскоязычных сайтов, дающих реальную информацию. А тем, у кого совсем нет интернета или кто не умеет им пользоваться, звонят и пишут знакомые, родственники, друзья (становящиеся после этого, как правило, бывшими друзьями). Пытаясь объяснить, как обстоят дела на самом деле, и натыкаясь на глухую, непробиваемую стену тупой злобы, ненависти, огульного отрицания и фактов, и логики»[314].

Созвучно с ним высказывается Александр Генис:

«Недавно я прочел статью в «Нью-Йорк таймс». Ее автор со сдержанным, как принято в этой газете, удивлением пишет, что Путин отрицает участие России в украинской войне, но, в сущности, не скрывает его.

Я думаю, потому что не от кого. Не только на Западе в этом никто не сомневается, но и на Востоке таких нет. Все — от Путина <…> до домашней хозяйки — знают, кто воюет в Донбассе. Все знают, кто сбил малайзийский лайнер. Все знают, кто убил Литвиненко. Все знают всё, но мало кто в этом признается, потому что с секретом Полишинеля жить с собою проще, с властью — безопасней, да и с будущим вроде бы не страшно.

Ведь такое уже было. В тот день, когда рухнул коммунизм, исчезли и коммунисты, растворившиеся в толпе возмущенных и обиженных. Но тогда их не очень и искали. В первой эйфории свободы забыли тех, кто все знал, но молчал.

<…>

В тот раз нам сказали, что виноватых, в сущности, не нашлось, потому что было такое время. Но в этот раз номер не пройдет. Нет такого времени, которое обязывает людей закрывать глаза на преступления своей страны. И теперь, когда до правды — один клик на компьютере, уже нельзя будет сказать, что ты не знал, кто сражается в Донбассе, не знал, кто сбил самолет, не знал, кто вновь привел мир на порог войны»[315].

Хотя, безусловно, люди не обязаны быть все время вовлечены в политику, — в спокойные времена есть много других важных и более интересных дел, — но в критические периоды исторического пути страны политическая индифферентность — это гражданское преступление. И, так или иначе, человеку придется нести за него ответственность.

Конечно, совершенно нереалистично ожидать, что основная масса людей, составляющих «путинское большинство» в совокупности с когортой аполитичных конформистов, когда-либо признает свою долю вины за происходящее. Ведь признание своей ответственности предполагает не только способность рационально оценить ситуацию, но и наличие известного мужества. Вот как в социальной сети описывает эволюцию сознания своих родителей один мужчина:

«Касательно сбитого «боинга», мои предки пытались поюзать на себе все «официальные» версии: от украинского истребителя, украинского «БУКа», до запущенно врагами самолета с трупами, дабы обосрать матушку-россию. И да, они не видели ничего особенного, что правдивые официальные версии лились, как говно из засорившегося коллектора.

Сейчас они уже притихли, выбрали такую позицию — погибли люди, не нужно плясать на костях. От нас ничего не зависит и т д и т п. Более чем уверен, что все остальное ватное общество пытается думать именно так».

Но, думаю, мы вполне можем рассчитывать на то, что эту долю ответственности будут осознавать люди, сохранившие гражданскую позицию в нынешнее время, а потомки ныне живущих поколений в будущем дадут адекватную оценку не только действиям правящих элит, но и позиции своих родителей.

И, наконец, последний вопрос: «Почему же это россияне должны каяться, а не другие народы?» Его можно сравнить с аргументом алкоголика, который в ответ на упреки жены в пьянстве отвечает: «А что ты ко мне привязалась? Посмотри, вон наш сосед Вася еще больше чем я пьет!» Безусловно, правительства и граждане других стран тоже совершали преступления. Но это предмет их политической и моральной ответственности. Например, нынешняя межэтническая напряженность в Европе и США является последствием проводимой некогда колониальной политики, рабовладения и притеснения национальных меньшинств. Кроме того, поскольку все страны мира взаимосвязаны между собой, то в установлении диктаторских преступных режимов в отдельных странах есть и вина их ближних и дальних соседей. После победы союзников и падения нацистского режима Ясперс писал об ответственности западных стран по отношению к Германии: «Чтобы немецкая суть не была уничтожена полностью, братским государствам западной ориентации следовало в общеевропейских интересах осуществить это освобождение как можно скорее»[316]. Александр Сотник пишет: «Сам тот факт, что путинский режим долго пользовался благосклонностью Запада, меня все эти годы возмущал.

На Западе — что — не знали, кто такой Путин? Не имели понятия о природе происхождения капиталов членов кооператива «Озеро»? Были не в курсе подробностей отравления Ливиненко и убийства Политковской? Конечно, они были осведомлены. Тем не менее — целовали бандита в десна, протягивали ему руку, улыбались, подписывая договоры о сотрудничестве.»[317]

Однако если мы хотим обновления своего общества и государства, мы должны думать не о чужой, а о своей собственной ответственности.

Выше я говорил об объективной виновности россиян. Но кроме объективной вины, как уже говорилось ранее, существует хорошо знакомая психотерапевтам невротическая вина. Это одно из чувств, которое препятствует принятию своей реальной виновности. Как это ни печально, за псевдопатриотической позой и известными агрессивными оскорбительными выкриками в адрес западных стран стоит исторически сложившийся комплекс неполноценности, в котором «патриотически» настроенному россиянину трудно признаться даже самому себе. Начиная с 18 века, когда Россия благодаря Петру 1 открылась Европе, ее жители испытывали по отношению к ней комплекс периферийности, или провинциальности. Это можно сравнить с амбивалентными чувствами сестры, которая живет в деревне к сестре, живущей в городе. С одной стороны, она завидует и восхищается ее нарядами и городскими манерами, с другой, чувствует возмущение: «А чем она лучше меня?» Эта амбивалентность сохранялась и в Советском союзе: с одной стороны советский человек искренне критиковал язвы капитализма и реакционный путь развития западных государств, с другой, каждый средний старшеклассник или студент (конечно же, одновременно с тем, бывший идеологически подкованным и являвшийся комсомольцем) мечтал о настоящих американских джинсах. А для взрослого было счастьем приобрести любую импортную вещь, ради чего он был готов часами стоять в очередях. Считалось, что она заведомо лучше отечественной. Хотя, впрочем, так оно и было.

Чувство ущербности болезненно и требует психологической компенсации, а невротическая вина не разрешает признаться в своих слабых сторонах и ответственности за них и требует во что бы то не стало доказать свое превосходство. Из этой ситуации два выхода: либо признаться себе в своих реальных ограничениях и стараться перенять у Другого лучшее из того, чем он обладает, либо замкнуться в себе и пытаться убеждать себя и окружающих в том, что ты и так лучше всех. Во втором случае вместо того, чтобы брать пример с лучшего, что есть в Другом, и работать над собой, субъект начинает искать в этом Другом недостатки, а свои изъяны выставлять как достоинства. Собственно к этому способу и прибегает современный средний российский обыватель при серьезной помощи официальной пропаганды. Например, уважение к правам личности можно выдать за фальшь и попустительство, а мракобесие и необразованность за «высокую духовность» и «традиционные ценности». Это можно сравнить с тем, что человек имеющий горб, чтобы избежать чувства неловкости и смущения, начинает гордиться им, говорить, что этот горб оттеняет его уникальность и особый путь развития, и с его помощью даже можно зарабатывать деньги в цирке. Кроме того, есть много людей, у которых горбы еще больше и именно с ними нужно дружить и налаживать партнерские отношения.

Признать свою виновность, это значит признать, в том числе то, что мы опять отстаем от западного мира, причем в результате своих собственных действий. А делать это эмоционально неприятно. Гордость не позволяет. Проще оглянуться на азиатские диктатуры и сказать: «Да мы такие не одни, мы даже лучше их!» — и для пущей демонстрации своей независимости от Запада блокировать интернет ресурсы и совершать ритуальное сожжение продуктов. Самоочевидно, что такая отгороженность нации от прогрессивной части человечества весьма на руку недобросовестным правителям.

Возникает вопрос, а чем же собственно может гордиться рядовой россиянин, кроме того, что его страна одна из самых больших по территории и количеству природных ресурсов, а к тому же и обладательница ядерного оружия? Чем он может компенсировать невротическое чувство неполноценности? Вот тут-то ему и приходит на «выручку» имперский миф, надежно запечатлённый в коллективной сознательной и бессознательной памяти. Как говорит Борис Дубин относительно менталитета российского народа:

«Самая болезненная точка — это самоопределение русского как державного. Россия должна быть великой державой, великая держава — это та, которой боятся. Если уважают, тоже неплохо, но лучше, чтобы боялись. Мы с коллегами всегда описывали комплекс „особого пути“ России как компенсаторный. С хозяйством плохо, сами ничего всерьез изменить не можем, власти обкрадывают налево и направо — компенсация за эти вещи выражается в поддержке „особого пути“, на котором Россия якобы всегда и становилась великой. На самом деле Россия становилась великой именно тогда, когда выходила на общий путь с большей частью мира, находила общие ориентиры. Но компенсаторика побеждает, и в итоге людям нравится, что Россия ухитрилась поставить на голову весь мир. О чем еще может мечтать хулиган во дворе? Чтобы все вокруг боялись. Маленькой репетицией всего этого — гордости, своего пути — была Олимпиада. Она власть очень укрепила»[318].

Между тем, время идет, и пока россиянин пытается невротическими способами справиться с невротической виной, его реальная вина усугубляется — ведь теперь придется отвечать не только за коммунистическое прошлое, но и за то, что он позволил прийти к власти нынешнему олигархически-клептократи-ческому авторитарному режиму и за его внутриполитические и военные преступления.